Незабудки в вечной тьме

      По скользкой каменной лестнице нерешительно ступал мальчик, монашеская ряса, явно не подходящая по размеру, путалась между ног, а ладошки, слишком маленькие для его возраста, дрожали от холода. За ним шли два стражника, поднимая факелы к потолкам, столь низким, что языки пламени касались почерневших камней. Тьма густилась в углах, неестественная, сырая, она облепляла стены своими мерзкими щупальцами забирая столь важный для людей воздух, пропитанный смрадом плесени и отходов, так же пахло в комнате для провинившихся братьев, их плоть знала розги, а душа отправлялась к успокоению в мрачные подвалы храма.       Здесь же души находили лишь невыносимые страдания. Меж узких коридоров, за решетками, слышались стоны. Монах оглядывал заключенных, сидящих и лежащих на тонких соломенных настилах, в ответ на него смотрели злые глаза, кто-то повисал на решетках, требуя амнистии, уверяя в своей невиновности, но тут же получал дубинкой по пальцам, иные же лежали без движения вовсе.       Маленький монах, старался выслушать каждого, уверить – Деус вас видит, он видит всех и всегда, прощает грехи, стоит лишь честно раскаяться, принимает в свой Храм после смерти, ты только скажи правду, очисти душу от зла. Но они не говорили, лишь просили, умоляли их отпустить.       Лестницы уходили все глубже, из окон, больше похожих на бойницы падало все меньше солнечного света, а в какой-то момент и эти щели сменились плотно прижатыми друг к другу камнями, света лучин не хватало, они лишь окрашивали все вокруг в противно-желтые оттенки. Будто в склепе, заброшенном, забытым миром, где лежат короли, давно исчезнувших династий, оплетенные паутиной времен, сквозь монотонно капающую воду, из глубин доносились хрипы, тут держали тех, чьи умы уже давно погрязли в трясине греха: убийцы, насильники, безбожники, мужеложцы, все те, кому судьбой никогда в жизни больше не дано узреть сияния Деуса, землю, покрытую изумрудной травой, небо, бескрайнее небо в самом сердце которого горит благодатное пламя жизни.       Но маленький монах выслушал и их. О том, как плохо здесь кормят, как длинными зимами становится невыносимо холодно, как злые надзиратели, бьют розгами за шум, за стоны. В отличии от верхних этажей, здесь каждый был заперт в своих четырех стенах, их бледные тощие лица наводили ужас, и детские губы поджимались в сомнении. Перед тем, как ступить в самую глубокую нишу, скрытую плотной завесой почти первозданной тьмы, монах прошептал. — Выделите им одеяла, и в похлебку добавляйте больше чечевицы. Они мерзавцы, но все еще живы, а любая живая тварь достойна хоть капли тепла. Мои братья распорядятся о поставках.       Один из стражей снисходительно хмыкнул, но все же кивнул. — Будет исполнено, отец.       Лицо, наполовину укрытое шлемом, исказила снисходительная улыбка. — Я пока что брат. — Как вам будет угодно, брат. Вы все? Мы знаете ли, торчим тут уже целый день, а скоро смена караула.       Подниматься наверх, преодолевая лиги ступеней не хотелось, да и спускаться во второй раз, заново переживая этот ужас не хотелось еще больше. Потому монах лишь качнул головой. — Много их еще? — Да там один, но он… — Что он? – Мальчик припомнил менторский голос отца Джозефа и попытался повторить. — Да он плох совсем, знаете, тут ведь всю жизнь отводят, а этот почти помер. — Тогда я просто обязан проводить его в последний путь.       Стражники переглянулись, но монах, невзирая на то, что факелы не торопились за ним, решительно шагнул вперед.       Сначала ему показалось – за решеткой никого нет, лишь груда тряпья неаккуратно сваленная у дальней стены, но приглядевшись он понял: с закрытой головой, ютясь на малой ему подстилке, подогнув ноги к груди лежал мужчина, его руки оплетали цепи, привинченные к той же стене, а лодыжки были скованны железными колодкам. — Эй! Ты жив? – Монах ухватился за решетки, будто это он был по ту сторону камеры.       Но пленник не ответил, лишь дернувшийся палец стал знаком того, что он все еще жив. — Я… - Горло схватил спазм, монах был слишком юн что бы видеть смерть во всей её отвратительной натуре. – Я пришел сюда из церкви, м..меня послали, что бы Деус услышал ваше р..раскаяние, что бы пустил в свой… в свой Храм.       Мужчина заворочался, из глубины тряпок послышалось что-то вроде смешка, но ответом монаху все так же служило молчание.       Собрав всю волю в кулак, вспомнив, как отцы и старшие братья наводили порядок он громко произнес. — Откройте дверь. — Ты.. Вы. Может не нужно, брат? Он гиблая душа, вряд ли ваши увещевания помогут ему, да и опасен он, чего греха таить, прибьет вас, добрейший. — Он в цепях! Что он мне сделает? Откройте.       Кряхтя, страж зазвенел связкой ключей, подошел ближе, подарив этому месту свет, но мальчик, к своему стыду опустил глаза, не в силах в полной мере узреть того, к кому так рвался. С дрожащими коленями, он ступал по хрустящему от сухого сена полу, повторяя про себя молитву, но наконец подняв свой взор, чуть не закричал.       В тонкой рубахе и штанах, скрючившись в три погибели лежал совсем юноша, жилистый, безобразно худой, на его рубахе остались следы рвоты, а штаны перепачкались кровью вперемешку с испражнениями, все его тело было сплошь покрыто синяками, порезами.       Он снова пошевелился, ветошь спала с лица и на мальчика уставилась пара поразительно ясных, чистых как сами небеса, голубых глаз, они распахнулись в немом изумлении, но тут же сомкнулись веки, пряча от мира свое чудо. — Боишься? – Голос хриплый, усталый, будто его давила груда камней. — Нет. — Боишься. – Мужчина хихикнул. — Я… — Я помню, ты из церкви, кого только к вам не берут. — Ты умираешь. — Стараниями этих молодцов.       Он говорил тихо, но страж все же услышал его, трахнул металлом о металл, вызывая оглушающее эхо. — Ты тут сказки не рассказывай, урод! — Спроси у своей дубинки, где она была, а потом еще раз назови меня уродом. — Что ты несешь!? Да он помешанный, бредит потому что подыхает. Что вы от него хотите?       Пленник лишь перевернулся. — Я исповедуюсь тебе, братец, но только тебе. Убери этого мордоворота отсюда, и мы поговорим, слышать его лай не хочу. — Мало ли, чего ты там не хочешь. Выходите оттуда, сиятельный. — Он хочет исповедоваться! – Монах, сам от себя не ожидая, крутанулся на пятках, задрав голову. – Вы оставите мне ключи и уйдете!       Страж хотел возразить, но маленькая рука прервала его. — Каждая душа имеет право спастись! Что бы он не сотворил, я донесу его слова до Бога и только Он будет решать, какая жизнь ждет этого бедолагу после смерти! В моем лице сейчас есть Деус.       Страж поник, наотмашь качнув головой. — Делайте как посчитаете нужным, брат, мы будем ждать вас у лестницы.       С этими словами он повесил факел у входа и ушел.       Страх накатил с новой силой. А если он сумел сломать кандалы? Если сейчас набросится?       Но пленник лишь молча рассматривал маленького монаха.       Глубоко вдохнув, мальчик наконец присел. — За что тебя здесь оставили? — Это долгая история. — У нас есть вся твоя жизнь, чтобы ее рассказать.       Он улыбнулся, неловко, криво, из-за насохшей на губах крови. — Когда-нибудь, я расскажу тебе все в подробностях, может быть там – Он кивнул наверх. – если встретимся, может, через года, а пока ты слишком мал для этой истории. — И все же. За что? — За то, что я родился. — Ты провел здесь всю жизнь? — Не-ет, только последние… года два? Не знаю. Без солнца тяжело считать время. — Ты убивал?       Пленник отрицательно замычал. — Я никогда никого не убивал, и ты можешь мне не верить, ведь каждый здесь тебе скажет то же самое. Я не воровал, не насиловал, и врал, наверное, тоже редко, по крайней мере матери я точно никогда не врал. Знаешь, были моменты, когда я чувствовал себя нехорошим человеком, пару раз подглядывал в купальнях, редко молился, был наивен, самовлюблен, уверен, что никто и никогда не сможет загнать меня в угол. И вот я здесь. — Но ведь так не бывает, в тюрьмы сажают преступников.       Пленник вновь улыбнулся, а его глаза мелькнули чем-то навроде тепла. — Я же говорю, ты еще мал, но это не твоя вина, что не понимаешь. Время сделает свое дело, годы пройдут и как знать, может, в одну из морозных зимних ночей, ты вспомнишь о безымянном мальчишке, в самой глубокой темной яме и поймешь, что он был честен с тобой. — Не я сужу, правду ты говоришь или нет. Мое дело лишь выслушать. — Да-да, Деус знает, где истина. Мы скоро встретимся, может быть, поговорим, и может быть, я прощу его, за все, чему он позволил случиться.       Глаза монаха расширились от удивления. — Что ты такое говоришь? — А ты спроси у него во время какой-нибудь своей молитвы – за что мне все это? Почему меня предали? Почему ни одна живая душа не бросилась искать меня? Зачем меня постоянно бьют и насилуют? Я лежу здесь, не кричу, не жалуюсь, ко мне спускаются лишь для того, чтобы принести отвратную жижу раз в день, и оставить очередной шрам на моей итак уже гниющей плоти. Когда еще мог, я считал, пищу могли не приносить днями, но вот палки, бутылки, дубинки, о, они приходили каждый день.       Губа затряслась, и мальчику вновь пришлось прикрыть рот рукой. — Ч..чем я могу тебе помочь? — Убей меня, малыш. Возьми в свои крохотные тонкие ручонки вон ту железяку и со всей силы надави на горло, поверь, ты совершишь великое дело, избавив меня от этих мук. — Я не могу… — Вы не держите при себе оружия, однако Лорен все же убил Иоанна, когда того вели на костер.       Монах отшатнулся, чуть не шлепнувшись рядом со странным человеком. — Откуда ты знаешь? — Я же говорю, моя история сложна и запутанна, и не каждый ум в силах её понять, что уж говорить о тебе. — Хорошо, но скажи мне честно – Мальчик наклонился к самому лицу, избитым, потерянным, но таким горящим, живым глазам. – Ты правда ни в чем не виновен? — Мое имя – мое преступление, я здесь из-за отца, деда, и всех других, кто носил его.       Маленький монах встал, и, не проронив ни слова спешно ушел.       А ночью ему снились кошмары, он все падал и падал, а сверху, оттуда, где должны были быть небеса доносился только хохот, перемежающийся свинским визжанием, на его голову летели объедки, слюна и кровь, и когда он заплакал, начал просить пощады в его ушах раздался тонкий звон колокольчиков, ненавязчивый, тихий, он баюкал его совей мелодичностью, укрывал от грязи и боли, зажигал маленький огонек там, где билось сердце, там, где стеная, металась душа.       Еще не раз маленький монах спускался в то подземелье, следил, что бы солдаты выполняли указы церкви, но в основном он слушал того пленника, его рассказы о садах, в которых растут виноградники, об удивительных деревьях, чьи листья по весне становятся розовыми, об огромных гончих псах, что неустанно, день за днем и ночь за ночью преследуют оленя с золотыми рогами, о крошечных феях, живущих на опушках лесов, не ворующие младенцев, а помогающие зерну расти, его сказки завораживали, в них хотелось верить, будто все это на самом деле есть. И мальчик верил, и решил, во что бы то ни стало помочь бедному человеку еще хотя бы раз увидеть небо.       План зрел долго, он метался, пугаясь то гнева Деуса, то ярости стражников, но в какой-то момент вспомнил писание, чудесное вызволение святого Себастьяна за день до казни, посланник Бога нагнал на него сон, столь крепкий, что не отличить от смерти, а когда святого сбросили в воду – разбудил, и Себастьян плыл и плыл, и солнце три раза уходило за горизонт, а когда ушло в четвертый, его ноги наконец коснулись земли.       Монах не умел колдовать, но кое о чем слышал, и решил действовать немедля.       Вернувшись из очередного похода, он тихо сказал. — Тот пленник, у которого я бываю. Мои догадки подтвердились, он болен проказой, не стоит к нему прикасаться.       Лица стражников изменились, кто-то был просто удивлен, а кого-то искорежил животный страх. С тех пор маленький монах путешествовал по лабиринтам тюрьмы один.       Когда он в очередной раз поставил миску, пленник спросил. — Неужто ты выторговал для меня пощады? — Я сказал им, что у тебя лепра. — Это правда? — Нет, но скоро ты умрешь. — Хоть что-то радует.       И тут мальчик не сдержался, он подполз близко-близко к мужчине и почти в самое ухо зашептал свой план. Дослушав до конца, пленник лишь пожал плечами. — Не сработает. — Почему? — Потому что прокаженных не сбрасывают с обрыва, их, как и чумных, пакуют в мешки и сжигают на кострах. — Я придумаю, что с этим сделать. — Зачем тебе это? — Я тебе верю, и я хочу, чтобы ты получил второй шанс. Даже если твои увечья все равно скоро погубят тебя, перед смертью ты сможешь вновь увидеть свои виноградники. — А если поймают? — Ты получишь желанную погибель, а я… а я отправлюсь к Деусу, надеясь, что мои благие дела все это время были под Его взором. — Маленький святой.       Само время будто пустилось в галоп, первую неделю монах все еще ходил в одиночку, потом, когда пленник стал совсем «плох», с ним вновь стали спускаться стражники, он надевал перчатки, кутал лицо в ткань и методично осматривал кожу, на которой из-за ранений было совсем ничего не разобрать, но все вокруг слышали, будто язв стало больше, руки не двигаются, а в подтверждение словам больной начинал мямлить и сопеть. — Да как же так? Где бы ему тут заразиться? — Проказа может не проявлять себя больше пяти лет и иссушить человека меньше чем за месяц. — А как же лицо? Лицо-то чистое. — Болезнь поражает руки, ноги, грудь, мужские органы, вы могли их просто не замечать.       На этом расспросы заканчивались, а в день, когда прибыл очередной обоз, маленький монах объявил – ваш пленник мертв!       Вместе с ним в камеру отправили юношу, только-только поступившего на службу, его руки тряслись, и он кое-как подшил мешок у ног бедолаги. Они сами, только вдвоем взгромоздили его на подобие каталки и повезли по крутой лестнице. Маленький монах весь вспотел, колени подгибались от усталости, но он упрямо продолжал идти, шепча молитвы, возводя голову к потолкам в немой просьбе.       «Небеса, если он правда невиновен – помогите мне его спасти!»       Мешок погрузили в обоз, и мальчик запрыгнул на козлы. — Я сам довезу его, а там сгрузим с людьми, привыкшими к такого рода делам.       Возражать никто не стал.       Телега двигалась медленно, а как же хотелось подогнать коней, умчаться отсюда как можно дальше, разорвать эту проклятую ткань, но монах терпеливо поигрывал поводьями, болтал ногами. Он никуда не спешил, его груз – труп, у него впереди вечность. Когда проселочная дорога сменилась лесом, они наконец остановились, тут же нитки полетели в разные стороны, разбиваемые припасенным кухонным ножом, единственным лезвием, что позволялось держать в руках братьям. Тело заколыхалось, в попытках выбраться самостоятельно, и вот, показалось лицо: глаза распахнулись от удивления, два неба смотрели друг на друга, явно довольные встречей.       Мужчина привстал на локте, заозирался, но его взгляд неумолимо летел обратно наверх. — Спасибо. – Выдохул он, обращаясь не то к монаху, не то к самому Деусу. – Спасибо. — Ты можешь идти? — Не знаю, не помню, когда в последний раз пробовал. — Тогда я тебе помогу. – С этими словами он помог ему замотаться в плотный синий плащ, какой нашел беспризорным в одной из тюремных кладовых.       Шли они долго, солнце уже давно закатилось за горизонт и стало ощутимо прохладнее. Братья наверняка уже переполошили всю охрану, мальчика давно уже ищут, но он упрямо шел, поддерживая бедного человека, помогая ему присесть на привал и подняться, чтобы продолжить путь. Он не раз видел, как муравьи тащат на себе предметы вдвое больше них, и сам считал себя этим муравьем, крошечным камешком, что останавливает оползень. Наконец, вдалеке задребежал свет окон деревеньки.       Они ввалились в первую попавшуюся таверну, и монах, самым детским голосом, на который был только способен, простонал. — Прошу, помогите!       Тут же подбежали две женщины, плотно сбитые, они подхватили пленника под руки и потащили наверх. За ними выглянул хорошо одетый человек с трубкой, его лицо казалось хмурым, до момента, пока он, за плотным слоем грязи и крови не разглядел рясу. — Я направлялся в Розран проповедовать и встретил этого бедолагу у тракта, на него напали, забрали коней, ранили, мы почти три мили шли сюда, во имя Спасителя, помогите ему. — Как того пожелает почтенный брат.       Хозяин хмыкнул, махнул женщинам мол «уносите» и вернулся за барную стойку, монах же побежал следом, опасаясь, что сердобольные тетушки могут ненароком узреть отнюдь не характерные для нападения раны. — Подготовьте бочку для купания, макового отвара, таз горячей воды, чистые тряпки и нитки. И да, следует застелить пол, я буду его зашивать.       Девушка, та, что помоложе уставилась на мальчика в немом удивлении.       Когда монах и пленник остались наедине последний наконец просипел. — Ты умеешь шить? — Да, врачевать раны я научился раньше, чем читать. — И что, прям везде зашьешь? —Если будет нужно – я буду сидеть здесь до рассвета. — А своим что скажешь? — То же самое, что сказал и им. — Однажды, тебя казнят.       Мальчик хихикнул. — Даже если это произойдет завтра, я уже успел кому-то помочь.       Они обменялись улыбками, немного нервными, слабыми, лишь уголки губ поднялись. — Сколько тебе лет, малыш? — Двенадцать.       На этом он умолк.       А потом монах шил и шил, методично промывал каждую рану, работал иглой раз за разом давая мужчине глотнуть капельку мака, забыться во сне хоть на миг, а когда солнце поднялось над деревьями он, наконец поднялся, дрожащими руками отдавая мешочек с деньгами милой девушке, что всю ту же ночь носила ему воду и дурман. — Проследите за ним, кормите, поите до тех пор, пока не кончатся золотые, держите его руку подальше от ножа, а горло от веревки. Деус воздаст вам за доброту, а я помолюсь за ваше благо.       У выхода она окликнула его. — А куда же вы?       На этот вопрос у маленького монаха всегда был ответ. — Помогать нуждающимся. Прощайте сестра.