между знаков

Се Ляню казалось, что он больше не способен любить. Его сердце, истерзанное за годы рядом с тем человеком, чьё имя он даже вспоминать не хотел, не готово было вновь биться чаще ради кого-то. Во рту появился горький привкус от мимолётом пролетевший мысли: «А ведь очень обидно, что тот, кого он любил всем сердцем, ради кого был готов спуститься в преисподнюю или выйти без скафандра в открытый космос, меньше всего достоин был такой любви». Но сколько бы он ни старался, выкинуть из головы образ, голос, мысли, озвученные тем человеком, он не мог. - Текст – это культурная категория, поскольку основными функциями культуры, являются мнемоническая, коммуникативная и креативная. – мягкий голос преподавателя мог бы быть убаюкивающим, если бы не зоркий взгляд, который он, точно стрелы, метал по аудитории, с точностью пронзая юные сердца. - Культура – это коллективная память, текст, состоящий из множества текстов. И важно, чтобы эти тексты передавались и воспроизводились, постоянно изменяясь. Текстом может быть все что угодно – и маленький фрагмент, и целая книга, и жизнь человека, и его поведение, и даже сама история… Давайте разберём на примере. Вот вы, да-да, вы… - взгляд-стрела впервые пронзил Се Ляня. Лучше бы удар был смертельным. Женский голос из динамика объявил станцию и Се Лянь вынырнул из своих мыслей. Выходить ему было на следующей. В попытках найти в кармане телефон, парень окинул взглядом вагон, на секунду зацепившись за что-то красное. Среди тёмных пуховиков, кое-где разбавленных серым и бежевым, ярко алый всполох горел пламенем, завораживал словно огонь и притягивал как пожар. Всё есть знак – связующее звено между означаемым и означающим. Красное пятно на чёрном – знак. Означающее – кусок красной ткани, непонятно как затесавшейся в чей-то зимний гардероб. Означаемое – новогоднее настроение, желание привлечь внимание или страсть, любовь к красному или же самовыражение, а, может, намёк на кровь и боль. Кто знает… А может, это просто вещь и ничего более. Но ведь она была выбрана среди тысяч других и надета именно сегодня. Се Лянь, наконец, поднял глаза с красного пятна и тут же встретился взглядом с чужим чернющим взглядом. Сердце ухнуло и тут же разлетелось искрами дрожи, на которую мгновением ранее оно было не способно, разум же отринул всю рациональность и кричал: «Беги!». Теперь Се Лянь вспомнил ещё одну коннотацию: красный равно опасность. Название станции из динамика прозвучало стартовым свистком. Сорвавшись с места, Се Лянь бросился на выход – по платформе до дверей станции, направо по подземному переходу, затем налево по лестнице вверх, подальше от давящих стен и низких потолков предконечной станции столичного метро. К кажущемуся спасению. К свету. К воздуху. Миновав последние двери, Се Лянь вновь оказался перед стеной. Непроглядно-белая метель с редкими вспышками тут и там сверкающих гирлянд разделяла его с домом. Неуютное, но привычное тепло маленькой квартиры звало и манило безопасным одиночеством, но холодные удары ветра и снега, бьющего прямо в глаза, не давали так просто оказаться там. - Можно? – лёгкий и на удивление почти вежливый толчок дверей в спину напомнил Се Ляню, что он всё ещё стоит на ступенях станции и мешает другим выходить. Отступив шаг от дверей, парень хотел было уйти, как среди размытых за стеклом силуэтов вновь увидел красный всполох: «Опасность, беги!». Сердце снова ухнуло, а ноги сами понесли прямиком в белоснежную стену навстречу ветру и метели. Се Лянь едва сделал десяток шагов, а сердце колотилось словно после сверхмарафона. На сетчатке глаз горело выжженным красное пятно и тот взгляд единственного угольно-чёрного глаза. Любой текст состоит из набора знаков, который должен быть считан, осмыслен и понят. Текст улиц, невероятно насыщенный с его бесконечными разделениями пространства на пешеходные и проезжие зоны, дроблением зданий на вывески, двери и окна, измельчённый гирляндами и ёлочными игрушками, интуитивно понятен каждому жителю города. Крохотный текст из красного пятна и жгущего взгляда был непонятен. Был ли он текстом вообще? В знаки текста смысл должен быть изначально заложен. Прекрасный пейзаж нетронутой природы текстом не является, так как не несёт в себе зерна разума. Закладывался ли смысл в тот взгляд или Се Лянь, обладатель расшатанных нервов и сверхчувствительной интуиции сам себя накрутил? Бьющееся на пределе возможного сердце, невидящие, застланные снегом глаза, кричавший об опасности воспалённый разум и услужливо молчащая интуиция лишали возможности ориентироваться в пространстве. Десяток шагов, одиннадцатый неверный – лёд и ботинки из местного магазина со смешными ценами – Се Лянь лежит на спине, а метель теперь беснуется где-то над ним. Знаки и их посредническая роль показались огромной глупостью, когда левую ногу пронзила острая боль. Мысль осталась лишь одна: «Хорошо, что некому покупать подарки, больничный ведь никто не оплатит». А за ней пришла другая: «Может, остаться лежать так? Чтобы уснуть после смены хватит и десяти минут, а потом ещё пара часов и всё земное перестанет существовать». Чёртовы знаки. На билборде, свет которого пробивал даже стену метели, контакты адвокатской конторы и символ якобы существующей справедливости - весы. Се Лянь, лежащий на льду взвешивал свою жизнь: на одной чаше его разодранное в клочья сердце, на второй едва-едва бурлящая на топливе из упрямства и родительских надежд жизнь. И отдельно от этого всего его тело, пульсирующее болью, окруженное метелью и желающее-нежелающее подниматься. Будто самоубийство – это выбор между жизнью и смертью, борьбой и её окончанием. Нет, это выбор между борьбой в жизни, окончательным поражением в смерти и окончательной победой в ней же. Ей-богу, нужно изобрести весы с тремя чашами для недвузначных вещей. - Вы в порядке? Нет, не в порядке. Я изобретаю весы и хочу остаться на этом идеально раскатанном льду навсегда. Вмёрзнуть в него и стать частью текста улицы, интуитивно понятным, легкочитаемым, но невидимым, если не всмотреться. - Да, в… - не успел сказать Се Лянь, как рука в чёрной перчатке с узором из красных молний оказалась совсем рядом с его предплечьем. Снова красный. Взгляд чуть выше – тот же красный, оказывается, шарф. Рука не прикладывала усилий, в попытках поднять. Непрошенно, но ненавязчиво предложенная опора. – Спасибо. Ох… - снова чуть не упал, попытавшись наступить на левую ногу. - Вам нужно в травмпункт. – не вопрос. Незнакомец крепко держал за предплечье, а Се Лянь пошатывался на ветру и скользкой поверхности. Ему не хотелось в травмпункт, но от боли начинало подташнивать. Он ненавидел такие ситуации. Чувство беспомощности, от которого он так долго бежал, дрессировал и воспитывал себя, чтобы никогда больше не попасться на обаяние чужого «я помогу тебе», вызывало дрожь и ужас. Он снова провалился. Тогда он сам был виноват. Он знал, что тот преподаватель, молодой доцент на факультете культурологии, женат. Знал, что его дочке едва-едва исполнилось два. Но он продолжал смотреть, слушать, внимать. Он посещал все конференции, где был он. Делал доклады и писал статьи в соавторстве. Выбрал его научным руководителем и посещал все неформальные встречи на кафедре. Оправдываясь своим стремлением к знаниям, к диплому, к планам на дальнейшую научную карьеру, Се Лянь оправдывал своё желание находиться рядом, но всё же он знал, почему всё это. Знал, но позволял себе оставаться наедине. Знал, но принимал на веру «Правки лучше обсудить лично», хотя потом эти правки всё равно присылались в текстовом формате, а лично они обсуждали всё, что угодно, но не правки. Знал, но до дрожи ждал каждого замечания, взгляда или просто намёка на взгляд в свой адрес. - У тебя внешность толкиеновского эльфа и тысячелетнее одиночество во взгляде. – на такие слова можно было повестись лишь когда тебе семнадцать, и ты восхищённый первокурсник. Се Лянь знал и понимал всё уже тогда. Так почему? Почему он продолжал восхищаться, смотреть благоговейно, позволять так многое? «Доктор, вы никогда не были тринадцатилетней девочкой» - сказала Сесилия после первой попытки самоубийства, а потом спрыгнула со второго этажа грудью на острый штырь изгороди. Вот и Се Лянь до этого не был семнадцатилетним студентом-первокурсником-геем-влюбленным-в-преподавателя. Се Лянь уже давно не был тем восторженным подростком, но он снова шёл за тем, кто протянул ему руку помощи. Вернее даже не так: тем, кто закинул его руку себе на плечо и обнял за талию, позволяя опереться всем весом тела. Тем, чьи черты лица поразили красотой при одном мимолётном взгляде там, в метро. Тем, кто посадил его в неизвестно откуда взявшееся такси и молчал всю дорогу. Наверное, Се Лянь должен был уже научиться понимать, когда в его жизни что-то идёт не так, однако каждый раз находились какие-то причины. От резкой до головокружения боли в ноге или от потрясения красотой незнакомца, он не сразу заметил отсутствие очередей, удивительную вежливость и доброжелательные улыбки персонала. Хорошее отношение легко не заметить, плохое же чувствуется сразу. Только лишь на второй раз в кабинете травматолога, уже запакованный по колено в гипс, Се Лянь вдруг встрепенулся и понял, что находится в одной из самых известных частных клиник города. Сеть с голубой эмблемой, славящаяся прекрасными специалистами и огромным ценником. - Перелом пятой плюсневой кости со смещением. – доктор вздохнул, будто набираясь сил. – И хуже всего, что площадь перелома большая. Кость сломалась вдоль по диагонали, смотрите. – он повернул экран к Се Ляню и ручкой указал на место. Белый кости его стопы на синем фоне, одна будто пронзённая молнией ровно посередине. – По-хорошему, вам нужно ложиться на операцию. - Операцию? – глупо переспросил Се Лянь, уже подсчитывающий во сколько ему обойдётся приём и все сопутствующие процедуры здесь. - Да. Вам вставят пластину, которая будет скреплять кость, пока она не срастётся. Если оставить всё как есть, - тут доктор кивнул на гипс. – кость, конечно, срастётся, но никто не даст гарантии, что срастётся она правильно и не будет болеть после. Молчание затянулось. - Эта операция несложная, меньше часа, и её можно сделать бесплатно. Мы отдадим вам снимок, и вы можете обратиться с ним в любую поликлинику. - Спасибо. – Се Лянь выдохнул, хотя бы ему не предложили лечь под нож сейчас. На выходе из клиники незнакомец уже поджидал Се Ляня с купленными здесь же костылями. - Сколько я вам должен? – Се Лянь одновременно и был благодарен незнакомцу за помощь, и злился на него. Да, у него есть небольшая сумма из отложенного, однако он не хотел её тратить на такую ерунду, как собственное здоровье. - Нисколько, это ведь я вас сюда привёз. – теперь, наконец, Се Лянь смог расслышать голос незнакомца без преграды в виде шарфа и заглушающего ветра. – Мне показалось, что так будет лучше. - Спасибо. – хотя бы из вежливости стоило поспорить, настоять на том, чтобы отдать деньги, или хотя бы предложить посидеть где-нибудь за кофе, однако сил на вежливость не осталось. - Позвольте мне проводить вас до дома, так мне будет спокойнее. – незнакомец кивнул в сторону выхода и Се Лянь пошёл за ним. Уже в такси он задал вопрос, который, опять же хотя бы из вежливости, должен был задать ещё двумя часами ранее: - Как вас зовут? - Хуа Чэн.

***

Вообще, забавно, как тонко чувствующая натура, привыкшая считывать тексты культуры, разбираться в литературе и живописи, с трудом могла разобрать обычный буквенный текст медицинского заключения. Персональные данные Се Ляня. Его возраст, хронические заболевания и аллергии. Перелом пятой плюсневой кости со смещением – это понятно. Далее набор букв и цифр, по всей видимости, из кодификатора заболеваний. Много строчек, из которых никак не складывался ответ на вопрос: почему он должен был ложиться на операцию? Почему крохотная косточка, так неудачно сломанная наискось, не может срастись сама? На второй день после встречи с незнакомцем-Хуа Чэном Се Лянь, упаковав травмированную ногу в шерстяной носок, всё же дохромал до обычной государственной поликлиники в надежде, что там уж, не желая заниматься ещё одной жертвой зимнего гололёда, его развернут и пошлют домой отлежаться три недели, как и полагается при переломе или хотя бы на то, что он упадёт ещё раз и теперь уж точно окончательно. Но до поликлиники он добрался без происшествий. Врач выдал тот же вердикт: необходимо ставить штифт. Собирая вещи в больницу, Се Лянь прыгал по квартире, попутно пытаясь просчитать, на сколько хватит запаса его финансов. Хоть работодатель ничего напрямую ему и не сказал, однако Се Лянь понимал, что его отсутствие в разгар сезона не останется прощённым. Да и бегать целыми днями после операции он вряд ли сможет. При должной экономии на пару месяцев должно хватить. Телефон в кармане завибрировал именем «Хуа Чэн»: - Здравствуйте. Хотел спросить, как вы себя чувствуете? – голос звучал иначе, чем вживую, чуть более механически, менее таинственно. Знак – вопрос. Означающее – забота. Означаемое? Неудачником, почти безработным, идиотом, испуганным, влюбленным. - Всё в порядке, спасибо. – Се Ляню нравилась фраза «в порядке», ничего, по сути, не отражающая, но дающая простор для интерпретаций. - Завтра я буду в вашем районе, могу завести продукты, если нужно. – на секунду Се Ляню показалось, что в голосе промелькнула просьба. - Не нужно, спасибо. - Может быть, нужна ещё какая-то помощь? Помощь. - Нет, спасибо. - Хорошо. Если что-то будет нужно, звоните, буду рад вам помочь. – Хуа Чэн помедлил несколько мгновений перед тем, как сбросить звонок, а Се Лянь, обессилев, опустился на диван. Пустая, тихая квартира, казавшаяся раньше убежищем от всего мира, показалась вдруг враждебной и холодной, будто стены вытягивали тепло из измученного тела и отбирали последние крохи радости. Се Лянь понимал, что не он был виноват в той ситуации, но всё же не мог себя не винить в ней. Ему не следовало оставаться с преподавателем наедине после общекафедральной предновогодней попойки, не следовало, прикрывшись парой выпитых бокалов шампанского, заигрывать будто бы в шутку. И ему следовало оттолкнуть его тогда, у раковины мужского туалета, где они мыли бокалы, не позволять этого объятия мокрыми и холодными руками. Но он позволил этому произойти. Как потом позволил оказывать себе помощь – по большей части ненужную, но регулярно предлагаемую. Закрыть семестр автоматом, не сдавать курсовую, которую с лёгкостью написал бы за пару недель, не делать доклад, который сделать было даже интересно. Отказаться принимать помощь значило бы обидеть, предать чужие добрые намерения, не принять подарка любимого человека. Подарок ведь знак внимания. Вещь, о которой нельзя попросить, ведь тогда из знака внимания и симпатии он превратится в подачку. Тихо выругавшись, чтобы хоть как-то разбавить тишину, Се Лянь встал и допрыгал до подоконника, на котором стояла маленькая свеча с каким-то сладким ароматом. Щелчок зажигалки – и маленькое пламя загорелось. Как и когда-то для человеческих прапредков огонь стал символом безопасности, охраняющим пещеру от диких зверей, также и сейчас крохотное пламя разгоняло враждебность квартиры, возвращая ей жизненно необходимое тепло. Глядя на плавящийся красный воск, Се Лянь невольно вспомнил такой же красный шарф и красные же молнии на перчатках. Может, ему стоило быть чуть менее холодным с тем, кто и правда помог ему тогда, когда это действительно было нужно, и готов был помочь ещё раз? В конце концов, в этот раз он ведь не сам попросил об этом. Хотя он и раньше не просил… Через два дня, лёжа на больничной койке, Се Лянь уже в тысячный раз разблокировал экран телефона, глядя на контакт «Хуа Чэн». Ему до дрожи хотелось услышать его голос, сказать… А что, собственно, говорить? я в больнице сегодня операция мне больше некому позвонить за мной никак не приходят я хочу есть мне страшно. я не хочу быть один Заблокировав телефон, Се Лянь лег на кровати, вытянув ноги, гипс он снял ещё вчера. Очередной врач подтвердил, что операция пустяковая, делать её будут под спинальной анестезией, так что он даже сознание не потеряет. Хотя сейчас Се Лянь предпочёл бы именно что потерять сознание. - Се Лянь? Пройдёмте в операционную. – молоденькая медсестра улыбалась, а каждый её шаг сопровождался неприятным скрипом резиновых кроксов. Как-то даже смешно добираться в операционную на своих двоих, которые от страха подкашиваются несмотря на подпорки-костыли. Всё ещё улыбаясь, медсестра открыла дверь и жестом пригласила войти, сама оставаясь снаружи. Яркий свет ослепил Се Ляня, чьи-то руки сняли с него пижаму, другие руки надели и завязали сзади больничную рубашку, чей-то голос позвал за собой. И вот Се Лянь сидит на операционном столе, медсёстры крутятся вокруг, смеются, обсуждают планы на Новый год. Одна из них, будто вспомнив о пациенте, обратилась к нему: - А ты, дорогой, что планируешь делать? – пожилая и полная женщина, с могучей грудью, которая, казалась, не вмещалась в халат, подмигнула ему. - Ещё не знаю. – Се Лянь хотел было улыбнуться, но лицо будто свело судорогой. - Ну да, вы, молодёжь, так далеко планы не строите. – женщина рассмеялась низким, приятным смехом. Всем своим видом она была похожа на курицу-наседку, которая ходит, переваливаясь, и следит за единственным цыплёнком-пациентом. – А ты чего дрожишь, боишься? Не переживай, сейчас тебя подлатаем, будешь как новенький бегать. Она болтала ещё что-то утешающее, когда дверь операционной открылась, вошла ещё одна женщина с макияжем в стиле гламура нулевых. Оранжевое лицо растянулось в кошмарной ярко-розовой улыбке: - Здравствуйте, я анестезиолог. – она подошла к шкафу и, звеня там чем-то, продолжала говорить. – Подтяните колени к себе и обнимите их руками. Да, вот так. Сидите неподвижно, укол будет жечь первые несколько секунд. Знак-укол действительно оказался до невозможности болезненным означающим. Се Лянь, сжав зубы, терпел, чтобы не простонать, ему казалось, что в его позвоночник заползла сколопендра и теперь ползает там, извиваясь и задевая все нервные окончания на своём пути, но ясно дающая прочувствовать своё ненавистное означаемое – жизнь. Когда ему казалось, что больше он не выдержит, от поясницы вниз вдруг пробежал лёгкий холодок и боль отступила. - Ну вот и всё. – медсестра-наседка заботливо помогла Се Ляню лечь на стол, а затем ловким, давно отработанным движением ввела ему в вену иглу капельницы. – Если почувствуешь тошноту или головокружение, говори сразу. Она отошла, громким голосом зовя кого-то, а Се Лянь, оставшийся один, из последних сил боролся с паникой. Наверное, именно так чувствует себя мясо, забытое в холодильнике, или труп в морге. На секунду Се Лянь представил себя неопознанным телом – без опознавательных знаков в виде татуировок или шрамов, даже без собственной одежды, если не считать трусов, подобные которым носит добрая половина мужского населения страны. Палата с его вещами и документами, личные данные в медицинской книжке – всё это существовало где-то далеко, в другой вселенной за пределами операционной, а он же был здесь, на столе, холодный и неподвижный. Больше не к чему стремиться, не о чем беспокоиться, нечего ждать, не к кому спешить. Огонёк шарфа снова мелькнул в воспоминаниях. Стало ещё холоднее. Может быть, прошло несколько секунд, а может, целая вечность, женщина-наседка, наконец, вернулась. Она стала устанавливать ширмочку на уровне пояса Се Ляня и ненароком коснулась его своей мягкой и пухлой рукой. Знак – прикосновение. «Тёплая как печка.» - означающее – тепло. «Как же хочется прижаться к ней и расплакаться» - означаемое – мама. - «И чтобы она обняла, пожалела, погладила по голове.» Но мамы давно нет. Нет его опоры, нет поддержки, нет тепла. Он пытался вспомнить, как давно обнимал кого-то, но кроме бесчувственных рукопожатий с коллегами из недавнего прошлого на ум ничего не приходило, а копать дальше он боялся, зная, кто именно ждёт его в глубине воспоминаний - Чувствуешь? – сухой, непонятно когда оказавшийся рядом, мужской голос прозвучал почти резко. Он ещё раз ударил чем-то по ноге Се Ляня и повторил вопрос. - Нет. Операция началась. Се Лянь пытался понять, чувствует ли он хоть что-то в своих ногах, но было непонятно. Боли он точно не чувствовал, однако какие-то отзвуки прикосновений до него доносились, но он не был уверен, связаны ли они были с тактильными ощущениями или же это его мозг достраивал картину, глядя на движения теней за ширмой. Раздался противный гул дрели и Се Лянь почувствовал вибрацию, сотрясающую весь его скелет. - Голова кружится... – едва смог прошептать он, повернувшись к медсестре-наседке. Что именно дальше происходило, он не помнил, но противный скрежет от сверления костей исчез, сознание вернулось уже в тишину. - Как ты? – ставший уже почти родным голос заботливой медсестры не звучал обеспокоенно. Удовлетворённо кивнув на ответ Се Ляня, она сжала его руку в ободряющем жесте. – Уже почти всё, зашивают. Десятью минутами позже операция завершилась. К операционному столу подвезли каталку, на которую Се Лянь, несмотря на дрожащее тело и отнявшиеся ноги, перелез-перекатился почти сам, и медсёстры повезли его в палату. Он был рад, что всё закончилось, что он остался жив, что… А дальше сознание уплыло. Сон, навеянный коктейлем из волнения и препарата, был тяжёлым. Где-то на грани сознания Се Лянь понимал, что он спит и уже просыпается, но всё ещё окутанный наркозной пеленой мозг воспринимал окружающие звуки и перерабатывал их в его личный персональный кошмар. Он снова лежал в снегу. Метель, билборд с весами и рука помощи-смерти, не та в чёрно-красной перчатке, а белая кисть с сухой кожей, прошитой венами. - Тебе нужна помощь. Не вопрос и не предложение. Приказ. Сказанное – знак. Помощь – означающее. Означаемое же – контроль. - Нет! Нет! Нет! – Се Лянь кричал, но слова выходили изо рта лишь беззвучным паром, который тут же рассыпался на ветру и терялся в круговерти хлопьев снега. Рука сжала его предплечье и потащила, переместила, телепортировала на больничную койку. Тело Се Ляня было парализовано, он не мог пошевелиться, лишь с ужасом смотрел в стальные серые глаза напротив и чувствовал на руке железную хватку. Непрошенная, ненужная помощь – снова; причинённое добро-зло, погружающее в тотальную беспомощность, постепенно разрушающее едва сформировавшуюся личность, разучивающее – от слова «разучиться» - решать проблемы, сопротивляться, принимать решения и даже думать. - Какой же ты неблагодарный. – голос бил по вискам, разливался по телу, замедляя сердцебиение и загущая кровь. Се Лянь попробовал закричать, но голосовые связки не поддавались, только невнятный стон вырвался и разбился о стены палаты. - Бессердечная тварь. – такая знакомая насмешка, но такие непривычные слова. Он никогда не ругался, не говорил напрямую, только лишь интонацией выдавая имеющееся в виду, намекал, не давая схватить и уличить в истинном смысле. Хватка на предплечье осталась, будто впечатавшись в кожу, но белые, шелушащиеся от сухости руки, переместились на грудную клетку Се Ляня и ласково, почти по-отечески погладили её через операционную рубашку. – Может, у тебя действительно нет сердца? – пальцы вонзились в кожу, будто бы желая раздвинуть рёбра, сломать последний щит между нежным органом и суровым миром. Се Лянь взвыл от фантомной боли, и его собственный полу-стон, полу-мычание, слышимые будто бы со стороны, вырвали его, наконец, из плена кошмара. Осталось лишь слабое тело, с отвратительным покалыванием в ногах, лежащее в мокрых от пота простынях. - Что, красотка какая-то снилась? – дедушка на соседней койке, сломавший шейку бедра по какой-то нелепой случайности, понимающе хихикнул. – И что ж она с тобой вытворяла? Да, было дело лет сорок назад… Тихий, чуть скрипучий голос старика успокаивал Се Ляня, хотя он и не вслушивался в его рассказ.

***

Следующие два дня прошли будто бы в тумане. Врач, заходивший на вечерний осмотр сразу после операции, обещал, что головокружение и тошнота при попытке встать должны пройти к следующему утру. Однако ни на следующий, ни ещё через день, самочувствие Се Ляня не улучшилось. Пятнадцать метров, которые разделяли его палату с туалетом, он мог преодолеть лишь с тремя остановками. Первые два метра – нормально, на третьем начиналось головокружение, к четвёртому темнело в глазах, а на пятом нужно было сесть и отдышаться. Лечащий врач лишь развёл руками: - Индивидуальная реакция, бывает. Пей больше воды и зелёного чая, - рекомендация звучала абсурдно, учитывая, каких сложностей стоило дойти до уборной. – пройдёт через недельку. А ещё через день его срочно выписали. Без предупреждения и без права на возражения – мест в больнице нет, а пациенты всё пребывают. Сидя на скамейке возле своей палаты, Се Лянь теребил в одной руке ремешок от сумки, а в другой вертел телефон. он не сможет дойти сам как бы ни старался сейчас его предел – три метра нужно позвонить попросить о помощи Сделав глубокий вдох, Се Лянь снимает блокировку и заходит в контакты. Первый в списке тот, кого он точно не будет просить. Тот, из-за которого он и боится сейчас позвонить хоть кому-нибудь. Долгий взгляд – и палец аккуратно смахивает вверх, медленно пролистывая список абонентов. Бесконечные однокурсники, другие преподаватели, какие-то давно забытые знакомы… Последнее имя в списке – Хуа Чэн. Долгие гудки – означающее. Знак – звонок. Означаемое? - Здравствуйте. – низкий голос на другом конце связи. - Здравствуйте, это Се Лянь. – неловкое молчание. - Как вы себя чувствуете? – участливый вопрос. Означаемое – вежливость? - Я… - «в порядке»? Нет, совсем нет. – Я в больнице. Мне сделали операцию и сегодня выписывают. Можно попросить вас встретить меня? - Во сколько? – короткий, конкретный вопрос. - Сейчас... – Се Лянь в страхе зажмурился и судорожно выдохнул. - Хорошо. Скидывайте адрес. – Хуа Чэн сбросил звонок. Так просто. Хуа Чэн прибыл через полчаса. Се Лянь увидел его сразу же – белый больничный халат, накинутый на плечи, не мог потушить огня винно-красной рубашки под ней. Пожар, начавшийся у лифтов в конце коридора, разгорался-приближался, опаляя жаром лицо Се Ляня. - Вы готовы? – пожар остановился в двух шагах. Се Ляню оставалось разве что кивнуть. Хуа Чэн взял его сумку и протянул руку, предлагая опору. - Я постараюсь сам. - Хорошо. Се Лянь шёл медленно, стараясь дышать глубоко, будто это могло спасти его от внезапных осложнений. Хуа Чэн шёл рядом, будто бы спокойный, но Се Лянь кожей чувствовал, что тот внимательно следит за ним. Может быть, осложнения стали отступать спустя три дня, а может, присутствие Хуа Чэна на него так повлияло, но Се Лянь смог сам дойти до лифта, сам зайти, спуститься и выйти из него. На мгновение он даже порадовался, что его самочувствие улучшилось, однако на подходе к гардеробу уже знакомое головокружение и подступающая темнота выбили всю радость. - Мне нужно присесть. – вместо ответа Се Лянь почувствовал, как его свободную от костыля руку аккуратно охватывают чужие пальцы, а чужая воля мягко, но уверенно ведёт, даёт направление, усаживает на жёсткую больничную скамейку. Снова Се Лянь позволил кому-то вести себя. Страшно. Выбора нет. Он чувствует чужую обеспокоенность и свою обязанность сказать хоть что-то. – Всё в порядке, сейчас пройдёт. - Давайте я пока схожу за вещами. – Хуа Чэн явно хочет что-то спросить, но молчит. Он приходит спустя несколько минут с пуховиком в руках. Зрение Се Ляня прояснилось, а сквозняковый холод первого этажа немного остудил пыл от пожара. - Извините, что побеспокоил вас. Это последствия наркоза, они скоро пройдут, но я не справился бы сам. – признание собственного поражения. Это глупость или честность? - Не о чем беспокоиться. – Хуа Чэн впервые улыбнулся. – Я же говорил, что вы можете звонить в любое время. - Со мной можно на ты. – как-то невпопад выпалил Се Лянь и тут же снова покраснел. - Со мной тоже. – Хуа Чэн мягко рассмеялся. Уже сидя в машине в отодвинутом на максимум переднем сиденье, Се Лянь впервые позволил себе рассматривать Хуа Чэна. Красивый. Его профиль был словно графичная картинка – острая линия подбородка, точёная скула, прямой нос и ремешок глазной повязки, рассекающий белую кожу на виске и теряющийся где-то в чёрных словно безлунная ночь волосах. Что с ним случилось? В зеркале заднего вида глаза Се Ляня встретились с чёрным взглядом Хуа Чэна, и парень понял, что был пойман за рассматриванием. Не зная, что делать, он неловко улыбнулся и хотел было отвернуться. - Детская глупость. Подрался неудачно. – ответил Хуа Чэн на незаданный вопрос. Наверное, Се Ляню должно было стать неудобно или стыдно, но фраза была сказана таким тоном, словно это был пустяк, не стоящий внимания. Снова так просто. Добравшись до квартиры, Се Лянь едва мог найти в себе силы снять куртку, и рухнул на диван. Сердце билось тяжело и болезненно, холодный пот стекал по спине. Хуа Чэн зашёл следом, поставил сумку около дивана, подобрал брошенную куртку и аккуратно повесил её в прихожей. - Ты не против, если я сейчас схожу в магазин за продуктами и приготовлю тебе еды на пару дней? – странная интонация послышалась Се Ляню в этой фразе, будто Хуа Чэн не делает ему одолжение, а просит об одолжении. - Ты и так сильно мне помог… - урчащий желудок Се Ляня несколько убавил его пыл в отказе. - Мне правда несложно. – интонация ненастойчивая, мягкая, позволяющая отказаться от предложенной помощи. - Я буду тебе очень благодарен. Для Се Ляня, задремавшего на диване, Хуа Чэн вернулся мгновенно. В первую секунду парень испугался, услышав тихое шуршание от чужого присутствия на кухне, однако быстро вспомнил, что происходит. Лежа на диване, он прислушивался к ощущениям своего тела – пока лежит, он почти здоров, но стоит встать, его ведёт словно пьяного. Помимо еды, больше всего ему хотелось в душ – всем своим немощным телом под горячую воду. Больничный быт с его ледяными умываниями и обтиранием мокрым холодным полотенцем как единственной возможностью хоть как-то соблюдать гигиену, порядком надоел. - Я хочу в душ… - опираясь на костыль, Се Лянь доплёлся до кухни. – Я оставлю дверь приоткрытой на всякий случай… - Хорошо. – Хуа Чэн, стоял у плиты, помешивая что-то булькающее. Снова начиналось всё хорошо. Се Лянь аккуратно присев на бортик, смог осторожно повернуться и перекинуть ноги в ванную, а затем сесть в ней. Оперированную ногу он оставил на бортике, чтоб не намочить. Горячая вода показалась ему райским удовольствием, будто весь ужас больницы, страх операции и дурные мысли стекали в канализацию вместе с пеной от шампуня и геля для душа. Забывшись на несколько минут, он просто сидел и наслаждался теплом и ощущением чистоты. Смыв остатки пены, он снова сел на бортик и подождал, пока сойдёт вода, чтобы опустить травмированную ногу. Голова уже сильно плыла, пульс бил в висках. Потянувшись к полотенцу, он наскоро промокнул тело, а потом постарался вылезти тем же путём, что и залез – сев на бортик, но при малейшей попытке двинуться его бёдра поехали по мокрому акриловому покрытию. Се Лянь успел упереться ладонью в противоположную стену, благо, что размеры крохотной ванной комнаты это позволяли, но вот выбраться из этого положения… Зачем он вообще это затеял? Впрочем, вспоминая запах пота и лекарств, исходивший от него, он даже будто бы и не жалел. Только лишь сгорал от стыда от предстоящей очередной просьбы. Кое-как накинув полотенце на бёдра, он вполголоса позвал Хуа Чэна. Тот подошёл к двери, мгновение помедлил, а затем открыл её. Быстро оценив обстановку, он обнял Се Ляня под лопатки, возвращая в сидячее положение и невесомым движением, почти не касаясь кожи, обернул полотенце вокруг бёдер. Се Лянь попытался было встать, но Хуа Чэн тихим уверенным голосом попросил: - Позволь мне. – и дождавшись утвердительного кивка, продел вторую руку под коленями и поднял Се Ляня на руки. Снова он следует за кем-то, снова не сам. Хуа Чэн положил его на кровать, а затем принёс из ванной одежду, которую Се Лянь предполагал там надеть. - Не спеши. – сказал он перед тем, как выйти. И Се Лянь не спешил. Он лежал, прислушивался к звукам на кухне. Мерное позвякивание, булькание, шум включенного чайника, а затем щелчок выключения. Стук дверок шкафчика. - Можно? – Хуа Чэн постучался в раму дверного проёма, оставаясь за ней. - Да. Он принёс большую чашку чая и один из кухонных табуретов, который поставил возле кровати. - Я прочитал в интернете, что нужно больше пить, чтобы стало легче. И еда скоро будет готова. – Хуа Чэн снова ушёл. Не поднимаясь с кровати, Се Лянь всё же натянул бельё и штаны, в попытках сохранить хоть какое-то достоинство. Переложив повыше подушку, он пил горячий чай и думал обо всём произошедшем. Помощь – означающее. Знаки – забрать из больницы, приготовить еду, достать из ванной и отнести на руках в постель. Означаемое? Что думает Хуа Чэн? Что он ждёт от него? Хуа Чэн снова постучался и зашёл, на этот раз с тарелкой супа. Он поставил её на табурет и положил рядом кухонное полотенце. - Осторожнее, он горячий ещё. - Спасибо. – Се Лянь отчаянно хотел сказать что-нибудь, спросить, поблагодарить, но вместо этого нашёл лишь два слова. – А ты? - Я тоже, пожалуй, поем. – Хуа Чэн улыбнулся и у Се Ляня мурашки побежали от такой улыбки. Казалось, что так могут улыбаться только родные люди или старые друзья, и ещё больше казалось, что Хуа Чэн всегда был здесь, жил рядом, хозяйничал на кухне и помогал в трудных ситуациях. Они ели суп, сидя на диване, напротив друг друга. Кажется, они о чём-то говорили, смеялись, шутили. Всё было так просто, естественно и хорошо, что Се Лянь понял это лишь, когда за Хуа Чэном закрылась входная дверь и квартира стала невероятно пустой. Тёмная ночь и яркая луна, заглядывающая в окно, лишь усугубляли это впечатление. «Как доедешь до дома, напиши» - Се Лянь нажал на отправку сообщения и улыбнулся моментально пришедшему ответу. «Обязательно».