Глава 6. Под наблюдением
9 июня 2026 г., 12:34
Глава 6. Под наблюдением
«Быть героем легко. Труднее быть собой, когда ты не знаешь, кто ты»
Резиденция Догдея в этот поздний час казалась вымершей. После шумного ужина, бесконечных споров, звона посуды и громогласных шуток Кикена дом будто выдохнул. За окнами Имера жила своей предпраздничной жизнью: мосты между скал уже обвили гирляндами из живых цветов, на главной площади наспех достраивали трибуны, а с крыш свисали яркие тканевые полотна Крафти, медленно раскачиваясь на ветру. Догдей стоял у длинного стола, упираясь ладонями в столешницу так, будто пытался продавить камень. В отличие от привычной расслабленности — той, с которой он ходил по Имере, принимал гостей или ворчал на Кикена, — сейчас он выглядел жёстче обычного. Собранным, внимательным и почти по-военному прямым. Рядом сидела Бобби. Перед ней лежала схема двух городов — Имеры и Кендро, — исписанная красными чернилами: дороги, туннели, запасные выходы, отмеченные маршруты отхода. Она не сводила с карты глаз, но все присутствующие знали, что она все равно слушает каждое слово. Крафти, как всегда безупречная, расположилась на широком подоконнике, скрестив ноги. Платье из матового шёлка струилось по камню, и только внимательный взгляд мог заметить, что сегодня её поза была чуть напряжённее обычного. Кикен пристроился ближе к двери со стопкой бумаг на коленях, периодически что-то помечая карандашом и тихо шевеля клювом — привычка, от которой он не мог избавиться. Пигги, напротив, держалась у самого стола, положив руки на спинку стула, и смотрела на карту Кендро так, будто пыталась разглядеть на ней возможное будущее. Кэтнап держался дальше остальных. Он сидел в самом тёмном углу комнаты, на низком табурете. Широкий капюшон скрывал половину лица, а взгляд, тяжёлый и неподвижный, был устремлён куда-то мимо всех присутствующих — в пустоту, в пол, или же в собственные мысли, которые он, кажется, не решался озвучивать. Его хвост неподвижно лежал на полу, и только иногда кончик чуть подрагивал — то ли от холода, то ли от напряжения. Догдей начал первым. Его голос, негромкий, но чёткий, легко перекрыл треск поленьев: — У нас два сценария, — он взял деревянную указку и ткнул в Имеру на карте. — Первый — атака на Имеру. Маловероятный сценарий. Слишком очевидная цель. Здесь почти вся стража, укрепления и слишком много героев в одном месте. «Дети Распада» тоже ведь не идиоты. Пигги, не поднимая головы от карты Кендро, спросила: — А если всё же решатся? — Тогда работаем по внешнему кругу, — ответила Бобби прежде, чем Догдей успел открыть рот. Её голос был спокоен, но в нём чувствовалась та самая сталь, которую Кэтнап запомнил ещё по первому допросу. — Люди — приоритет. Всегда. Она подняла взгляд на остальных, медленно обводя каждого, без особого нажима и попытки подчинить. Просто фиксируя: «вы это поняли». — Догдей берёт на себя главный мост и северный проход. Это самое узкое место в городе. Если что-то полезет в центр — он удержит их там. — Удержу, — коротко подтвердил тот. — Я остаюсь на трибуне, — продолжила Бобби. — До последнего. Если толпа запаникует, то погибнет больше людей, чем от самой Коррозии. Кикен кивнул, не отрываясь от своих бумаг: — Волонтёры уже распределены. Южные проходы, лестницы, запасные выходы — эвакуация начнется по сигналу, и людей поведут не стражники, а наши. Так меньше шанс давки, плюс стражники смогут нормально отбиться. — И меньше шанс, что кто-то поймёт масштаб проблемы, — тихо добавила Пигги. — Именно, — кивнула Бобби. Догдей перевёл указку на Крафти. Та даже не пошевелилась, продолжая смотреть куда-то в окно, на огни Имеры. — Ты остаёшься на виду, — сказал он. — Ни при каких обстоятельствах не исчезаешь сразу. — Даже если почувствую Коррозию? — лениво уточнила она, в её голосе проскользнула тень того самого холодного юмора, который Кэтнап уже научился распознавать. — Особенно тогда, — спокойно ответил Догдей. — Если источник окажется в Имере, тебе придётся убрать его тихо: без паники и без зрелищ. Незаметно для всех пропадешь и начнешь действовать скрытно. Крафти наконец повернула голову и посмотрела на него. Её лицо не выражало ровным счётом ничего, однако в том, как она чуть склонила голову, читалось: «Ты меня знаешь. Я справлюсь». — То есть как обычно, — сказала она. — Да, — Догдей почти усмехнулся. — Почти. На несколько секунд в комнате повисла тишина. Слышно было только, как потрескивают дрова в камине, да где-то за стеной тихо переговариваются слуги. Потом Догдей медленно перевёл взгляд в угол комнаты на Кэтнапа. — А ты — последний рубеж. Кэтнап медленно поднял голову. Капюшон чуть сполз, открывая жёлтые глаза с вертикальными зрачками. В них не было ни страха, ни вызова — только глухая, тяжёлая усталость. — То есть сидеть и ждать, — сказал он. Это был не вопрос. — Да, — ровно ответил Догдей. — В здании «Акме». Верхний этаж, кабинет Крафти. Оттуда видно почти всю площадь. Кэтнап молчал. Его хвост дёрнулся раз, другой, потом замер. — И если прорвутся? — спросил он наконец. — Тогда вступаешь ты, — Догдей сделал паузу, и его голос стал ещё жёстче. — Но если ты высунешься раньше… если я узнаю, что ты вышел без сигнала… я лично выкину тебя обратно. Даже если придётся тащить за шкирку через всю площадь. Повисла тяжёлая, почти осязаемая пауза. Кэтнап не отводил взгляда, Догдей тоже. Тогда Бобби мягко, но властно вмешалась: — Это не вопрос доверия, Кэтнап. Он медленно перевёл взгляд на неё. «Нет? А звучит именно так» — промелькнула мысль в его голове. Она сидела прямо, сложив руки на столе, и смотрела на него без вызова, без жалости — просто спокойно. — Я хочу сказать, что если тебя увидят во время паники, станет только хуже, — ответила она. — Ты для них — Нюк, который сейчас в Ните, и который не может бегать по улицам Имеры и спасать людей. Возникнут вопросы. Кэтнап посмотрел на неё долгим взглядом, потом медленно кивнул и снова опустил голову, пряча лицо в капюшоне. Догдей почти незаметно выдохнул и передвинул указку к Кендро. — А вот это — второй сценарий. Комната сразу стала тише. Даже Крафти перестала смотреть в окно и перевела взгляд на стол. — Скорее всего они ударят туда, — Догдей обвёл контур Кендро на карте. — Пока все будут смотреть на Имеру. Пока все герои — здесь. Пигги коротко кивнула, и её голос прозвучал глухо: — Символический удар… Столица без героев, почти без армии. Если они хотят показать, что никто не в безопасности, то это лучший способ. — Поэтому и «двойной круг», — сказала Бобби. — Кендро должен выглядеть защищённым. Даже если часть сил уйдёт. Она начала перечислять — быстрее, чётче, словно зачитывала боевой приказ: — Мы с Догдеем остаёмся на виду до самого конца. Кикен — тоже. Половина стражи будет в парадной форме, но при оружии. Никто не должен заметить, что мы готовимся к удару там, где его не ждут. — И что тогда с обороной в Кендро? — спросил Кикен. — Пигги уже перебрасывает туда резервистов. Под видом отпускников и грузчиков, — ответил Догдей. Пигги едва заметно усмехнулась: — Никто не замечает солдат, если у них в руках мешки с мукой и сами одеты в гражданскую одежду. Проверено. — После сигнала Крафти отправится туда первой, — продолжил Догдей. — Тайно, старым дренажным тоннелем под южной стеной. Крафти кивнула, в этом кивке не было ни сомнения, ни энтузиазма — только холодная, механическая готовность. — Кэтнап пойдёт следом. На этот раз кот ничего не сказал. Только чуть поднял голову, давая понять, что слышит. Догдей подошёл к столу, взял лежавший там свёрток и, не глядя, бросил его Кэтнапу. Тот поймал автоматически — пальцы сомкнулись на грубой ткани. Тёмно-серый балахон из плотного, почти не пропускающего свет материала. Узкая маска, закрывающая нижнюю половину лица. Перчатки без пальцев — чтобы не мешали клинкам. — Наденешь, — сказал Догдей. — Так никто не разглядит нашего «героя». Кэтнап провёл пальцем по краю балахона, проверяя швы. Потом поднял глаза. — И ты правда думаешь, что меня не узнают? Даже в этом? — Люди видят то, что ожидают увидеть, — спокойно ответила Бобби. — А во время праздника они вообще почти ничего не замечают. Слишком много шума, и слишком много поводов улыбаться. Крафти тихо, почти про себя заметила: — Особенно если вокруг музыка, выпивка и красивые платья. Мои платья тоже отвлекающий фактор. — Кстати, про платья, — вдруг вспомнил Кикен, поднимая голову от своих записей. — Ты вообще спала последние несколько дней? — Нет, — абсолютно спокойно ответила Крафти, в её голосе не было ни гордости, ни жалобы. — И пока не планирую. Догдей устало потёр переносицу. Жест, который Кэтнап видел у него уже не раз — когда усталость брала верх над выдержкой. — Главное не свались с моста во время показа. — Не свалюсь, — ответила Крафти. Несколько секунд в комнате вновь было тихо, а потом Догдей неожиданно спросил Бобби: — Кстати… обо всей этой мути с Коррозией. Ты ведь так и не рассказала мне про Монимус. Что у вас там было? Бобби едва заметно напряглась, на долю секунды её пальцы на столе сжались чуть сильнее. Кэтнап заметил это. — Это было пару дней назад, — тихо произнесла медведица, отводя взгляд к окну.***
Была уже глубокая ночь, когда Башня Закона погрузилась сон. Коридоры опустели, стража дежурила только у главных ворот и на нижних этажах. Внутренние покои, куда не ступала нога постороннего, спали в полумраке масляных ламп, которые никто не потрудился погасить. Бобби вернулась к себе за полночь. После бесконечных отчётов, споров с Гертой о бюджете праздника, разговора с Догдеем. Она устала так, как может устать только правительница города, на плечах которой лежит слишком много жизней. Она толкнула дверь, вошла и замерла. В комнате кто-то был. Тёмный силуэт среди роз и полумрака — изумрудное платье, прямая спина, трость. Монимус сидела у фонтана совершенно спокойно, словно находилась здесь по приглашению и имела на это полное право. Бобби, не думая, среагировала. Золотистые полупрозрачные ветви вырвались из воздуха — из её рук и по её воле. Они оплели Монимус прежде, чем та успела пошевелиться. Шипы впились в ткань платья, в кожу на руках, стянули горло. Воздух в комнате стал тяжёлым, почти невыносимым — так пахнет грозой перед ударом. Но Монимус не дёрнулась, только усмехнулась: — Красиво, — произнесла она ровно, будто речь шла о погоде или о новой коллекции Крафти. — Ты не теряла времени, Архонтесса. Хвалю. — Она чуть наклонила голову, шипы царапнули кожу, но она даже не поморщилась. — Раньше твоя сила ломала людей полностью. А теперь? Бобби не ответила, лишь усилила давление. Ветви натянулись, и тогда она поняла: Монимус не подчинялась. Ветви держали её, сжимали, душили, но не ломали волю. Сопротивление было не физическим — оно было глубже, на уровне самой сути. Словно эта женщина уже давно научилась не поддаваться тому, что сгибает других. Раньше Бобби сталкивалась с таким только на тренировках с Догдеем — на того тоже не работают ее чары. — Зачем ты здесь? — голос Бобби прозвучал холодно, но без паники. — У меня есть предложение, — спокойно ответила Монимус. — Обычно предложения не делают посреди ночи, пробравшись в покои правительницы. — Обычно — нет, — согласилась Монимус. — Но мне нужно было убедиться, что ты выслушаешь, а не выставишь стражу. Бобби молчала. Ветви чуть ослабли. — Говори. Монимус слегка наклонила голову — жест, от которого по спине побежали мурашки. Слишком плавный, нечеловеческий. — Скоро Коррозия ударит сильнее, чем раньше. Не отдельные твари или случайные вспышки. Настоящие атаки. — И? — Вы пока не готовы. — А ты, значит, готова? — Я знаю Коррозию лучше, чем вы думаете, — тихо сказала Монимус. — И я умею выживать рядом с ней дольше, чем любой из вас. Они смотрели друг на друга несколько долгих секунд. Бобби изучала её лицо — непроницаемое, почти фарфоровое. Монимус не отводила взгляда. — Я хочу сделку, — произнесла она наконец. — Какую? — Ты продолжаешь молчать обо мне — за исключением вас восьмерых. — А взамен? — Я буду помогать Кендро из тени, — Монимус говорила ровно, без угроз, мольбы и пафоса. Будто обсуждала нечто приевшиеся, как, например, график поставок зерна. — Когда Коррозия ударит — я вмешаюсь. Когда появятся последователи — помогу их остановить. Не всегда, и я часто не смогу действовать открыто. Но этого будет достаточно, чтобы ваши люди прожили еще чуть дольше. Бобби медленно подошла ближе. Ветви всё ещё удерживали Монимус, но уже не так плотно. — И ты хочешь, чтобы я просто поверила? — Нет, — тихо ответила Монимус. — Я хочу, чтобы ты позволила мне доказать, что мне можно верить. — Зачем тебе это? На этот раз Монимус ответила не сразу. Её взгляд скользнул по комнате — по розам на стенах, фонтану, окну, за которым спал Кендро. — Если падёт Кендро… следующими станут места, где уже не выживет никто. Впервые в её голосе прозвучало что-то, похожее на усталость. Не театральную, а самую настоящую, выверенную веками тишины. — И ещё потому, — добавила она тише, — что некоторые вещи должны оставаться в тени, даже сейчас. Она помолчала. — Мне очень важно попросить тебя не распространяться обо мне никому, кроме вас. Для остальных меня не существует. Бобби смотрела на неё долго, очень долго. Потом ветви, одна за другой, начали таять. Золотистые нити растворялись в воздухе, оставляя после себя только слабый запах увядших роз. Монимус пошевелила плечами — не растирая синяки, не проверяя, цела ли. Привычным, отточенным движением поправила воротник платья. — Я вернусь, когда начнётся хаос, — сказала она, поднимаясь. — Не ищи меня. Я сама найду, где ударить. Она взяла трость, сделала шаг к мраку в комнате. — Монимус, — окликнула её Бобби. Та обернулась. — Если ты предашь… я узнаю. И тогда никакая тень тебя не спасёт. Монимус чуть улыбнулась — одними уголками губ, той самой улыбкой, от которой становилось не по себе. — Обещаю, — тихо сказала она. — если что, ты сразу узнаешь. И исчезла в тени. Так же бесшумно, как и появилась. Только занавески колыхнулись — будто ветер залетел. Бобби осталась одна. Она стояла посреди комнаты, сжимая кулон-сердечко на груди, и смотрела в темноту за окном. — Чёртова змея, — прошептала она, но в её голосе не было злости, только усталость. И что-то, похожее на неохотное уважение.***
Когда Бобби закончила рассказ, в комнате воцарилась тишина, стало слышно как потрескивают угли в камине. Первым её нарушил Кикен. Он отложил бумаги, пошевелил клювом и спросил без обычной своей ехидцы, почти серьёзно: — И ты после этого до сих пор позволяешь ей разгуливать где хочет? — А у нас есть варианты? — устало спросила Бобби. — Мне она не нравится, — прямо сказал Догдей. Голос его был глух, но в нём не было сомнения. — Мне тоже, — неожиданно мягко ответила медведица. — Но иногда приходится работать даже с теми, кому не доверяешь. Или доверяешь, но не до конца. — Или даже с теми, кто может убить тебя во сне, — тихо добавила Пигги. Кэтнап тихо хмыкнул из темноты. Так, что никто не понял — то ли усмехнулся, то ли просто выдохнул. «Теперь я понимаю, почему вы терпите меня» — подумал он, а на языке почувствовалась горькая, колкая нотка. Шутка получилась слишком правдивой. — Это она вряд ли, — покачала головой Бобби. — У нее нет причин, да и она же архивариус. Для неё смерть — потеря данных. Тишина. Собрание можно было считать законченным, потому Кэтнап, чувствуя, что больше этого не вынесет, отправился к выходу. После того как дверь за ним закрылась в комнате повисла неловкая пауза. Его присутствие всегда давило, даже когда он молчал. А сейчас, когда он ушёл, воздух будто стал легче. Пигги спросила: — Догдей… а почему Кэтнап не мог остаться в Кендро с самого начала? Вместе со мной? Зачем ему бежать из Имеры, рисковать, что его заметят? — Потому что если бы он остался в Кендро с самого начала, он был бы там один. С тобой, Пигги. А ты — не боец. — Ты хочешь сказать, что ему нельзя доверять настолько, чтобы оставить без присмотра? — Да, — ответила Бобби тихо, но твёрдо. — В Имере за ним следят, а в Кендро такого контроля нет. Если он предаст там… мы узнаем об этом слишком поздно. — Тогда зачем вообще рисковать? Держали бы его здесь, — спросил Кикен. — Потому что это уже реальная проверка, — произнес Догдей достаточно резко. — Если Кэтнап побежит в Кендро, когда там будет угроза, и не предаст — значит, мы можем доверять ему дальше. Если нет — значит, мы соответствующие выводы раньше, чем он успеет натворить непоправимое. — Жёстко, — вздохнула Пигги. — Другого выхода нет, — сказала вслед Бобби. На несколько секунд воцарилась тишина. — Хоппи и Бубба не участвуют в общем плане. — вдруг заметила Крафти. Догдей и Бобби переглянулись. — Участвовали бы, если бы были здесь, — ответил Догдей. — Они всё ещё на Синеффе? — уточнила Пигги. — Да, — сказала Бобби. — И это начинает меня беспокоить. — От них нет вестей? Ни одной почтовой птицы? — нахмурилась Крафти. — Уже несколько дней. — Может, просто задержались? — предположил Кикен. — Возможно, — ответила Бобби, хотя уверенности в её голосе не было. — Но Синеффа все равно должна была выйти на связь ещё вчера. Или хотя бы начать снижение. — Сигналы посадки никто не видел, — добавил Догдей. — И сообщений от экипажа тоже не было. Пигги нервно поправила фартук. — На Хоппи не похоже. Она бы нашла способ предупредить. — В любом случае ждать их на празднике не стоит, — сказала Бобби. — Что бы там ни происходило, сейчас они всё ещё в воздухе. — Надеюсь, просто мелкие неполадки, — пробормотал Кикен. — Я тоже, — тихо ответила Бобби. Больше никто ничего не сказал. Каждый думал о своём. Комната встретила Кэтнапа всё той же серой, давящей простотой: узкое окно, за которым вечный день Имеры казался насмешкой; грубый деревянный стол, на котором Эгидия оставила ужин — остывший суп и ломоть хлеба. Он не притронулся к еде. Просто сел на край койки, снял сапоги и долго смотрел в одну точку на противоположной стене. В голове шумело. Он прокручивал сегодняшнее собрание снова и снова, но мысли ускользали, рассыпались, как ртуть. Слишком много голосов, много взглядов. Бобби — спокойная, уверенная, с её «это не вопрос доверия». Догдей — жёсткий, почти жестокий, с его «я лично выкину тебя обратно». Крафти — отстранённая, холодная, с её «я не планирую спать». Кикен, Пигги, карты, схемы, красные чернила, маршруты, сигналы… «Почему я вообще должен их защищать?» — вдруг подумал он, и сам испугался этой мысли. Он не знал этих людей, что живут в Идеоне. Не знал их имён, их историй, страхов. Они для него — лица без лиц, толпа, серая масса, тот их даже ни разу и не видел. И они сами не видели в нём никого другого, кроме Нюка. «А кем я для них буду, если сниму маску? Если они узнают? — подумал он. — Тем, кто убивал, кто приходил во сне. Тем, от кого они будут прятать своих детей». Он провёл рукой по лицу, чувствуя, как шершавые подушечки пальцев царапают короткую шерсть. В груди саднило — не от раны, от той самой, привычной пустоты, которая иногда заполнялась чем-то тяжёлым и липким, похожим на отчаяние. Он вытащил из-под матраса дневник. Чёрная кожаная обложка, истрёпанная по краям. Четверть от всех страниц уже исписана неровным, дрожащим почерком, который он сам едва разбирал. Он открыл блокнот на чистом листе, обмакнул перо в чернильницу, стоявшую на столе, и замер. «Что я хочу сказать? — подумал он. — Что мне страшно? Что я не хочу умирать за чужих людей? Что я устал?» Он написал всего несколько строк: «Ночь перед праздником. Я в Имере. Завтра я буду сидеть в Акме, переодетый, и ждать сигнала. А затем спасать людей, которые возненавидели бы, если узнали… Догдей ранее говорил: «Если предашь — убью». Он не понял, ведь я уже предал. Своего Бога, свою веру. Себя тоже. Хуже, чем он, никто меня не накажет. Завтра, может быть, я умру. И, кажется, меня это почти не пугает. Потому что я всё ещё не знаю, зачем я здесь. Зачем они терпят меня. Зачем я должен защищать этих людей. Вроде они и говорят про эту легенду, но… Я больше всего хочу понять себя, а не быть героем. Не быть Нюком. Не быть инструментом, которым они хотят воспользоваться. Раньше меня питали ненависть и злоба — они же и причина всех моих действий в прошлом, а сейчас… Сейчас я из книг и чужих рассказов я могу видеть спокойную, мирную жизнь. Теперь, оглядываясь назад, мне становится тошно. Теперь мне просто нужно стать кем-то другим. Кем?» Он не успел закрыть дневник. В дверь коротко постучали — и почти сразу же вошли, не спрашивая разрешения. Догдей. Он был без парадного облачения — в простой льняной рубашке с закатанными рукавами и старых штанах. Меч, впрочем, висел на поясе — привычка, от которой он не отказывался даже в собственной резиденции. Он остановился на пороге, окинул комнату быстрым взглядом — койка, стол, остывший ужин, кот, замерший над раскрытым блокнотом, — и спросил без приветствия: — Не спишь? Кэтнап медленно, стараясь не выдать спешки, накрыл дневник краем плаща, но поздно: Догдей уже заметил. Кот увидел это по тому, как чуть сузились глаза архонта — на долю секунды, прежде чем лицо снова стало непроницаемым. — Собирался, — ответил Кэтнап. Голос прозвучал хрипло: он давно не разговаривал громче чем в полголоса. Догдей не уходил. Он стоял в дверях, прислонившись плечом к косяку, и смотрел на кота так, будто пытался прочитать его мысли по лицу. Кэтнап выдержал взгляд, но это было тяжело — почти так же тяжело, как в первый день, когда его привезли в Имеру. — Я не зайду, — сказал наконец Догдей. — Просто… хотел убедиться кое в чём. — В чём? — Кэтнап невольно напрягся. Догдей помедлил. Потом спросил — не жёстко, не требовательно, а как-то устало, будто сам не знал, зачем задаёт этот вопрос: — Ты завтра начнешь действовать? Кэтнап моргнул: — Что? — Побежишь туда, в Кендро. Или же встанешь со мной плечом к плечу, — Догдей скрестил руки на груди. — Или будешь искать причину остаться? Кэтнап сжал пальцами край койки. Обида, злость, горечь — всё смешалось в один тугой комок, подкативший к горлу. — Ты пришёл спросить, не сбегу ли я? — Я хочу спросить, зачем ты вообще это делаешь, — спокойно ответил Догдей. — Потому что я, если честно, не понимаю. Да, мы тебя заставили, при том, что ты не друг нам. Ты не союзник, ты даже не гражданин Идеона — ты ссыльный, которого терпят из необходимости. И при всем при этом, за все это время, ты ни разу не показал свои клыки. Позволяешь пользоваться собой. Зачем? Он сделал паузу, давая словам осесть. — Так зачем тебе рисковать? Если завтра ты просто развернёшься и уйдёшь в горы — кто тебя остановит? Мы все будем заняты. Кэтнап молчал. Так долго, что Догдей уже, кажется, собрался уходить. — Я не знаю, — наконец сказал кот. Голос его был тихим, почти безжизненным. — Правда. Я не знаю, зачем мне это. Я не знаю этих людей и почему должен их защищать. — Но ты будешь с нами. Утверждение. — Да, — Кэтнап поднял глаза. — Я побегу. — Почему? — Потому что… — кот запнулся. — Потому что если я не побегу, то кем я тогда буду? Догдей смотрел на него несколько секунд. Потом его лицо чуть изменилось — не смягчилось, нет, но в нём появилось что-то, похожее на понимание. Или на усталую, горькую усмешку. — Дебил ты, — сказал он беззлобно. — Самый настоящий дурак. — Спасибо, — Кэтнап криво усмехнулся в ответ. — очень лестно. Кэтнап остался один. Он долго сидел неподвижно, слушая, как затихают в коридоре шаги Догдея. Потом медленно, очень медленно выдохнул — так, будто всё это время задерживал дыхание. «Он видел, — подумал кот. — Видел дневник. И ничего не сказал, не спросил и не потребовал показать». Почему-то это было важнее всех угроз, всех «если предашь — убью», всех приказов и инструкций. Он убрал дневник обратно под матрас — глубже, дальше, в самый угол тайника. Потом лёг на койку, закрыл глаза и долго смотрел в потолок, чувствуя, как где-то глубоко внутри, под слоем усталости и отчаяния, прорастает что-то странное, незнакомое. Не надежда, скорее, принятие, или просто усталая, горькая решимость. «Завтра я буду следовать плану, — подумал он. — Не для них, а для себя». Кэтнап, наконец, закрыл глаза и провалился в сон.***
Солнце — вечное, неподвижное, зависшее над горизонтом в том самом идеальном положении, которое много лет назад подарило городу его имя, — заливало улицы тёплым, почти осязаемым светом. Казалось, даже воздух стал гуще — от запахов цветов, свежей выпечки, нагретого камня и тысяч человеческих тел, заполнивших площади, мосты и террасы. Имера праздновала этот день. Главная площадь, раскинувшаяся между двумя гигантскими скалами, утонула в зелени и тканевых полотнищах. Гирлянды из живых роз — белых, розовых, алых — свисали с балконов, оплетали колонны, тянулись от крыши к крыше, создавая над головами пёстрый, благоухающий шатёр. Вдоль мостовых расставили длинные столы — дубовые, накрытые льняными скатертями с вышивкой в виде лавровых венков и восходящих солнц. На них уже дымились блюда: запечённая рыба с травами, молодое вино в глиняных кувшинах, горы фруктов и лепёшек, от которых исходил пар. Музыканты расположились на временной эстраде — дощатом помосте, сколоченном прямо у подножия трибуны. Флейты, лиры и барабаны играли нестройно, но весело: то одна мелодия сменяла другую, то две начинали спорить, вызывая у толпы добродушный смех. Дети в пёстрых хитонах бегали между взрослыми, размахивая какими-то деревянными игрушками. Женщины бросали с балконов лепестки цветов — белые, розовые, алые, — и они медленно кружились в воздухе, падая на головы, плечи, лица, добавляя празднику той самой недолговечной красоты, от которой почему-то хотелось плакать. Ветераны — те, кто помнил ещё основание города, кто нёс шрамы первых битв с Коррозией, — стояли отдельной группой у лестницы, ведущей к трибуне. Их доспехи были начищены до блеска, ордена поблёскивали на солнце, а лица — обветренные, суровые, изрезанные морщинами — впервые за долгое время выглядели почти счастливыми. Они переговаривались негромко, тыкая пальцами в сторону трибуны, где уже собирались главные действующие лица сегодняшнего торжества. Догдей поднялся на трибуну первым. Сегодня он выглядел иначе, чем обычно. Парадная версия его хитона тёмно-охристого цвета, с золотым шитьём по вороту и подолу, сидела на нём безупречно, подчёркивая широкие плечи и прямую, военную осанку. Меч, украшенный гравировкой в виде солнечного диска, висел на поясе — не как оружие, а как символ: напоминание о том, кто он и откуда пришёл. Он поднял руку, и площадь, будто по команде, начала затихать: сначала смолкли ближние, потом тишина волной покатилась дальше, и вот уже последние звуки флейт оборвались, последние крики детей замерли. Даже ветер, казалось, прилёг отдохнуть ненадолго. — Пятьдесят лет назад, — начал Догдей, его голос, негромкий, но каким-то образом перекрывающий всю площадь, разнёсся над толпой, — мы пришли на эти земли. Он сделал паузу, обводя взглядом сотни лиц. — У нас ничего не было. Ни домов, ни стен, ни даже имён, которые не были бы выжжены прошлым. Мы спали на голых камнях и просыпались от криков — от своих и чужих. Мы не знали, выживем ли до рассвета. Он чуть наклонил голову, и тогда в его голосе появилась та самая необычайно теплая интонация: — А теперь… — Догдей развёл руками, словно обнимая весь город, — посмотрите вокруг. Толпа замерла. — Теперь у нас есть все это. Мосты, которые не рушатся. Стены, за которыми мы спим спокойно. Дети, которые не знают, что такое спать в окопе. И сады, где цветут прекрасные розы… Он усмехнулся — коротко, как-то по-свойски. — Говорят, героев не благодарят, что их подвиги говорят сами за себя. Но сегодня я хочу сказать вам прямо: мы здесь — каждый из вас — потому что не сдались тогда. И не сдадимся сейчас. Он поднял руку в приветственном жесте. — За Имеру! За весь Идеон! Площадь взорвалась: — ЗА ГЕМЕРА! — закричали ветераны. — ЗА ИМЕРУ! — подхватила толпа. — ДА ЗДРАВСТВУЕТ АРХОНТ! — заорал кто-то из молодёжи, эти слова потонули в аплодисментах, криках и свисте. Догдей опустил руку и сделал шаг назад, уступая место Бобби. Та вышла вперёд — спокойная, величественная, в своём бордовом платье, с золотыми ветвями, вышитыми на поясе. Она не жестикулировала, не повышала голоса, но когда она заговорила, все снова замолчали. — Гемер скромничает, — сказала она, в её голосе зазвучала та самая мягкая, обволакивающая сила. — Он не просто выстоял. Он повёл за собой. Не приказами — примером, и не страхом — а верой. Она чуть повернула голову, глядя в толпу, и улыбнулась — тепло, открыто, по-настоящему. — Вы — его люди. Мои люди тоже. Жители Идеона. И пока мы вместе — нас не сломать. Ни Коррозии, никому. Толпа зааплодировала. Бобби кивнула и отошла в сторону, давая знак музыкантам. Оркестр грянул. Когда официальная часть закончилась, Догдей и Бобби заняли места за главным столом — длинной, отдельно стоящей платформой, накрытой белой скатертью с золотой вышивкой. Стол был установлен на небольшом возвышении, в тени трибуны, так, чтобы оттуда открывался хороший обзор на площадь, но при этом разговоры не привлекали лишнего внимания. Вокруг собрались те, кто по статусу или положению имел право находиться рядом с правителями: старейшины Имеры в торжественных тогах, военачальники с орденами на груди, несколько богатых купцов, которые жертвовали на праздник, и, конечно, Кикен, который устроился на краю, делая вид, что поправляет салфетку, а на самом деле внимательно слушал. Бобби взяла чашку с травяным чаем — вино она сегодня не пила, слишком многое было на кону, — и сделала маленький глоток. Догдей, сидевший рядом, жевал кусок запечённой рыбы, но по тому, как его взгляд то и дело уходил в сторону, можно было понять: он не здесь. Мыслями он был далеко. Разговор за столом шёл своим чередом — военачальники обсуждали последние стычки с Коррозией, старейшины жаловались на нехватку зерна, купцы нахваливали свои товары. Герта сидела рядом с Бобби, изредка вставляя замечания о бюджете и логистике. Бобби и Догдей участвовали в общем разговоре вполуха. А потом, когда Герта отвлеклась на одного из старейшин, Догдей наклонился к Бобби и тихо, чтобы никто больше не слышал, спросил: — Ты так и не ответила мне про Монимус. Бобби отставила чашку. — Что именно ты хочешь знать? — Всё, — Догдей понизил голос ещё сильнее. — Зачем она здесь? Чего она на самом деле хочет? И почему ты скрываешь её от всех, даже от своего советника — от Герты? Бобби помолчала, собираясь с мыслями. Она смотрела на толпу, на танцующих детей, на старуху, которая подпевала музыкантам, но видела всё это будто сквозь мутное стекло. — Монимус… — она вздохнула, — я не знаю, кто она. Правда. Она говорит, что она некий архивариус. Что хранит знания, которые иначе исчезли бы навсегда. И я склонна верить, потому что то, что она знает, не выдумать, и все то, что та мне говорила, чистая правда — она ни разу не солгала. Но… — Но? — Но она слишком удобно появляется. Я имею в виду… слишком вовремя. Как будто знает о событиях заранее. Кикен, услышавший имя Монимус, незаметно пододвинулся ближе и тоже включился в разговор, делая вид, что рассматривает узоры на скатерти. — А что насчёт Герты? — спросил он шёпотом. — Почему Монимус не хочет, чтобы та знала? Бобби поморщилась — не от боли, от неловкости. — Герта… — она понизила голос почти до шепота, — Герта — старший советник. И она очень… наблюдательна. Если бы она узнала, что в Ните живёт кто-то, кто не подчиняется нашим законам и действует в обход всех нас… она бы потребовала объяснений. Или действий. — И ты боишься её реакции? — удивился Кикен. — Я боюсь того, что она может сделать, — честно ответила Бобби. — У Герты свой взгляд на порядок. И если она решит, что Монимус — угроза… она найдёт способ её устранить. С нашего согласия или без. Догдей нахмурился. — Ты думаешь, она способна на такое? — Я думаю, что не знаю, на что она способна, — ответила Бобби. — И это меня пугает больше всего… Слушайте, я знаю что даю ей слишком много свободы, но она так ни разу и не ошиблась, и всегда действовала в интересах всеобщей безопасности. Она помолчала, потом добавила: — Монимус попросила вообще не рассказывать о ней никому, кроме нас. Я не знаю, почему ей так важно, чтобы о ней знали только герои, то есть, мы. Может, она боится, или доверяет только нам. А может… у неё свои причины, о которых она молчит. Кикен покачал головой: — Сомнительная сделка. — У нас других и не бывает, — ответила Бобби. Разговор прервался, потому что к столу подошёл один из старейшин с тостом. Бобби улыбнулась, подняла чашку — и снова стала настоящей правительницей, а не той самой женщиной, обуреваемой сомнениями. Догдей откинулся на спинку стула, делая вид, что слушает старческие рассуждения о былых временах. Ну а пока за столом спорили и пили, Крафти наконец вышла на подиум. Толпа затихла. Это был не тот трепет, который вызывали речи Догдея или улыбка Бобби — это было восхищение, чистое, почти благоговейное восхищение человека, который видит красоту, созданную другим человеком. Крафти не улыбалась. Не кланялась. Не размахивала руками. Она просто шла — медленно, плавно, будто плыла над подиумом, — а за ней, одна за другой, выходили модели в её новой коллекции. Ткани струились. Цвета переливались. Крои подчёркивали и скрывали одновременно, делая каждую модель уникальной и при этом частью единого ансамбля. Публика ахала. Женщины прижимали руки к щекам. Мужчины качали головами, делая вид, что разбираются в моде, хотя на самом деле просто наслаждались зрелищем. Крафти смотрела поверх голов, куда-то вдаль, туда, где за крышами Имеры есть горизонт. Верхний этаж «Акме» был особенно тих. Здесь, в кабинете Крафти, было почти так же пусто, как в комнате Кэтнапа в резиденции Догдея. Те же строгие линии, тот же идеальный порядок. Кэтнап стоял у окна, прислонившись лбом к прохладному стеклу, и смотрел вниз. Там, внизу, кипела жизнь — громкая, пёстрая, и такая чужая. Там смеялись дети, пели женщины, старики поднимали чашки за здоровье героев. Там никто не думал о Коррозии, о смерти. «Они счастливы, — подумал Кэтнап. — И не знают, что через час, может быть, всё рухнет». Он провёл рукой по стеклу, оставляя мутный след от пальца. Балахон, надетый поверх комбинезона, немного мешал двигаться, но он не решался его снять — мало ли, кто может войти. Маска лежала в кармане, перчатки — там же. Ждать было тяжело. Он думал о том, что сказал Догдей прошлой ночью. «Ты не друг нам. Ты не союзник. Ты даже не гражданин Идеона». И всё же он здесь. Ждёт. «Почему? — снова спросил он себя. — Почему я не ушёл?» Ответа не было, только звуки праздника доносились снизу, приглушённые расстоянием и стеклом.***
Пир продолжался уже несколько часов. Солнце — вечное, неподвижное — висело над городом, не желая ни подниматься, ни опускаться. Люди ели, пили, танцевали. Музыканты сменили третью мелодию. Дети, уставшие от беготни, начали прижиматься к матерям, готовясь уснуть прямо за столами. За главным столом Бобби слушала очередную речь — на этот раз какой-то купец благодарил Догдея за защиту торговых путей. Догдей кивал, делая вид, что ему интересно, но его взгляд то и дело уходил куда-то в сторону. Бобби взяла чашку, поднесла к губам… Краем глаза она заметила движение на самом краю площади. Кто-то из волонтёров Кикена поднял руку, указывая на горизонт. Бобби перевела взгляд. Там, далеко-далеко, над Кендро, вспыхнул зелёный огонь. Одна вспышка. Пауза. Вторая. Третья. Бобби медленно, очень медленно поставила чашку на стол. Повернулась к Догдею, он уже смотрел на неё — по его лицу она поняла: он тоже видел. Догдей сделал вид, что поперхнулся, и, извинившись перед купцом, поднялся из-за стола. Бобби последовала за ним — спокойно, без спешки, так, будто они просто собираются обсудить какой-то незначительный вопрос. Никто из гостей не заметил ничего странного. Кто-то из военачальников продолжил тост. Кто-то из старейшин заказал ещё вина. Музыканты заиграли новый танец. А Бобби, уже отойдя на несколько шагов от стола, тихо, почти беззвучно, произнесла Догдею: — Началось. Кэтнап увидел сигнал из окна кабинета. Зелёные вспышки над Кендро были видны даже с такого большого расстояния — маленькие, но отчётливые. Он не знал, сколько у него времени, но тут же понял одно: пора. Он отлепился от окна, натянул маску, затянул потуже пояс с клинками. Балахон сел ровно, скрывая фиолетовую шерсть. Перчатки скользнули на руки. Кэтнап открыл дверь кабинета и шагнул в коридор — тихо, быстро, почти бесшумно, как учила Монимус. Внизу, на первом этаже «Акме», его уже ждал Кикен. — Провожу до чёрного хода, — сказал он, не глядя на Кэтнапа. — Дальше сам. И не вздумай геройствовать раньше времени. Кэтнап промолчал. Они вышли через служебную дверь в маленький переулок, где пахло мусором и сыростью. Здесь, в тени высоких зданий, праздник казался далёким, почти несуществующим. — Дренажная труба за тем углом, — Кикен кивнул куда-то в сторону стены. — Крафти уже на полпути, догоняй. Кэтнап кивнул не оборачиваясь и побежал.***
Крафти скрылась за кулисами ещё до того, как последняя модель покинула подиум. Она двигалась быстро и без лишних движений — каждая секунда на счету. Ассистентка, пытавшаяся заговорить с ней о завтрашних примерках, получила короткое: «Потом», — и осталась стоять, не задавая более вопросов, ведь понимала, что обычно означает такая спешка ее госпожи. За кулисами, в маленькой гримёрной, её уже ждал свёрток. Крафти скинула платье одним движением — ткань упала к ногам, обнажая бледную кожу и серебристый узор шрама на левой голени. Она натягивала боевую форму — привычно, механически, как солдат надевает доспехи перед боем. Тёмно-серая, облегающая, из усиленного льна. Короткие рукава для свободы движений и разрезы по бокам, чтобы не сковывали шаг. На поясе тонкий, элегантный одноручный меч в ножнах из чёрной кожи: короткий, чуть изогнутый, с гравировкой в виде бегущей лозы — тот самый, который она никогда не показывала на публике. Она натянула маску — чёрную ткань, закрывающую нижнюю половину лица, — и на мгновение замерла, глядя в своё отражение. Из зеркала на неё смотрели чужие глаза. Не тёплые, не живые — холодные, спокойные, готовые к убийству. Чёрный ход «Акме» вёл в узкий переулок, где пахло мусором и сыростью. Здесь не было ни праздничных гирлянд, ни цветов — только серые стены, грязные ступени и редкие прохожие, которые спешили по своим делам, не обращая внимания на женщину в тёмной одежде, скользнувшую в тень. Она двинулась к южной стене. Старый дренажный туннель, о котором говорили на собрании, находился за рядом заброшенных складов. Вход в него был замаскирован кустами дикого винограда — густыми, колючими, ничем не примечательными. Крафти раздвинула ветки, отодвинула железную решётку и шагнула в темноту. Туннель был узким, низким, с сырыми каменными стенами. Вода хлюпала под ногами. Пахло плесенью, ржавчиной и чем-то ещё — чем-то старым. Через восемь минут она вышла с другой стороны стены. Перед ней простиралась дорога на Кендро — пыльная, извилистая, уходящая за горизонт. Вдалеке, там, где небо встречалось с землёй, угадывались тёмные силуэты башен и крыш. Крафти глубоко вдохнула — и побежала. Она бежала быстро, но ровно — не спринт, а долгий, выверенный бег марафонца, который знает, что впереди пятнадцать минут и ни секундой больше. Её дыхание не сбивалось. Шаги были бесшумными — тренировка, многолетняя привычка, почти что рефлекс. Ветер свистел в ушах, трепал короткие волосы. Пыль оседала на одежде, смешиваясь с потом. «одиннадцать минут, — прикинула она. — Если не сбавлю — буду через девять». Она и не сбавляла.***
Кэтнап выбрался из Имеры позже. Он не мог бежать так же быстро, как Крафти. Тело не слушалось так идеально, дыхание сбивалось уже через несколько минут бега, но даже так, он бежал. Балахон, который должен был скрывать его от чужих глаз, давно промок от пота и неприятно лип к спине. Маска натирала щёки. Клинки на поясе тяжело раскачивались в такт шагам, и Кэтнап то и дело придерживал их рукой, чтобы не звенели. Дренажный туннель он прошёл быстрее, чем ожидал. Узкий, тёмный, вонючий — напомнил ему о другом месте, и о тех днях, когда он ещё служил Прототипу. Он отогнал воспоминания, как только они возникли. Сейчас не время. За стеной он остановился на несколько секунд, чтобы отдышаться. Дорога на Кендро тянулась перед ним — длинная, пыльная, пустая. «Беги, — сказал он себе. — Просто беги». Он побежал. Тяжело, неровно, но упрямо. С каждым шагом ноги наливались свинцом, но он не останавливался. Не мог. Не сейчас. «Почему я это делаю? — снова спросил он себя, когда очередной приступ удушья заставил замедлиться. — Почему не ушёл?» Кэтнап сплюнул пыль и прибавил шаг. Он понятия не имел, что будет делать, когда доберётся до Кендро. Крафти справится с источником. Пигги — с резервистами. Ему останутся гражданские. Те, кого он и знать не знает. «Дурак я, — подумал он, вспоминая слова Догдея. — Настоящий дурак». Впереди, где-то за горизонтом, уже угадывались очертания Кендро — тёмные, суровые, притихшие перед бурей.***
Крафти вбежала в Кендро через ворота. Они были открыты — словно город сам впускал врага. Ни одного стражника у входа. Ни одного прохожего на улицах. Тишина. Это плохой знак. Крафти остановилась на секунду, прислушиваясь к себе. Внутренний гул усилился — Коррозия была где-то рядом. Не в центре — в восточных кварталах, где-то в старом складском районе, в том направлении. Она двинулась в ту сторону — не по улицам, открытым для всех, а по крышам. Прыжок, захват за карниз, подтягивание — и она уже на высоте второго этажа. Ещё один прыжок — и вот она бежит по черепице, ловко перепрыгивая через трубы и окна. Снизу доносились крики — там, в других кварталах, была паника, но Крафти не сворачивала. Её цель — источник. Остановить его — значит остановить всё остальное. На полпути она заметила странное. Справа, в переулке, трое резервистов отбивались от кристальных тварей. Их было слишком мало, и они уже начинали отступать. Крафти приготовилась прыгнуть вниз чтобы помочь — но не успела. Из тени вынырнула огромная змея. Она двигалась молниеносно — почти неуловимо для глаза. Сначала Крафти показалось, что это иллюзия, галлюцинация, порождённая усталостью. Но нет, змея была настоящей — длинной, тёмной, с чешуёй, переливающейся изумрудом. Она бросилась на тварей, обвила двоих, сжала так, что кристаллы треснули, и исчезла так же быстро, как появилась. Крафти успела заметить только мелькнувшее пятно изумрудного платья — там, где только что была пустота. — Монимус, — прошептала она. Фигура, которую она увидела на долю секунды, уже двигалась дальше — не бежала, а как будто перетекала из одной тени в другую. Крафти попыталась сфокусировать на ней взгляд, но не смогла — зрение отказывалось удерживать силуэт дольше одного мгновения. Слишком быстрая, слишком плавная. Будто не человек, а тень, ожившая и отделившаяся от стены. Она побежала дальше. Крафти нашла Пигги у Башни Закона. Свинка стояла на ступенях, вся в чужой крови, с перевязанной рукой — кто-то из резервистов успел зацепить её кристаллом, но она, кажется, даже не заметила. Её голос гремел над площадью, перекрывая крики и звон оружия: — Внутрь! Быстрее! Не стойте, как истуканы! Детей вперёд! Раненых — за ними! Раненые, старики, дети — все они тянулись к Башне, и Пигги командовала этим потоком с той же одержимостью, с какой обычно командовала на кухне. Её фартук, на котором ещё утром красовалась вышивка в виде виноградных лоз, сейчас был заляпан грязью и кровью, а в голосе — хриплом, сорванном — слышалась та самая сталь, которую Кэтнап расслышал однажды на кухне, когда она говорила о страхе и надежде. — Эй! — крикнула она, заметив тёмную фигуру на крыше. — Источник — в старых амбарах! Там стражи почти нет! Крафти кивнула. Спросить, почему Пигги не в укрытии и почему рискует собой, не умея драться, — не было времени. Да и не нужно, она уже знала ответ. Потому что не могла иначе. Крафти прыгнула на следующий дом и исчезла в лабиринте крыш. Источник находился в старом амбаре, на самой окраине восточных кварталов. Крафти спрыгнула с крыши и приземлилась на корточки перед проломом в стене. Большой, пульсирующий фиолетовым светом кристалл парил в центре помещения, окружённый десятками мелких кристаллов, которые росли прямо из земли, из стен, из воздуха. Вокруг сновали кристальные стражники — дюжина, не меньше. Они пока не заметили её. Рядом с кристаллом, на небольшом возвышении, стоял человек в чёрном балахоне. Последователь. Он обернулся, когда Крафти шагнула внутрь, и на его лице — молодом, почти мальчишеском — появилось не удивление, не злоба, а странное, почти радостное узнавание. Будто он ждал кого-то — и дождался. — А, Харита, — сказал он, и его голос звучал почти приветливо. — Ждали, но не тебя. Где ваш Нюк? Крафти не ответила. Она выхватила меч.***
Кэтнап вбежал в Кендро, когда Крафти уже сражалась в амбаре. Он не знал этого, просто бежал на звуки боя на улице — туда, где было темнее небо, где воздух дрожал от криков и звона оружия. Коррозия. Улицы, которые ещё утром были полупустыми, сейчас превратились в поле боя. Кристальные твари лезли из переулков, из окон, из подвалов. Люди, что не пошли на праздник, бежали к Башне Закона — кто-то с детьми на руках, кто-то с узлами, кто-то просто в том, в чём спал. Стражники, оставленные Пигги, отбивались у перекрёстков, держа оборону, но их было слишком мало. Кэтнап не раздумывал. Он прыгнул в сторону первого же монстра — мелкого, быстрого, который набросился на старуху, замешкавшуюся у порога. Два клинка — рубящий удар. Тварь рассыпалась на осколки, не успев даже взвизгнуть. Старуха охнула, отшатнулась, но он уже не смотрел на неё. — Бегите к Башне! — крикнул он, не узнавая собственного голоса — хриплого, чужого. — Не останавливайтесь! Люди бежали. Кэтнап бежал рядом, прикрывая с флангов, отсекая тварей, которые пытались отрезать путь к спасению. Он не считал убитых, просто делал то, для чего его сюда послали — защищал гражданских. В какой-то момент он заметил двоих в чёрных балахонах. Они стояли в узком переулке, рядом с большим пульсирующим кристаллом — поменьше, чем тот, к которому бежала Крафти, но всё равно опасным. Кэтнап бросился на них. Бой был коротким. Первый последователь оказался умелым бойцом — он уклонялся, блокировал, даже пару раз достал Кэтнапа по плечу, но кот был быстрее. Оглушающий удар рукоятью — и первый упал. Второй попытался сбежать, но Кэтнап настиг его через три шага, сбил с ног, прижал коленом к земле. — Не убивай, — прохрипел последователь, и в его глазах — молодых, почти детских — не было страха. Только усталость. — Не убивай. Мы… мы не враги тебе. — Да? А сами-то на людей простых набросились, — Кэтнап сжал рукоять клинка. — Мы открываем им правду, — последователь усмехнулся — криво, с кровью на губах. — Ты такой же, как мы. Ты тоже ищешь ответы. Ты тоже знаешь, что этот мир — клетка. Просто ты боишься смотреть правде в глаза. Кэтнап замер на секунду. В голове зашумело. Он вспомнил слова Монимус: «Ты — первый, кто пришёл за знаниями». Вспомнил свой дневник, исписанный вопросами без ответов. Но потом он вспомнил другое. Старуху, которую спас минуту назад. Детей, которых Пигги прятала в Башне. Догдея, который сказал: «Если предашь — убью». Бобби, которая смотрела на него спокойно и говорила: «Это не вопрос доверия». Он не знал, какая из этих мыслей стала решающей. Но клинок, занесённый для удара, опустился тупой стороной плашмя, по голове. Последователь упал. Кэтнап связал их обоих тем, что нашёл: верёвкой от мешка, лентами от балахонов, собственным поясом. Взвалил на плечи и побежал к Башне Закона. Когда Кэтнап приблизился к лестнице, он сбросил пленных на ступени и развернулся, побежав обратно. — Постой! — окликнула его Пигги. Он замер, не оборачиваясь. — Спасибо, — сказала она тихо. — За тех, кого ты спас. Я запомню. Кэтнап ничего не ответил. Он ушёл обратно в дым — туда, где ещё слышались крики, и где ещё нужно было защищать. И только когда скрылся за углом, Пигги позволила себе выдохнуть — и тут же закричала страже, чтобы пленных уводили в темницу.***
Крафти тем временем пробивалась к Резонатору. Стражники падали один за другим. Она двигалась как механизм — каждый удар точен, каждый шаг выверен. Меч в её руке пел — тонко, звонко, почти музыкально, рассекая кристаллические тела, ломая шипы, сметая всё на своём пути. Но их было слишком много. И она устала после бега. Последователь, стоявший у кристалла, что-то шептал. Его руки тянулись к парящему камню — и оттуда, из фиолетовой глубины, тянулись нити. Они питали стражников, делали их быстрее, сильнее. «Надо отключить источник», — подумала Крафти, но не успела что-либо предпринять, как кристалл вспыхнул ослепительным светом — и пол амбара провалился. Из-под земли поднялся гигант. Он был в три раза выше Крафти — кристаллическое месиво с одним горящим глазом, с руками, похожими на дубины, с ногами, которые дробили камень при каждом шаге. Он двинулся на неё, и Крафти едва успела отпрыгнуть в сторону — удар пришёлся в то место, где она только что стояла, и земля покрылась сетью трещин. Крафти ударила первой. Меч скользнул по кристаллической ноге, оставив тонкую царапину — не больше. Гигант даже не заметил. Он развернулся и ударил снова — на этот раз быстрее, неожиданнее. Крафти пропустила удар. Ладонь гиганта сшибла её с ног, отбросила к стене. Что-то хрустнуло в плече — кость не сломалась, но трещина точно была. Боль вспыхнула и тут же ушла, подавленная вирусом. Крафти поднялась. Её лицо не изменилось — ни гримасы боли, ни тени страха. Но что-то в нём стало другим, более пугающим и холодным. Она стряхнула пыль с плеча, поправила маску и сделала шаг вперёд — медленный, тяжёлый, неотвратимый. Гигант замер на секунду — будто почувствовал, что перед ним больше не жертва, а хищник. Крафти бросилась в атаку. Она двигалась в разы быстрее, чем раньше — вирус разгонял кровь, укреплял мышцы, заставлял тело забыть об усталости. Меч мелькал в воздухе, оставляя на кристаллической плоти глубокие раны. Гигант рычал, пытался ударить, но она уклонялась — каждый раз в последний момент, каждый раз на волосок от смерти. Но и этого было мало. Он был слишком огромен. Каждая его рана затягивалась почти мгновенно — питание от кристалла делало его почти бессмертным. Тогда из тени вышла Монимус — её змея. Огромная, изумрудная, с янтарными глазами, она вынырнула из темноты и обвила ногу гиганта. Кристаллы затрещали под напором её мышц. Змея сжимала, душила, ломала — и гигант, потеряв равновесие, рухнул на колени. Крафти не стала ждать. Она прыгнула — на плечо, затем на шею, и к глазу — и вонзила меч в самое уязвимое место. Острие вошло глубоко, и гигант замер. На секунду — будто задумался о чём-то. А потом начал рассыпаться. Сначала медленно, потом быстрее — и вот уже от него осталась только груда чёрных осколков, которые с хрустом оседали под ногами. Крафти спрыгнула вниз, тяжело дыша. Меч дрожал в её руке. Плечо ныло — вирус переставал подавлять боль, когда опасность отступала. Она повернулась к последователю — тот лежал на полу, оглушённый, с разбитой головой. Рядом с ним, потухший и тёмный, лежал осколок кристалла. Резонатор был уничтожен. — Он жив, — сказала Крафти. — Заберу с собой. Бобби захочет допросить. — Разумно, — Монимус сделала шаг назад, в тень. — Подожди, — Крафти наконец повернулась к ней. Монимус исчезла. Крафти осталась одна — среди обломков гиганта, в полуразрушенном амбаре, с оглушённым последователем у ног и с травой, которую ей никто не предлагал. У её ног лежал пучок лечебных трав. Рядом — баночка спирта и бинты, аккуратно перевязанные бечёвкой. — Змея, — прошептала она, опускаясь на колени, чтобы перевязать плечо.***
Праздник в Имере близился к завершению. Бобби, продолжавшая улыбаться и кивать, краем глаза следила за амулетом на своей груди. Кулон-сердечко, тот самый, который она когда-то вручила Кэтнапу в Ните, лежал спокойно — значит, он жив. Жив и, судя по тому, что амулет не дёргался, особой опасности для его жизни так и не было, все хорошо. Выполнял задание. Догдей, сидевший рядом, налил себе вина, но не пил. Только сжимал чашу так, что костяшки пальцев побелели. Его взгляд то и дело уходил в сторону западного крыла, где за кулисами должны были ждать волонтёры Кикена. Пока — тихо. Значит, Крафти и Кэтнап ещё не вернулись. Значит, бой в Кендро не окончен. — Всё будет хорошо, — тихо сказала Бобби, не поворачивая головы. — Откуда ты знаешь? — так же тихо ответил Догдей. — Не знаю. Но если я сейчас покажу, что сомневаюсь, — она чуть кивнула в сторону толпы, — они почувствуют. И начнут паниковать. Догдей промолчал, ибо она была права. Когда последние гости начали расходиться, а музыканты — сворачивать инструменты, Бобби и Догдей поднялись из-за стола. Кикен, перехватив их взгляд, незаметно скользнул следом, Герта осталась еще ненадолго чтобы ответить от лица своей Архонтессы на оставшиеся у старейшин вопросы. — Еду в Кендро, — коротко бросила Бобби, не оборачиваясь. — Немедленно. Повозка ждала их у северных ворот. Внутри уже сидела Крафти — усталая, с перевязанным плечом, но с мечом на поясе. Она не спала, особенно когда дело касалось отчётов. — Жива? — спросил Догдей, забираясь внутрь. — Как видишь, — ответила Крафти. — Источник? — Уничтожен. Пленные — двое, их уже доставили в Башню Закона. — Пигги? — Жива. Цела. Командовала резервистами. Кикен, стоявший рядом, перевёл дух: — А Кэтнап? Крафти задумалась на секунду. — Был в Кендро. Помогал гражданским. Я его не видела, но… — она помолчала, — слышала о нём. От людей. — И что они говорили? — спросила Бобби. — Что некто с клинками спас их от монстров, — Крафти пожала плечом и поморщилась от боли. — Но никто не понял, что это был Нюк. Догдей ничего не сказал, только сжал кулак и отвернулся. — Мне есть еще о чем доложить. Это касается Монимус. Бобби насторожилась: — Говори. — Монимус, как и обещала, действительно помогла в трудный момент, однако, как оказалось, она не только физически сильна. У нее есть силы, подобно нашим. — В смысле? — спросил Догдей. — Если точнее — змея. Огромная. Изумрудная. Не настоящая, скорее как материализованный объект. Змея подчинялась ей. Как дрессированное животное. Или, скорее, как часть её самой. — Понял, но я не про это, — Догдей помолчал. — Я про то, откуда у Монимус такие способности. В легенде её нет, она не герой. А такие вещи просто так не появляются. — Подожди, часть? — переспросил Кикен. — вот прям как «часть её самой»? Крафти подняла на него взгляд. В голосе, когда она заговорила, прозвучала та самая холодная, отстранённая интонация, от которой становилось не по себе: — Я не могу сказать точно. У меня внутри вирус, он даёт мне скорость, силу, способность чувствовать Коррозию. Это неотъемлемая часть меня. — Крафти сделала паузу. — Возможно, у Монимус нечто похожее, но другое. — Ты хочешь сказать, она тоже заражена? — спросила Бобби. — Не знаю, — ответила Крафти. — Но отрицать, что она обладает нечеловеческими способностями, бессмысленно. Я их видела. И она их не скрывает, по крайней мере, от нас. Догдей нахмурился: — Это делает её ещё опаснее. — Или полезнее, — тихо заметила Бобби. — Всё зависит от того, на чьей она стороне.***
Когда Бобби вошла в Башню Закона, её встретила толпа. В большом вестибюле, у лестницы, ведущей на нижние этажи, толпились люди. Те, кто не ушёл в укрытия, те, кто потерял родных, и те, кто просто стоял и смотрел на правительницу с болью и недоумением. Женщины, старики, раненые, которых ещё не успели перевязать, — все они обернулись, когда Бобби переступила порог. Пожилой мужчина в засаленном фартуке, тот самый, что торговал рыбой на рынке, шагнул вперёд. Его голос дрожал, но не от страха — от гнева. — Архонтесса… — он запнулся, подбирая слова. — Кендро горел. Люди умирали. А вы… вас здесь даже не было. За его спиной зашумели, зароптали. Женщина с ребёнком на руках всхлипнула: — Где вы были, пока мы прятались в подвалах? — выкрикнул кто-то из толпы. — Говорят, в Имере, на празднике, — добавил другой. — Пили, веселились, пока наши дома рушились. Бобби остановилась. Она не прятала взгляд, не отворачивалась. Только смотрела на них — спокойно, устало, без той мягкой обволакивающей силы, которую они привыкли чувствовать. — Кендро выстоял, — сказала она негромко, но так, что услышали все. — Не потому что я была здесь или не была. А потому что Пигги, резервисты, стража и те, кто пришёл на помощь, сделали своё дело. — Но вы же правительница! — крикнула женщина. — Именно вы должны защищать нас! — Кендро атаковали. Это правда. Меня здесь не было — это тоже правда. Но я была там, где должна была быть, чтобы Кендро вообще мог выстоять. Решения, которые я принимала сегодня, касались не одного дома и не одной улицы — всего города. Всех вас. Я не могу обещать, что всегда буду рядом, когда случится беда. Но я обещаю, что буду делать всё, чтобы эта беда не заставала нас врасплох. Те, кто напал на Кендро, — в темнице. Они ответят. А мы будем жить дальше. Потому что Кендро устоял. И устоит снова. Возмущаться никто больше не решался. Люди начали расходиться — недовольные, но уже и не злые. Уставшие. Бобби подождала, пока последний из них скроется в боковых коридорах, и только тогда позволила себе выдохнуть. Она поднялась на второй этаж, где в маленькой приёмной уже ждала недавно приехавшая вслед за своей Архонтессой Герта с документами и свежими отчётами от стражи. — Допросим их сейчас? — спросила Герта, даже не поднимая головы. — Да, — ответила Бобби. — Медлить нельзя. Допрос проходил в подвале Башни Закона — там же, где когда-то держали Кэтнапа. Пленник — тот, что был у источника, — сидел на деревянной скамье, прикованный цепью к стене. Молодой, с бледным лицом и тёмными кругами под глазами. Не фанатик — скорее потерянный мальчишка, который слишком далеко зашёл в своей вере. Бобби села напротив. Герта стояла у стены, готовая делать пометки в своих документах. — Ты знаешь, кто я, — сказала Бобби спокойно. — Знаю, — парень поднял на неё глаза. В них не было страха — только усталая, безнадёжная решимость. — Ты — Эрос. Архонтесса Кендро. Та, кто может заставить человека говорить правду. — Даже так… и ты не боишься? — А стоит? — он усмехнулся — криво, с вызовом. — Если ты меня убьёшь — я ничего не потеряю. Если заставишь говорить — расскажу только то, что знаю, а знаю я немного. Бобби изучала его несколько секунд. Потом её глаза чуть изменились — стали глубже, темнее, словно в них зажгли маленький, невидимый огонь. — Расскажи мне всё, что ты знаешь о своём лидере, — сказала она тихо. Не приказом — просто словами, от которых невозможно было отмахнуться. Парень дёрнулся. Его лицо исказилось — он пытался сопротивляться, но сила Бобби была сильнее его воли, страха или даже веры. — Мы зовём его «Голос Распада», — начал он, голос его звучал ровно, будто он читал вслух чужую книгу. — Никто не видел его лица. Он говорит через кристаллы — через Резонаторы. Он говорит, что Идеон — клетка. Что за стенами есть… что-то ещё. Что Коррозия — ключ. — Он даёт вам задания? — спросила Бобби. — Да. Через сны. Мы молимся — и он приходит. Объясняет. Не всё. Только то, что нужно для следующего шага. — Ты знаешь, где он находится? — вступил Догдей. — Нет. Никто не знает. — Как вы с ним связываетесь? — Через кристаллы. Любые. Если молиться достаточно долго — он услышит. И ответит. Герта, до этого молчавшая, тихо хмыкнула. — Сны, молитвы, кристаллы… — произнесла она задумчиво. — Интересно, но что более — эффективно. Они не используют ни писем, ни гонцов, ничего того, что можно перехватить. Бобби бросила на неё короткий взгляд, но ничего не сказала. — Больше ничего? — спросила она у пленника. — Ты не знаешь, кто он? Не знаешь, где его искать? Парень дёрнулся, пытаясь вырваться из-под контроля, но не смог. — Нет, — выдохнул он. — Никто не знает. Он не доверяет никому. Даже нам. Бобби смотрела на него долго, пристально. Потом её взгляд потух, и парень обмяк на скамье, тяжело дыша. — Уведите его, — сказала она страже. Когда пленного увели, Бобби повернулась к Герте. — Что думаешь? — Думаю, что ему специально ничего не сказали, — ответила Герта. — Их лидер умнее, чем кажется. Он знает о тебе и о твоей силе. И он был готов. — К чему? — К тому, что рано или поздно один из его людей попадёт к тебе в руки. И расскажет ровно столько, сколько нужно. Ни больше, ни меньше. Бобби нахмурилась: — То есть мы узнали не больше, чем то, что мы сами о них предполагали? — Но мы узнали что они верят, — тихо сказала Герта. — Это уже много. Веру, например, не сломать пытками, ее можно только переубедить. — Ты предлагаешь переубеждать фанатиков? — усмехнулась Бобби. — Я предлагаю искать их лидера, — спокойно ответила Герта. — Без него они — толпа. С ним — армия. Бобби молчала. Она не озвучила мысли вслух. Не перед Гертой, или кем-либо еще, но вопросы оставались. Ночью Бобби вышла на террасу Башни Закона. Розы, оплетавшие перила, пахли влажной землёй и чем-то ещё — горьковатым, пряным, словно сама ночь решила подарить им свой аромат. Луна висела высоко, заливая Кендро серебристым светом. Город, переживший сегодняшнюю атаку, затих. Только редкие патрули стучали сапогами по мостовой, да где-то в отдалении плакал ребёнок — видно, никак не мог уснуть после пережитого ужаса. — Ты знаешь, что я здесь, — раздался голос из темноты. Бобби не вздрогнула. — Чувствую, — ответила она, не оборачиваясь. — Сила стала острее. Или, может, ты стала слабее? — Ни то, ни другое, — Монимус вышла из тени, опираясь на трость. Изумрудное платье мерцало в лунном свете. — Просто я перестала сопротивляться. — Зачем ты здесь? — Я подумала, что ты бы хотела меня увидеть. Бобби наконец повернулась. Её лицо было. Она смотрела на Монимус долго, пристально, изучая каждую черту, жест, движение. — Ты знала, что они нападут на Кендро. — Да. — И знала, где будет Резонатор. — Тоже да. — Почему не сказала раньше? — в голосе Бобби не было злости. Только холодное, тягучее напряжение. — Мы могли подготовиться лучше. — Вы подготовились настолько, насколько могли, — спокойно ответила Монимус. — Я дала вам информацию, которой вы воспользовались. Остальное — ваша работа. — Ты не ответила. — Я не знала точно, — Монимус чуть склонила голову. — Я вижу вероятности, но никак не судьбу. Если бы я ошиблась, вы бы ослабили оборону Имеры — и они ударили бы там. Я не могла рисковать, как и вы. Бобби сделала шаг вперёд. — А теперь скажи мне, Монимус… — её голос стал тише, но в нём появилась та самая сталь, от которой у Кэтнапа в своё время застыла кровь. — Ты случайно не знаешь, кто ведёт «Детей Распада»? Кто этот «Голос»? Тишина повисла между ними — густая, почти осязаемая. Монимус не отвечала. Только смотрела на Бобби своими янтарными глазами, в которых не было ни страха, ни удивления. — Ты подозреваешь меня, — сказала она наконец. — Я никого не подозреваю, — ответила Бобби. — Я проверяю факты. Ты появляешься из ниоткуда. Живёшь в Ните — в самом сердце Коррозии. Знаешь о планах врага больше, чем моя разведка. Просишь скрывать твоё существование от всех, кроме нас. Помогаешь ровно настолько, чтобы мы тебе доверяли, но не раскрываешь всех карт. — Хах, это похоже на игру, — тихо усмехнулась Монимус. — Это похоже на двойную игру, — поправила Бобби. — И я хочу знать, на чьей ты стороне. Монимус молчала несколько долгих секунд. Потом её губы чуть дрогнули: — Если бы я была врагом, — произнесла она, — ты была бы уже мертва. Ты знаешь это так же хорошо, как и я. — Тогда докажи, — Бобби скрестила руки на груди. — Не словами, а делом. — Я уже доказала. Сегодня, в Кендро. — Монимус сделала шаг назад, в тень. — Но если тебе мало… я докажу снова. И снова. Пока ты не поверишь. — Я не верю, — жёстко ответила Бобби. — Я проверяю. И пока не найду доказательств твоей вины или невиновности, ты будешь под наблюдением. — Ты хочешь держать меня близко? — усмехнулась Монимус. — Хочу, — согласилась Бобби. — Держи друзей близко, а врага — ещё ближе. — Уважаю твою осторожность, — Монимус уже почти растворилась в темноте. — Наблюдай, я не против. Она исчезла — так же бесшумно, как и появилась. Только занавески колыхнулись, да воздух на секунду стал тяжелее. Бобби осталась одна. Она стояла на террасе, среди роз и лунного света, и смотрела в темноту, где только что мелькнуло изумрудное платье. «Кто ты на самом деле? — думала она. — И чего ты добиваешься?» Ответов не было. Но теперь она знала одно: Монимус — ключевая фигура. И от того, на чьей стороне она в конечном счёте окажется, зависит будущее всего Идеона. А значит, Монимус нужна там, где Бобби сможет за ней следить. Держи друзей близко, а врага — ещё ближе.***
В Имеру Кэтнапа привезли поздно, в закрытой повозке — той самой, в которой он когда-то прибыл сюда впервые. Те же плотные занавески, тот же запах кожи и пыли. Только теперь он не вжимался в угол, не сжимал клинки в ожидании удара. Он просто сидел, глядя в щель между занавесками, и смотрел, как огни праздника меркнут за окнами. Повозка остановилась у резиденции. Двое стражей помогли ему выйти. Кэтнап не нуждался в помощи, но принял её молча. — Архонт велел передать, чтобы вы отдохнули, — сказал один. Кэтнап кивнул и побрёл внутрь. Балахон, в котором он бежал в Кендро, превратился в грязную, порванную тряпку. Под ним комбинезон был пропитан потом. Клинки, вытертые наспех, тускло поблёскивали в свете масляных ламп. Он поднялся в свою комнату — ту самую, маленькую, серую. Скинул сапоги, стянул балахон. Остался в комбинезоне, сел на край койки и долго смотрел в стену. В голове шумело. Он спас людей. Тех, кто сжёг бы его на костре, если бы узнали, что тот вытворял в прошлой жизни. Он притащил пленного, который назвал его «таким же, как мы». И он не убил, хотя хотел. «Почему? — спросил он себя. — Почему я так и не убил?» Ответа не было. Он вытащил из-под матраса дневник — чёрную кожаную тетрадь, истрёпанную по краям. Открыл на чистой странице. Обмакнул перо в чернила. «День праздника. Кендро. Я бежал туда, где меня не ждали. Я сражался за тех, кто меня ненавидит, и за простых людей тоже. Я притащил пленного, который сказал, что я — как он. Может, он прав? Может, я и есть "Дитя Распада"? Только не знаю об этом? Нет. Я не убивал сегодня. Не пытал. Не ломал. Я защищал, даже если не понимал, зачем. Догдей сказал: "Дурак ты". Наверное, он прав. Настоящий дурак. Но если дурак — это тот, кто спасает детей и стариков, когда никто не видит… тогда быть дураком, наверное, не плохо». Он закрыл дневник, спрятал под матрас и лёг, но сон не шёл. Дверь открылась без стука. Догдей вошёл — тихо, не как обычно. Без меча и напускной жёсткости. В простой льняной рубашке с закатанными рукавами, с тёмными кругами под глазами. Он остановился на пороге, посмотрел на Кэтнапа, потом на его сапоги, брошенные у койки, потом снова на кота. — Ты не спишь, — сказал он.. — Не могу, — ответил Кэтнап. Догдей сделал шаг в комнату, прикрыл за собой дверь. Не садился. Просто стоял, прислонившись плечом к косяку. — Пигги рассказала про пленного, — сказал он. Кэтнап внутренне напрягся. — И что она рассказала? — Что ты казался тогда очень злым. — Догдей помолчал. — И ты не убил его, хотя мог — Ты хочешь спросить, почему? — Да. Кэтнап опустил взгляд. — Потому что если бы я его убил, то он был бы прав. — В чём? — В том, что я — чудовище. Неисправимое. Которому место только среди монстров, а не среди людей. Догдей помолчал, причем достаточно долго. — Ты слышал, что я сказал на собрании? — спросил наконец Догдей. — Про Монимус. Кэтнап поднял голову. — Слышал. — И что ты думаешь? Кэтнап помолчал. Потом ответил — тихо, но твёрдо: — Я думаю, что ты ошибаешься. Догдей прищурился. — Ошибаюсь? — Она тренировала меня месяц в Ните. Могла убить, но не убила. Могла бросить — не бросила. Она учила меня защищаться, когда никто другой не хотел даже смотреть в мою сторону. — Кэтнап сжал пальцы в кулаки. — Я не знаю, кто она. Не знаю, чего хочет. Но знаю, что она точно не враг. Иначе зачем ей рисковать сегодня? Зачем отводить тварей от гражданских? — Откуда ты знаешь, что она их отводила? — Я видел. Краем глаза. Тень, змея, изумрудное платье. Она была везде, где было тяжелее всего. — Кэтнап посмотрел на Догдея в упор. — Ты говоришь, что она слишком много знает. А я говорю: может, она просто умеет анализировать. Может, она просто… умнее нас всех. Догдей усмехнулся — беззлобно, скорее устало. — Да? Даже Буббы? Да ты просто защищаешь её. — Я защищаю того, кто дал мне шанс, — ответил Кэтнап. — Ты, Бобби, Крафти… вы все дали мне шанс, потому что я нужен. Она дала шанс, потому что я не был нужен никому. Тишина повисла между ними — не враждебная, не напряжённая. Скорее — задумчивая. — Ладно, — сказал наконец Догдей. — Возможно, ты прав, а я слишком подозрителен. Но если она предаст… — Если она предаст, — перебил Кэтнап, — я сам её убью. Своими руками. Обещаю. Догдей посмотрел на него, потом кивнул. — Хорошо. Запомню. Он развернулся, собираясь уйти. — Догдей, — окликнул его Кэтнап. Тот остановился. — Спасибо. — За что? — За то, что не стал врать. Что не говорил ничего на подобии «я тебе доверяю». Что сказал правду. Догдей помолчал. — Ложь не помогает выжить, — сказал он. Он уже взялся за дверную ручку, когда в коридоре послышались шаги. Лёгкие, бесшумные, почти невесомые. Дверь открылась сама. На пороге стояла Монимус. Догдей отреагировал мгновенно — рука метнулась к мечу, которого на поясе и не было. Он замер на секунду, осознав, что пришёл без оружия, и его лицо исказилось — не страхом, а яростью. Яростью на себя, что позволил ей застать себя врасплох. Монимус даже не вздрогнула. — Спокойно, Архонт, — сказала она, не двигаясь с места. — Я не собираюсь на тебя нападать. Как и на него. — она кивнула в сторону Кэтнапа. — Если бы я хотела вас убить, вы бы уже были мертвы. Неужели вы думаете, что ваша стража — серьёзное препятствие для той, кто прожила в Ните дольше, чем вы в этом городе? — Что тебе нужно? — жёстко спросил Догдей. — Поговорить. — Мы не собирались с тобой разговаривать. — Знаю, — Монимус прошла в комнату, не спрашивая разрешения, и остановилась у окна. — Но сегодня вы оба видели то, чего не могли объяснить. Крафти не успела бы уничтожить Резонатор без моей помощи. Кэтнап не спас бы тех людей, если бы я не отвела часть тварей в сторону. Я рисковала. Не ради вас — ради Кендро. Вы можете мне не верить, но факты остаются фактами. — Факты говорят, что ты слишком много знаешь, — Догдей не сводил с неё глаз. — И слишком удобно появляешься. — Да, — согласилась Монимус. — И я могу объяснить почему. Она повернулась к ним лицом — спокойная, невозмутимая, с тростью в руке. — Я живу в Ните — в месте, где время остановилось. Где я могу наблюдать, не вмешиваясь. Я анализирую информацию — тысячи фактов, десятки тысяч событий, годы и десятилетия. Я сопоставляю одно с другим, нахожу связи, которые не видят те, кто живёт в текучке дней. Это не магия, не пророчество. Просто… математика, причем очень сложная математика. — Допустим, и? Чего ты хочешь? — спросил Догдей. — Я хочу, чтобы вы дали мне возможность доказать, — ответила Монимус. — В следующий раз, когда «Дети» ударят, я буду там. И буду помогать. Не из тени — открыто. Вы увидите, что я не враг. — А если ты предашь? — спросил Догдей. — Тогда вы меня убьёте, — просто сказала Монимус. — Я не буду сопротивляться. И даже помогу вам — подскажу, куда бить. Тишина повисла в комнате — тяжёлая, почти осязаемая. — Я верю ей, — сказал вдруг Кэтнап. Догдей резко повернулся к нему. — Что? — Я верю ей, — повторил Кэтнап. — Если бы она хотела нас уничтожить — она бы не спасала Крафти. Не отводила бы тварей. Не тратила бы время на нас. — Ты слишком доверчив, — процедил Догдей. — Я слишком хорошо знаю, как выглядят предатели, — ответил Кэтнап. — Я сам им был. И поверь, они не рискуют собой ради тех, кого собираются предать. Монимус смотрела на Кэтнапа. В её глазах — тех самых, янтарных, с вертикальными зрачками — мелькнуло что-то, похожее на удивление. Или на благодарность. Или… невозможно было разобрать. — Хорошо, — сказал Догдей, глядя на обоих. — Я не верю тебе, Монимус. И, возможно, никогда не поверю. Но я даю тебе шанс. Потому что сегодня ты помогла. Он посмотрел на кота. — Надеюсь, ты не пожалеешь об этом. — Я уже пожалел о многих вещах, — ответил Кэтнап. — Об этом — не пожалею. — Ты не должен был этого делать, — тихо сказала Монимус. — Знаю. — Тогда зачем? — Потому что ты — единственная, кто не смотрел на меня как на чудовище, — ответил Кэтнап. Монимус молчала несколько секунд. Догдей просто смотрел на них двоих, думая о чем-то своем. — Ты ошибаешься во мне, — сказала она наконец. — Я не та, за кого ты меня принимаешь. — Возможно, — Кэтнап пожал плечами. — Но ты дала мне шанс. Теперь я даю его тебе. Она смотрела на него долго. Потом чуть склонила голову — тот самый жест, который Кэтнап видел сотни раз в Ните, когда она собиралась уходить. — Спасибо, — сказала Монимус. — Не за что, — ответил Кэтнап. Она уже сделала шаг к тени, но на пороге замерла. — Я должна кое-что добавить, — произнесла она, не оборачиваясь. — Сегодняшняя атака на Кендро — не первая. Догдей, уже взявшийся за дверную ручку, напрягся. — Что ты сказала? — «Дети Распада» нанесли первый удар задолго до праздника, — Монимус повернулась к ним. Её лицо было спокойным, но в голосе проступила сталь. — Воздушная конструкция Синеффа. Неделю назад. — И что там произошло? — спросил Кэтнап. Монимус помолчала, но так и не ответила, лишь уставилась на окно. — Я наблюдала за ней последние часы. Красные огни. Потеря высоты. Она идёт на снижение. Она шагнула в тень и исчезла. Тишина. Кэтнап и Догдей переглянулись. Догдей шагнул к окну. Кэтнап — следом. За окном Имеры, над линией горизонта, медленно плыла воздушная конструкция Синеффа. Та самая, которую Хоппи когда-то называла «несокрушимой». Сейчас она казалась призраком. Было сложно заметить издалека, но все её огни горели красным. Не сигнальными вспышками — сплошным, ровным, больным свечением. Она шла слишком низко, слишком медленно, слишком тяжело. Огромная, неповоротливая, она теряла высоту сантиметр за сантиметром — неумолимо, как падающий лист. — Она не выдержит, — тихо сказал Кэтнап. — Выдержит, — ответил Догдей, но в его голосе не было уверенности. Синеффа качнулась. Ещё раз. Её нос медленно пошёл вниз. — Не выдержит, — повторил Кэтнап. Догдей промолчал. Конструкция наклонилась. Красные огни мигнули раз, другой — и погасли, только аварийные, на корме, ещё горели несколько секунд, а потом исчезли и они. Синеффа падала медленно, почти нехотя, будто не веря в то, что происходит. Она скрылась за горизонтом, и через мгновение оттуда, с запада, донёсся глухой, раскатистый гул. Земля дрогнула — едва заметно, но оба её почувствовали. Кэтнап смотрел в окно, туда, где над горизонтом ещё поднимался чёрный дым. Синеффа точно разбилась где-то в пшеничных полях Ситари. Там, где когда-то очнулся он сам.
