Halazia

Они уже были Ateez. Дебют состоялся, первые промоушены прошли, в глазах тысяч фанатов они уже были монолитом — сплавом из восьми голосов, восьми тел, единым организмом, дышащим в унисон под названием «порыв». Но в реальности, за выученными улыбками и синхронными ударами в танце, этот организм ещё только учился функционировать без сбоев. И их общая жизнь в одной съемной квартире на окраине Сеула была не просто бытовой необходимостью. Она была частью этого болезненного, неизбежного, хирургического срастания. Марсен переехал последним. Его задержали дела в университете — последние экзамены на втором курсе, которые он отказался переносить, — и обязательный углубленный медосмотр, растянувшийся на недели из-за его сложной, испещрённой диагнозами истории. Когда он наконец привёз свой единственный, безупречно упакованный чёрный чемодан на четырёх колёсиках в квартиру, выделенную группе, поселение уже состоялось. Хаос уже воцарился. Комнаты были распределены методом криков, споров, подбрасывания кроссовка и одного инцидента с слезами и угрозами, что закончился победой (Уен, который хотел быть с Есаном, но вытянул жребий с Саном). Марсену, как новичку и человеку с «особыми условиями проживания» (эту унизительную формулировку из служебной записки менеджера он ненавидел тихой, холодной ненавистью), досталась комната с Минги. Логика руководства была железной и, с точки зрения Марсена, бездушной: Сонхва и Хонджун как лидеры и старшие должны были иметь личное пространство для совещаний и управления; Есан и Уен вместе — гарантированный взрыв креативной бомбы, который погребёт под обломками весь этаж; Сан и Юнхо были неразлучны с момента тренировочного лагеря. Оставались двое — самый тихий и самый шумный. Баланс. Как если бы попытались уравновесить килограмм ваты килограммом свинца. Он стоял на пороге их общей комнаты, ещё не занесённый чемодан рядом с ногой. Дверь была приоткрыта. Изнутри лилась музыка — не их трек, не поп-хит, а какой-то грохочущий, многослойный, экспериментальный инди-рок с диссонирующими гитарами и рваным вокалом. Музыка, которую Ким не знал и которая резала слух своим отсутствием структуры. И запах. Запах был… сложным, почти осязаемым. Не просто потом или едой. Это была плотная, многослойная смесь: свежего, химически пахнущего постельного белья (хороший знак — гигиена), дорогого мужского парфюма с нотками кожи и бергамота (приемлемо, хотя навязчиво), сладковатого, фруктового вейпа (раздражение слизистой гарантировано), и под всем этим — едва уловимый, но для сверхчувствительного носа Марсена оглушительный, удушающий аромат ладана и сандала. Благовония. Аллерген высшей категории, триггер мигрени номер один в его личном рейтинге. Головная боль, тошнота и потеря работоспособности на ближайшие сутки — гарантированы, если не принять меры. Он сделал глубокий вдох не через нос, а через слегка приоткрытый рот, задержал его на секунду и вошёл. Левая половина комнаты, у окна, была пуста и чиста. Его половина. Белая стена, голая тумбочка, пустой шкаф-купе с зеркальными дверцами. Правая же половина выглядела как буйно обжитая, эксцентричная планета. На не застеленной кровати — груда из как минимум пяти подушек разной формы и толщины, плед с геометрическим узором, среди складок которого угадывался чёрный силуэт акустической гитары. Рабочий стол, который они, видимо, должны были делить, был захвачен и превращён в командный центр: два огромных монитора, MIDI-клавиатура, аудиоинтерфейс, наушники, висящие на стойке, три пустые кружки с остатками кофе, коллекция пустых банок от какого-то протеинового или энергетического напитка, разбросанные, испещрённые пометками листы с нотами и строчками текста, обведённые, зачёркнутые, исправленные. На стене над столом — не постер с группой, а большой лист с абстрактным графическим рисунком, явно ручной работы Есана : переплетение линий, напоминающее то ли схему метро, то ли нейронные связи. Беспорядок был не грязным, не отталкивающим. Он был… творчески насыщенным. Энергетически плотным. И для Марсена — потенциально опасным. Минги сидел спиной к двери, во вторых огромных наушниках, качая головой в такт музыке, которую, судя по всему, слышал только он. Он что-то напевал себе под нос, низким, грудным бормотанием, пальцами левой руки отстукивая сложный, синкопированный ритм по краю стола. Марсен поставил чемодан. Звук колёс по ламинату был тихим, но Минги, обладавший, несмотря на весь свой кажущийся шум и рассеянность, звериной, интуитивной чуткостью, обернулся. На его лице не было удивления «кто это?». Было знакомое, широкое, немного уставшее в уголках глаз признание. Они виделись сегодня утром на репетиции. — О, прибыл! — Минги скинул наушники на шею. Грохочущая, многослойная музыка вырвалась в комнату, заполнив пространство физической, давящей волной, и Марсен невольно, рефлекторно сморщился, его плечи напряглись. Минги тут же, одним движением, убавил звук на компьютере до минимума. Помехи стали фоновыми, едва слышным шумом. — Прости, не услышал. Врубил на полную, чтобы войти в поток. Думал, ты завтра только. Как переезд? Не потерялся? Они не были незнакомцами. Они были коллегами по цеху. Они стояли плечом к плечу в одном танцевальном строю, записывали вокал в одной душной будке, ели пресную куриную грудку за одним длинным столом в кафе при компании. Марсен знал, что Минги может выдать убийственную, проникающую в кости басовую партию в студии и тут же, через пять минут, разбить лоб о низко висящую осветительную балку на сцене, отряхнуться и продолжить как ни в чём не бывало. Минги знал, что Марсен мог поправить его хореографическую позицию с точностью до сантиметра, объяснив биомеханику движения, и при этом смотреть сквозь тебя, как будто решая в уме сложное дифференциальное уравнение. Они были знакомы. Но не как соседи. Не как друзья. Как элементы одной сложной, новой системы под названием Ateez, которые теперь должны были интегрироваться на новом, самом интимном и уязвимом уровне — бытовом. — Переезд — стандартная логистическая задача средней сложности, — ответил Марсен, начиная расстёгивать молнии на своём чемодане с методичной точностью. — Транспорт, маршрут, погрузка-разгрузка. Помещение же… — он позволил себе короткую паузу, осматривая комнату, — обладает выраженным, комплексным сенсорным фоном. Требует адаптации. Минги огляделся, как бы впервые видя свою половину его глазами — глазами человека, который, вероятно, мысленно уже составлял список нарушений гигиенических и эргономических норм. Его взгляд задержался на тонкой, сизой струйке дыма, ещё вившейся от недавно погасшей благовонной палочки в простой керамической пепельнице в форме черепа. — А, это… — он махнул рукой, словно мог разогнать молекулы запаха, застрявшие в воздухе. — Это я… для атмосферы. Когда тексты пишу, и мысль не идёт. Помогает сосредоточиться. Забыл проветрить перед твоим приездом. Щас. Он вскочил со стула, широко распахнул окно. Осенний, прохладный, пахнущий городской пылью и опавшими листьями воздух ворвался в комнату, смешиваясь с густыми, застойными запахами, разбавляя их. — Ладан, особенно сандал, — классифицировал Марсен, не поднимая глаз от аккуратных стопок одежды, которую он начал вынимать, — является сильным аллергеном для многих людей. А также выступает психотропным раздражителем, провоцирующим мигрень у предрасположенных лиц. По сути, это химическая атака на мою нервную систему. — Выкину, — просто, без тени обиды или спора, сказал Минги, уже засовывая пепельницу с остатками палочки в глубину ящика стола. Не «извини» или «я не знал». Не «ну, это же моя половина». Просто «выкину». Как если бы убрал с дороги острый камень, о который другой человек может споткнуться и пораниться. Деловое, практичное решение. Это было… неожиданно. Марсен кивнул один раз, коротко, принимая. Первый потенциальный конфликт, первая линия разлома была исчерпана, даже не начавшись. Это вселяло осторожный, скептический оптимизм. Он продолжил раскладку вещей с почти ритуальной точностью. Каждый предмет находил своё заранее определённое место в шкафу или на полках. Минги вернулся к своему стулу, но уже не надел наушники. Он просто сидел, полуразвернувшись, наблюдая за ним краем глаза, пока одной рукой бесцельно водил курсором по экрану, свёрстанному в аудиодорожками. Его присутствие в комнате было не давящим, не агрессивным. Оно было… массивным. Он занимал собой много пространства не только физически (широкие плечи, расслабленная, но мощная поза), но и энергетически. Даже молча, он излучал некую плотную, тёплую ауру занятости, внутренней жизни. Через полчаса Марсен закончил. Его половина комнаты превратилась в образец минималистичного, стерильного порядка: постель застелена так, что по углам можно было резаться, все вещи спрятаны в шкафу, на столе только закрытый ноутбук, планшет, поставленный вертикально в док-станцию, и стакан для ручек и карандашей. Ничего лишнего. Чисто, функционально, безлико, как номер в хорошем отеле. Минги свистнул, не отрываясь от экрана, но его губы растянулись в ухмылке. — Боже, чисто… У меня аж дух перехватывает от такого. Боюсь чихнуть — испачкаю все. — Чихание, — заметил Марсен, подходя к окну, чтобы оценить уровень уличного шума и прикинуть, понадобятся ли дополнительные звукоизолирующие шторы, — это безусловный защитный рефлекс, направленный на очищение дыхательных путей. Он не нарушает чистоту, если прикрывать рот и нос салфеткой. Аэрозольное облако, однако, представляет определённый риск. Минги фыркнул — короткий, довольный, бархатистый звук. — Ладно, профессор, усвоил. Салфетка. Теперь моя очередь предупреждать. — Он развернулся на стуле, чтобы смотреть на Марсена прямо. — Я, бывает, ночью говорю во сне. Не бормочу, а именно говорю. Целые диалоги могу вести. Иногда — заиграю на гитаре среди ночи, если в голову пришла мелодия. И я хронически всё роняю. Ключи, телефон, пульт. Это не саботаж. Это не попытка тебя достать, если что. Это… заложенные качества. Оборотная сторона такой золотой медали, как я. Он сказал это с такой пародийно-серьёзной, почти докладной интонацией, что Марсен не удержался и взглянул на него, оторвавшись от созерцания окна. Минги смотрел на него, и в его карих, тёплых глазах светилась не дразнящая ухмылка, а что-то вроде… понимания игры. Он знал, что Марсен — сложный, со своим набором требований и «глюков». И он давал ему знать сразу, без обиняков, что он, Минги, — тоже сложный, со своими «глюками». И что они оба теперь заперты в этой комнате. Так давай сразу, как взрослые, обозначим правила игры и зоны поражения. — Я сплю в индивидуально подобранных берушах из вспененного силикона и маске для глаз, блокирующей 100% света, — ответил Марсен с той же сухой, деловой серьёзностью. — И обладаю повышенной, клинически выраженной тревожностью в отношении внезапных громких звуков. Они вызывают физиологическую реакцию — выброс адреналина, мышечный спазм. Это не персональное требование или каприз. Это объективные физиологические данные, с которыми приходится работать. Минги кивнул, как генерал, принимающий доклад разведки. — Принято к сведению. Беруши, маска. Внезапные громкие звуки… — он почесал затылок, — постараюсь минимизировать. Но стопроцентной гарантии, брат, не дам. Внутри, понимаешь, иногда что-то взрывается. Идея, эмоция, да хрен его знает что. Контролировать это — всё равно что пытаться заткнуть пробкой вулкан. Он повернулся к монитору и снова натянул наушники на уши, но не включил музыку на полную. Тихий щелчок — и в комнате воцарилась тишина, нарушаемая лишь мерным, ровным гулом системного блока компьютера и отдалённым, приглушённым уличным гудком. Марсен сел на свою кровать, спиной к стене. Он смотрел на широкую спину Минги, на напряжение в трапециевидных мышцах, на то, как тот сгорбился над клавиатурой, сосредоточенно щёлкая мышью. Он думал не о хаосе на его столе. Он анализировал. Только что произошёл не сентиментальный обмен любезностями, а акт прагматичного, почти дипломатического урегулирования границ. Другой человек, не будучи другом, почти незнакомцем в бытовом плане, без споров, без обид принял два его ключевых, жизненно важных условия (ладан и шум) и сразу же, честно, выдал свои. Это был базовый уровень уважения. И в мире Марсена, где его границы так часто нарушались «из лучших побуждений» или просто по недомыслию, это было больше, чем простая вежливость. Это было основание. Очень хрупкое, очень зыбкое основание для возможного, очень странного перемирия. Позже, когда Минги, кряхтя, потянулся и вышел на кухню за водой, Марсен подошёл к окну, чтобы окончательно закрыть его на ночь. Его взгляд, скользнув мимо, невольно упал на стол Минги. Среди творческого беспорядка он увидел не только тексты и ноты. Он увидел аккуратно распечатанный и помеченный маркером график с расписанием приёма каких-то БАДов и витаминов. Рядом — открытую в браузере статью на медицинском портале о профилактике травм голосовых связок и методах их восстановления. И на полях распечатки, рядом со сложными латинскими терминами вроде «дисфония» и «ларингит», были нацарапаны каракули: «спросить у Марса???» и «хрипота после 3 часов рэперства советовали провериться.» Он не был просто хаосом. Он был сложной, работающей системой. Просто его процессор и способы обработки данных были установлены на другом, более шумном, более аналоговом, более интуитивном «железе». И он, судя по всему, уже рассматривал Марсена не как угрозу, а как потенциальный… ресурс. Справочный материал. Марсен закрыл окно, щёлкнув замком. Вернулся на свою половину. Лёг. Надел беруши, вставив их с привычной точностью, чтобы блокировать ровно 32 децибела. Натянул на глаза маску из чёрного, непроницаемого шёлка. В полной, искусственно созданной темноте и тишине, сквозь силиконовую защиту, он всё равно улавливал приглушённый, ритмичный стук клавиш и ровное, чуть тяжёлое, словно обдумывающее что-то дыхание того, кто теперь был его соседом по этой маленькой, летящей сквозь пространство шоу-бизнеса клетке под названием Ateez. Он не знал, как это будет работать. Не знал, выдержит ли его психика этот постоянный, пусть и приглушённый, фон чужой жизни. Но он видел исходные данные. Точку, где два солдата одной нелепой, амбициозной армии, запертые в одной окопной яме, провели первую разведку боем и, не сделав ни одного выстрела, начертили мелом на земле предварительную линию фронта. Один — снайпер, привыкший к тишине, чистоте и однозначным целям. Другой — сапёр-подрывник, чья работа — взрывать устоявшееся и строить заново, всегда с грохотом, грязью и непредсказуемым результатом. Им предстояло выжить в этой яме. И, возможно, чертовски неуклюже, научиться прикрывать спину друг другу. Следующие несколько дней стали для Марсена живым, громким, пахнущим лапшой быстрого приготовления и потом мастер-классом по адаптации. Адаптации к миру Минги, который не ограничивался их комнатой, а расползался по всей квартире, как мицелий гриба. - - - Утро. 6:30. Марсен уже был в душе, завершив утреннюю гимнастику для спины. 7:00 — он вышел на кухню, идеально собранный, в чистой серой футболке и трениках, с планом: овсянка на воде с добавлением протеина и ягод годжи. Кухня напоминала поле после битвы, где победителем вышел неведомый кулинарный вандал. На плите дымилась сковорода с прилипшими к тефлону остатками чего-то яичного. На столе — три пустых коробки от лапши быстрого приготовления, лужица соевого соуса и рассыпанные хлопья. В центре этого хаоса, свежий как огурчик, восседал Уен в пижаме с единорогами, с аппетитом уплетающий чипсы прямо из пачки. — Морнинг, Марсен! — прокричал Уен, размахивая чипсом. — Голодный? У меня есть чипсы со вкусом крабовых палочек! Или вот… солёные! — Он потряс пачкой. — Доброе утро, Уен, — Марсен ответил, его голос был ровным, как линеечка. Он подошёл к раковине, нашел под горой посуды свою кастрюльку, вымыл её с дезинфицирующим средством. — Углеводы с высоким гликемическим индексом и избытком натрия натощак — не оптимальный выбор для старта метаболизма и поддержания энергии на утренней репетиции. Поэтому, спасибо, откажусь. — Ой, ну вот, опять ты за своё, — засмеялся Уен, но беззлобно. — Я энергию из сна беру! Я всю ночь во сне концерт давал. В дверь кухни влетел Есан, похожий на взъерошенную, недовольную сову в огромном свитере. Он потянулся прямо к кофейной машине, не глядя ни на кого. — Кто последний кофе пил и не помыл колбу? — прохрипел он. — Она пахнет, как будто в ней варили носки. — Это Сан экспериментировал с каким-то грибным кофе, — бодро доложил Уен. — Говорит, для фокуса. Марсен, поставив вариться овсянку на чистой конфорке, подошёл к кофемашине. Взял колбу, понюхал. Его лицо оставалось невозмутимым. — Органические остатки кофе и, вероятно, экстракт кордицепса. Плесневые грибы, даже в виде экстракта, могут вызывать аллергическую реакцию у предрасположенных лиц. Сану стоит сообщить о потенциальном риске для группы. — Он промыл колпу с содой с такой тщательностью, будто готовил её для хирургического инструментария. Есан, ожидая свой кофе, уставился на него. — Ты всегда так? — спросил он, не уточняя «так» что именно. — Всегда как? — переспросил Марсен, не оборачиваясь. — Так… обстоятельно. Ты же мог просто помыть и всё. — Неоптимальная очистка приводит к накоплению бактериального налёта и остаточных вкусов, что снижает качество следующего напитка на 40-60%, — объяснил Марсен, как будто зачитывал инструкцию. — А снижение качества кофеина утром негативно сказывается на когнитивных функциях, что для нас, как для рабочей единицы, недопустимо. Тем более, мне не тяжело это сделать для группы. Уен захихикал, подавившись чипсом. — Рабочая единица! Слышал, Есан? Мы — единица! А я думал, мы просто банда идиотов. В кухню, зевая и потирая глаза, вошёл Минги. Его волосы торчали в разные стороны, на щеке был отпечаток шва от подушки. Он был в растянутых спортивных шортах и майке с надписью «I survived the night». Увидев Марсена у плиты, он хрипло промычал: — О, ты уже в строю. Я, кажется, ещё во сне. — Его взгляд упал на пачку чипсов в руках Уена. — Эй, чипсы! Дай! — Не рекомендуется, — голос Марсена прозвучал не как запрет, а как предупреждение о погоде. — Через сорок минут у нас разминка с хореографом. Жир и быстрые углеводы вызовут тяжесть в желудке и снизят твою эффективность на 25%, как минимум. Особенно после вчерашней нагрузки на поясницу и твоих ночных сидений за компьютером. Минги, уже протянувший руку, замер. Он посмотрел на чипсы, потом на строгое, сосредоточенное на овсянке лицо Марсена. Вздохнул. — Чёрт. Ты прав. — Он потянулся к холодильнику. — Йогурт тогда. Без сахара, да, доктор? — Проверь состав. Если в первых пяти ингредиентах есть сахароза, глюкозный сироп или что-то заканчивающееся на «-оза», отложи, — посоветовал Марсен, помешивая свою кашу. Есан, наконец получив свой идеально чистый кофе, пригубил и скривился — не от вкуса, а от всей этой картины. — Минги, ты что, своего личного диетолога завёл? Нечестно пользоваться добрым Марсеном за просто так, — поинтересовался он, и в его голосе звучало скорее любопытство, чем издёвка. — Нет, — честно ответил Минги, склонившись над этикеткой йогурта. — Он просто… знает вещи. И мне лень потом на репетиции чувствовать себя как выжатый лимон. Эй, а тут лактоза. Это «-оза»? — Лактоза — молочный сахар. Если у тебя нет непереносимости, в небольших количествах допустима, — откликнулся Марсен, выкладывая кашу в тарелку. — Но учитывая твою склонность к отёкам перед съёмками, лучше выбрать вариант безлактозный. Вон там, на верхней полке, синяя баночка. Минги нашёл баночку. Посмотрел на Марсена с немым уважением. — Ты что, у нас в холодильнике всё наизусть выучил? — Это логично. Знание ресурсов — основа планирования, — просто сказал Марсен и пошёл есть свою кашу за чистый, только что протёртый им угол стола. Уен и Есан переглянулись. В глазах Чона читалось восхищение, как перед фокусником. В глазах Кана — заинтересованное наблюдение за редким видом. - - - Автобус компании, везущий их на съёмки, был микрокосмом хаоса. Сан и Юнхо делились одним наушником и о чём-то горячо спорили на смеси корейского и ломаного английского. Хонджун и Сонхва с серьёзными лицами изучали расписание на телефонах. Уен пытался сделать селфи с спящим Есаном, который кряхтел и отмахивался. Минги устроился у окна, уставившись в него и тихо напевая какую-то мелодию. Марсен сел рядом с Минги, у прохода. Он достал планшет и открыл схему сегодняшней съёмочной площадки, изучая планировку и потенциальные опасные зоны (провода, скользкий пол, неустойчивые декорации). Вдруг Уен, не найдя отклика у Кана, обернулся к ним. — Эй, Минги! Пари на 10 тысяч вон, что ты не сможешь продержаться всю съёмку, не засмеявшись, если я буду корчить тебе рожицы! — Легко, — флегматично ответил Минги, не отрываясь от окна. — О, принято! — обрадовался Уен. — А ты, Марсен, будешь судьёй? Ты же надежный. И точно мой лучший друг. Все в автобусе, даже дремлющий Есан, на секунду притихли, ожидая реакции. Марсен поднял глаза от планшета. — Задача не имеет объективных критериев оценки. Что считать «рожицей»? Мимическое движение определённой амплитуды? Звуковое сопровождение? Кроме того, смех — непроизвольная физиологическая реакция. Ставить на неё — иррационально с точки зрения теории вероятности. Шансы примерно 50/50, но с поправкой на усталость Минги и степень креативности Уена, которую я не могу количественно оценить. В автобусе повисла тишина, которую нарушил только сдавленный хрип Сана, пытавшегося не расхохотаться. Чон моргнул, его мозг явно переваривал этот вербальный поток. — Э-э… то есть, нет? Скука… — уточнил он. — Я не вижу логического основания для участия в данном пари, — заключил Марсен и вернулся к изучению плана. Есан, не открывая глаз, пробормотал: — Переведу на человеческий. Он сказал: «Вы оба идиоты, а я занят». — Ага, — просиял Уен, будто получил высшую похвалу. — Понял! Ну тогда я сам буду судьёй! Минги, готовься! Минги наконец оторвался от окна и посмотрел на Марсена. В его глазах танцевали смешинки. — Слушай, а если бы ты всё-таки принял пари, как бы ты оценивал «степень креативности»? По шкале? — спросил он, явно дразня. Марсен взглянул на него, и в его взгляде мелькнула тень чего-то, что можно было принять за сухое развлечение. — Возможно, по десятибалльной шкале, где 1 — стандартная кривляние языком, а 10 — полноценный перформанс с использованием реквизита и элементами пантомимы, способный вызвать недоумение даже у съёмочной группы. Но, повторюсь, методология была бы спорной. Минги рассмеялся — громко, искренне, и этот звук, казалось, на секунду сделал автобус ярче. Даже Сонхва улыбнулся, глядя на них. Все-таки Марсен был уникальной личностью. Никого не раздражала его заумность и скукота, ведь… он такой искренний и добрый. - - - Поздно вечером, после изматывающих съёмок, они вернулись в комнату. Минги плюхся на свою кровать с стоном, скинув кроссовки, которые тут же улетели в разные углы. — Я мёртв. Полностью. Бездыханно. Они выжали из меня все соки, а кости перемололи в муку. Марсен, сняв обувь и аккуратно поставив её у шкафа, подошёл к своему столу. Он достал небольшой массажный ролик и бутылочку с маслом арники. — Гипербола, — заметил он. — Но мышечное напряжение и микротравмы волокон, безусловно, присутствуют. Особенно в области поясницы и плечевого пояса. Пренебрегать восстановлением — повышать риск серьёзной травмы на 35% в течение следующей недели. Минги приподнялся на локте, наблюдая, как Марсен наносит масло на ролик и начинает методично прокатывать им по собственным икроножным мышцам, лицо совершенно бесстрастное. — И ты это делаешь каждый день? — Каждый день после нагрузки. Это часть протокола. — А… а можно… — Минги немного поколебался, что было для него редкостью. — Можно, ты мне тоже… там, спину покатаешь? Только если не занят. Я сам как-то неудобно. Марсен остановился. Посмотрел на него. Это был не медицинский случай. Это была просьба. Бытовое, человеческое взаимодействие, выходящее за рамки их «нейтралитета». Он взвесил варианты за секунду. — Ложись на живот. И сними толстовку. Минги, немного удивлённый быстротой согласия, послушно сделал, как сказано. Марсен подошёл, сел рядом на край кровати. Его руки, холодные и сухие, легли на напряжённые мышцы спины Минги. Он не делал массаж в привычном смысле. Он делал диагностику. Его пальцы искали и находили узлы, триггерные точки. — Здесь, — констатировал он, нажав на точку у лопатки, от которой Минги дёрнулся. — Гипертонус. Дыши глубже. Сейчас будет больно, но необходимо. И он начал работать роликом и локтями с той же безжалостной, точной эффективностью, с какой чинил технику. Минги сначала кряхтел, потом закусил губу, чтобы не вскрикнуть, а потом, когда боль сменилась глубинным, освобождающим теплом, издал длинный, блаженный стон. — О, господи… да ты волшебник. Куда ты только раньше делся? — Я был занят составлением графика и изучением состава твоего йогурта, — с улыбкой ответил Марсен, переходя к другой группе мышц. Он был рад облегчить Минги жизнь. Сону фыркнул в подушку. — Зато теперь я знаю, что такое «лактоза». И почему чипсы — зло. Ты, кстати, сегодня Уена своим ответом вообще в ступор ввёл. Он потом полчаса Есану пересказывал: «Он сказал про когни… когнитивные что-то там!». — Когнитивные функции, — поправил Марсен. — И да, я заметил. Его эмоциональная реакция была неадекватна содержанию моего высказывания. — Зато весёлая, — пробормотал Минги, его голос стал сонным от расслабления. — С тобой, знаешь, не скучно. Как с живой энциклопедией, которая вдруг начала давать практические советы. Тем более, твои эмоции легко читаются. Для меня по крайне мере. Странно. Но… норм. Марсен закончил, встал, вытер руки салфеткой. — «Норм» — расплывчатая оценка. Но я принимаю. Не вставай резко. Давление. Он вернулся на свою половину, к своему планшету. Минги лежал, прикрыв глаза, на лице блаженная усталость. Тишина в комнате была уже не натянутой, а мирной, заслуженной. Марсен взглянул на разбросанные кроссовки Минги. Вздохнул внутренне. Затем встал, подошёл и аккуратно поставил их рядом у кровати, носками к центру комнаты. Не на своё место. Просто убрал с пути. Минги приоткрыл один глаз, увидел это. Уголок его рта дрогнул. — Спасибо, — тихо сказал он. — Не за что, — так же тихо ответил Марсен. — Энтропию нужно иногда локализовывать. Для эффективности системы. И впервые за эти несколько дней совместной жизни Минги услышал в его ровном голосе не холодность, а что-то вроде… очень сухого, очень скрытого, но признания. Признания того, что их странное, немое, основанное на протоколах и йогуртах сожительство — работает. Пока что. Но работает. - - - В субботу утром, когда все выспались и могли бы наслаждаться законным ничегонеделанием, Сонхва объявил: — Так, звери. Менеджер сказал — в понедельник к нам может заглянуть съёмочная группа для бэкстейджа. Квартира должна сиять. Генералка. По квартире прокатился коллективный стон. Есан, закутанный в плед на диване, просто закрыл глаза, изображая внезапную смерть. Уен заныкался за Саном, притворяясь невидимкой. — Разделим зоны, — продолжил Сонхва, игнорируя драматизм. — Сан и Юнхо — санузел и кухня. Есан и Уен — гостиная. Хонджун и я — коридор и прихожая. Марсен и Минги — ваша комната и… балкон. Там, Минги, твой «архив» пустых банок. Минги, который только что с блаженным видом потягивал кофе, скривился. — Архив — это громко сказано. Это стратегический запас на случай апокалипсиса. Из них можно сигнальные ракеты делать. — Из жестяной банки от энергетика можно сделать разве что порез, — безэмоционально заметил Марсен, уже мысленно составляя план уборки. — И то, если неправильно её утилизировать. Коэффициент полезного использования — близок к нулю. Мусор. — Фу, как ты можешь так говорить о будущих ракетах! — возмутился Уен, высовываясь из-за широкий спины Сана. — Я констатирую факт, — пожал плечами Марсен. — Балкон — зона повышенной опасности из-за хаотичного нагромождения предметов. Вероятность травмы при уборке — 70%. Потребуется системный подход. Через час квартира превратилась в арену сражения. В ванной гремело и плескалось. Из гостиной доносились вопли Есан («Уен, ты тряпкой пол моешь или рисуешь абстракционизм?») и смех Чона («Это же пятно от твоего же кофе, гений!»). Марсен и Минги стояли на пороге своей комнаты. Комната, в целом, была не такой уж грязной, но балкон… Балкон был памятником творческому беспорядку. — Ладно, — вздохнул Минги, закатывая рукава. — Штурмуем. Марсен выдвинул первое тактическое предложение: — Я предлагаю разделить операцию на этапы. Этап 1: Сортировка. Отделить явный мусор (пустые банки, упаковки) от потенциально полезных вещей. Этап 2: Утилизация мусора. Этап 3: Влажная уборка поверхностей. Этап 4: Проветривание. Минги уставился на него. — Ты это сейчас… план боевой операции составил? По очистке балкона? — Эффективное управление процессом снижает временные затраты на 40% и минимизирует стресс, — парировал Марсен, уже надевая одноразовые перчатки из своей аптечки. — Ха… как скажешь, гений, я не против, — игривое подмигивание от Сона и отвод глаз от Марса в ответ. Они вышли на балкон. Картина была удручающей. Помимо обещанных банок, там были: старый стул с отломанной ножкой, свёрнутый коврик для йоги, покрытый пылью, несколько горшков с засохшими растениями (наследие кратковременного увлечения Сана садоводством), пачка старых журналов и гитарная педаль, которую Минги искал полгода. — О! Педаль! — обрадовался Минги, хватая её. — Я думал, её Уена в озере утопил! — Она покрыта плесенью и потенциально неработоспособна, — диагностировал Марсен, рассматривая её с безопасного расстояния. — Отнеси к категории «сомнительное». Пока что сосредоточимся на мусоре. Началась сортировка. Минги, следуя плану, но со своим энтузиазмом, принялся швырять банки в большой чёрный мешок со звуковыми эффектами: «Бах! За тебя, энергетик!», «Тыссь! Прощай, кислый лимон!». Марсен, в это время, с помощью влажных салфеток с антисептиком методично протирал перила балкона, двигаясь строго слева направо, чтобы не пропустить ни сантиметра. Из гостиной донёсся истошный крик Есана: —Уен, я тебя умоляю, не лезь пылесосом в розетку! Ты же не хочешь стать самым электромобильным айдолом Кореи? — Я просто хочу всасывающую мощь увеличить! — оправдывался Чон. Минги, услышав это, фыркнул и обернулся к Марсену: — Представляешь, наш Уен на электрическом стуле. Беззаботно улыбается, пока его кудри дымятся. — Электрический стул использует переменный ток высокого напряжения, что приводит к мгновенной остановке сердца и ожогам внутренних органов, — невозмутимо прокомментировал Марсен, переходя к мытью стекла. — Шутки на эту тему некорректны с медицинской и этической точки зрения. Кроме того, пылесос бытовой не способен генерировать достаточную мощность для серьёзного поражения. Максимум — лёгкий шок и испуг. Минги замер с банкой в руке, глядя на его профиль. — Ты… ты всегда так буквально всё воспринимаешь? — Я воспринимаю информацию. Шутка, основанная на неверных предпосылках, — это просто передача ошибочных данных. Это неэффективно. В этот момент на их балкон заглянул Сан, весь мокрый и довольный, с тряпкой в руке. — У нас в ванной потоп! Юнхо решил проверить, выдержит ли канализация целую бутыль шампуня. Не выдержала. Весело! Помогите пожалуйста! Ради бога господа… Минги рассмеялся. Марсен вздохнул. — Шампунь содержит поверхностно-активные вещества, которые могут создавать плотную пену, блокирующую сток. Необходимо применение специальных химических средств или механическое прочищение. Где Юнхо сейчас? — Сидит в пенном замке и говорит, что это его новая джакузи, — сообщил Сан и скрылся, хихикая. Минги, вытирая слезу смеха, посмотрел на Марсена. — Ну что, командир? Делаем вылазку для спасения Юнхо из пенного плена? Марсен оценил ситуацию. Его балкон был почти чист. Основной мусор утилизирован. — Наша зона ответственности почти приведена в порядок. Помощь другим подразделениям логична для завершения общей миссии. Но сначала — вымыть руки. Через пять минут они уже стояли на пороге ванной, где Юнхо действительно сидел в почти пустой, но всё ещё пенной ванне, делая вид, что загорает. Уен снимал его на телефон. Кан стоял рядом, лицо выражало глубочайшую скорбь. — Юнхо, вылезай, идиот, — сказал Минги, не в силах сдержать улыбку. — Мне тут хорошо! — заявил Юнхо. — Тепло и пузырики. Марсен, не говоря ни слова, прошёл мимо, взял ведро, набрал в него чистой воды из раковины и с той же бесстрастной эффективностью вылил на Юнхо. — Ай! Холодно! — вскрикнул тот, мгновенно выпрыгивая из ванны. — Шоковая терапия иногда эффективнее уговоров, — объяснил Марсен, ставя ведро на место. — Теперь нужно устранить причину засора. У кого есть вантуз? Все уставились на него. Даже Есан приподнял бровь. — Вантуз, — повторил Марсен, как будто это было очевидно. — Устройство для создания перепада давления и прочистки канализационных труб. Базовый инструмент в любом домохозяйстве. — У нас есть только гитара, два игровых контроллера и коллекция странных носков Уена, — задумчиво сказал Минги. В итоге засор прочистили с помощью народной смекалки, велосипедного насоса и плёнки от Есана (что вызвало у художника приступ тихой ярости). К полудню квартира, хоть и пахшая хлоркой и мокрой шваброй, сияла. Все валились с ног, кроме Марсена, который спокойно составлял отчёт о расходе моющих средств в заметках на телефоне. Сонхва, обходя владения, одобрительно кивнул. — Нормуль. Спасибо, звери. Особенно балкон — просто неузнаваемый. — Это заслуга системного подхода и чёткого планирования, — сказал Марсен, закрывая заметки. Минги, валяясь на чистом теперь диване в гостиной, слабо поднял руку. — И моих звуковых эффектов! Не забываем про звуковые эффекты! — Звуковые эффекты не имели значимого влияния на скорость или качество уборки, — констатировал Марсен, садясь в кресло. — Но, возможно, снизили субъективное восприятие монотонности задачи для тебя. — Вот! Видишь? Полезно! — оживился Минги и бросил в него подушку, которую тот поймал с рефлекторной точностью и аккуратно положил рядом. Хонджун, наблюдавший за этой сценой, переглянулся с Сонхвой. В его глазах читалось: «Ну хоть кто-то у нас поддерживает порядок в этой психиатрической лечебнице». Вечером, лежа в своей чистой комнате, Минги сказал в потолок: — Знаешь, а я сегодня понял одну вещь. — Какую? — спросил Марсен, проверяя расписание на завтра. — Что с тобой, как с человеческим блокнотом: скучно читать инструкцию, но чертовски полезно, когда нужно что-то починить или не сдохнуть с голоду. Или не утонуть в пене. И в целом, даже очень приятно. Марсен на секунду задумался, обрабатывая метафору. — Блокнот — пассивный носитель информации. Я скорее… активный интерфейс. С функцией анализа и выдачи рекомендаций. Минги рассмеялся в темноте. — Ладно, интерфейс. Спи. Завтра снова в бой. И не забудь проверить мой йогурт. — Это входит в стандартный утренний протокол, — ровно ответил Марсен и выключил свет, погружая комнату в тишину, нарушаемую лишь довольным сопением Минги, засыпающего с мыслью, что его «научно подтверждённый хаос» теперь имеет своё, очень странное, но надёжное ПО для взаимодействия с миром. - - - В разгар лета в Сеуле стояла удушающая жара. Воздух за окном дрожал, асфальт плавился. Их квартира с кондиционером в каждой комнате должна была стать оазисом. Стала полем боя. Проблема была в Минги. Он, как типичный «человек-печь», предпочитал ледяной арктический ветер. Приходя с тренировки, он включал кондиционер на 18 градусов и вставал прямо под струю, издавая блаженные звуки. Марсен же, с его вечно напряжёнными мышцами и склонностью к простудам, рассматривал такие температуры как прямую угрозу жизни и работоспособности. Его идеал — ровные 24-25 градуса. Комфортная прохлада, а не сибирская зима. Их первая битва произошла тихо. Марсен вернулся в комнату после звонка и обнаружил, что его зубная щётка чуть не обледенела. Он молча подошёл к пульту и поднял температуру до 23. Минги, лежавший на кровати и игравший в телефон, взвыл: — Эй! Там же только что был рай! Что ты делаешь? Марсена-а… — Создаю условия, при которых мои мышцы не будут имитировать деревянные доски, а риск воспаления тройничного нерва снизится до минимума, — невозмутимо ответил Марсен. — Но мне жарко! Я же умру! — Смерть от перегрева при комнатной температуре 23 градуса маловероятна. Ты испытываешь дискомфорт из-за резкого перепада между уличной жарой и внутренней средой. Рекомендую принять прохладный душ и выпить воды. Это стабилизирует терморегуляцию. Минги зарычал, но встал и поплёлся в душ, бормоча что-то про «садистов в белых халатах». Конфликт вышел на общегрупповой уровень, когда все собрались в гостиной смотреть фильм. Минги, захватив пульт первым, выставил 19 градусов. Через пять минут Сан и Есан начали кутаться в пледы, взятые с Мингиной кровати. — Минги, мы же не мороженое, чтобы нас замораживать, — взмолился Сан, пряча нос в плед. — Это для атмосферы! — парировал Минги. — Представьте, мы в кинотеатре! Там всегда холодно! — В кинотеатре не приходится выбирать между просмотром фильма и ампутацией пальцев от обморожения, — мрачно заметил Кан, потирая руки. Марсен, сидевший в самом углу дивана в лёгком худи, поднялся. Все замерли. Он подошёл к Минги, протянул руку. — Пульт. — А что мне будет? — с вызовом спросил Минги. — Ты получишь собственный, персональный USB-вентилятор, который сможешь направить исключительно на себя, не подвергая риску гипотермии остальных членов группы. Это компромиссное решение. Вуёнг, укутанный в плед с головой, высунулся и закричал: — Да отдай ему, Минги! Он же сейчас всю термодинамику прочитает, и я усну! А я хочу посмотреть выживет ли эта красотка! Минги с драматическим вздохом сдал пульт. Марсен поднял температуру до 23, включил режим «комфорт» и раздал всем, включая ворчащего Минги, по бутылке воды комнатной температуры («для предотвращения спазма сосудов от холода»). Фильм посмотрели в тепле и, как ни странно, все остались довольны. Даже Минги, обдуваемый своим новеньким вентилятором, признал: — Ладно, удобно. И правда, не мёрзнешь. Хотя арктический бриз — это было круто. — Арктический бриз в помещении приводит к пересушиванию слизистых, повышая риск респираторных инфекций на 40%, — автоматически поправил Марсен, не отрываясь от экрана. Йосан вздохнул: — И так мы узнали, что все мы ходячие мишени для бактерий. Спасибо, Марс. - - - Однажды утром Минги, торопясь на промо-встречу, схватил из холодильника первую попавшуюся баночку йогурта. Это был йогурт Марсена. Специальный, безлактозный, с пробиотиками определённого штамма и без сахара, купленный в специализированном магазине. Марсен обнаружил пропажу вечером. Он стоял перед открытым холодильником, его лицо было невозмутимо, но в позе читалась напряжённая концентрация. — Мой йогурт исчез, — заявил он, поворачиваясь к Минги, который как раз пытался незаметно проскользнуть в комнату. — Ой, — сказал Минги, замирая. — Это, возможно, я. Я с утра торопился. Думал, это мой, обычный. Я куплю тебе новый! Десять штук! — Дело не в стоимости, — сказал Марсен, и в его голосе впервые прозвучало что-то, отдалённо напоминающее… упрёк? Нет, скорее разочарование в неоптимальности происходящего. — Это специализированный продукт. За ним надо ехать на другой конец города. — Ой. Прости, что украл. — «Украл» — эмоционально заряженное слово. Ты совершил ошибку идентификации ресурса, что привело к двойной негативной последствиям: дефициту у меня и потенциальному расстройству у тебя, — скорректировал Марсен. В этот момент в комнату заглянул Уен. — Что случилось? Вы тут как на похоронах. — Минги съел йогурт Марсена, и теперь Марсен предсказывает ему желудочно-кишечный апокалипсис, — как эхо, из-за Минги пробормотал Кан, проходивший мимо по коридору с чашкой чая. — Вау! — впечатлился Уен. — Марсен может предсказывать будущее? Предскажи, выиграю ли я завтра в Mario Kart у Юнхо! — Предсказание основано не на экстрасенсорике, а на анализе известных данных: состав продукта и твоя индивидуальная реакция на подобные компоненты в прошлом, — терпеливо объяснил Марсен Чону. — Что касается Mario Kart, статистика твоих прошлых игр против Юнхо показывает, что ты выигрываешь в 32% случаев. Шансы не в твою пользу. Вуёнг надулся. — Ну ты и гад, Марсен. Хоть бы обнадёжил. Марсен проигнорировал это и вернулся к Минги. — В качестве компенсации за нарушение протокола и для нивелирования возможных последствий для тебя, я предлагаю решение: я приготовлю тебе имбирный чай, который снимет тошноту и улучшит пищеварение. А завтра мы вместе поедем в магазин, где ты купишь мне замену йогурта, а я помогу тебе выбрать твой, но более оптимальный с точки зрения состава. Минги, который уже мысленно прощался со спокойным вечером, удивился. — Серьёзно? Чай? И поездка в магазин? — Это логично. Решает обе проблемы, — сказал Марсен и направился на кухню кипятить воду. Есан, наблюдая, как Марсен с научной точностью отмеряет кусочек имбиря, пробормотал Минги: — Ты знаешь, что он тебя сейчас как своего пациента лелеет, да? Это высшая форма заботы в его вселенной. Я бы предлагал звать его замуж. Минги, фыркнул, прислушиваясь к своему желудку, слабо улыбнулся. — Знаю. Немного страшно, чертовски странно, но… знаю. Чай помог. Поездка в магазин на следующий день превратилась в комичную экскурсию, где Марсен, вооружившись телефоном с приложением для сканирования штрих-кодов, читал Минги вслух составы, как сводки с фронта: «Гидрогенизированные жиры — отвергаем. Кукурузный сироп с высоким содержанием фруктозы — категорически нет. А вот здесь интересный штамм пробиотиков, но высоковато содержание натурального сахара из манго…» Минги к концу похода чувствовал себя одновременно просветлённым и абсолютно подавленным сложностью мира. — Как ты это всё помнишь? — спросил он, выгружая на кассу выверенные до грамма продукты. — Это не память. Это методология, — просто сказал Марсен, расплачиваясь за свой йогурт. — И теперь у тебя в холодильнике на 30% меньше «пищевого мусора» и на 50% ниже шанс ночного бунта желудка. Минги вздохнул, глядя на свою корзину. Там не было ни одной знакомой, весёлой упаковки. — Зато теперь мой холодильник выглядит так, будто его обносили учёные из лаборатории здорового питания. Скучно. — Скучно, но эффективно, — заключил Марсен, и в углу его глаза дрогнуло что-то, что Минги к этому времени научился распознавать как марсеновскую версию улыбки. — А эффективность, в конечном счёте, побеждает. Но если это так принципиально, могу стикер наклеить. - - - Однажды перед важной репетицией в большом зале Минги впал в тихую, но ощутимую панику. Он рылся в своей сумке, на столе, под кроватью, лицо его становилось всё более бледным. — Пропал… Чёрт, чёрт, чёрт! — бормотал он, переворачивая подушку. — Что именно пропало? — спросил Марсен, не отрываясь от планшета, где он сверял хореографические схемы. — Левый наушник! Мои любимые! Без них я на репетиции как без рук! Там же шум, я не сконцентрируюсь! Он говорил это с такой драмой, будто потерял не наушник, а конечность. Сан, проходивший мимо их комнаты, заглянул. — Опять Минги что-то потерял? — вздохнул он. — Может, вчера в студии забыл? Ты же там до ночи сидел. — Нет, я точно помню, что принёс! — настаивал Минги, но в голосе уже звучала неуверенность. Марсен отложил планшет. Он подошёл к Минги и внимательно осмотрел его с головы до ног. — Ты сегодня уже пользовался им? — спросил он ровным, диагностическим тоном. — Нет! То есть… утром в автобусе слушал музыку. Потом снял, когда зашёл сюда… — Опиши последовательность действий после автобуса, — скомандовал Марсен, как детектив на месте преступления. — Э-э… Зашёл, снял куртку, повесил её на спинку стула, снял наушники… И… положил их? Нет, понес к столу? Чёрт, не помню! Уен, привлечённый шумом, присоединился к Сану в дверях. — Операция «Поиск наушника»? Я мастер по потерям! Я вчера пульт в микроволновке нашёл! — Это потому что ты там еду забыл, а пульт положил сверху, чтобы не забыть её достать, — безжалостно напомнил ему Кан, появляясь за спиной Сана. Марсен игнорировал их. Его взгляд скользнул по комнате, анализируя. — Куртка всё ещё висит на стуле? Минги кивнул. — Проверь карманы. Оба. Внешние и внутренние. Минги послушно засунул руки в карманы. Из правого вытащил смятую маску, жвачку. Из левого — несколько монет. — Нет. — Теперь проверь пространство между кроватью и тумбочкой. Туда часто скатываются предметы цилиндрической формы. Минги заглянул туда. — Нет! — А под самой кроватью? — Там только пылевые кролики и одинокий носок! Марсен подошёл к куртке. Взял её и внимательно ощупал ткань в районе ворота и плеч. — Ага, — произнёс он. — Эврика. Он ловким движением застегнул молнию на куртке до конца. И из согнутого, застрявшего в ткани внутреннего рукава с тихим щелчком выпал наушник и упал на пол. Минги уставился на него, как на явившееся чудо. — Как… как ты догадался? — теперь он смотрел на парня с опаской. — Элементарно, — сказал Марсен, поднимая наушник и протирая его салфеткой. — Ты снял куртку через голову и не расстегнул её полностью. Наушник зацепился за молнию или ткань внутри рукава и был поднят вместе с курткой, когда ты её вешал. Вероятность такого развития событий — около 10%, но она существует. Логика и системный поиск эффективнее хаотичной паники. Он протянул наушник Минги. Тот взял его, всё ещё потрясённый. — Ты… ты как Шерлок Холмс какой-то, — прошептал он. — Шерлок Холмс использовал дедуктивный метод, как он говорил, хотя на самом деле иной, часто основанный на интуиции и знаниях в узких областях. Я использовал анализ вероятностей и пошаговое исключение вариантов. Это разные методологии, — поправил Марсен, возвращаясь к планшету. — Но результат, кажется, удовлетворительный. Уен захлопал в ладоши. — Браво! Марсен — детектив! Может, ты найдёшь и мою пропавшую совесть? Мама говорит, я её где-то в детстве потерял. — Совесть — абстрактное понятие, не имеющее физического воплощения, следовательно, не может быть «найдено» в бытовом смысле, — невозмутимо ответил Марсен. — Но если ты имеешь в виду какую-то конкретную вещь, которую ты называешь «совестью», опиши её характеристики. Есан схватился за голову. — Уен, не начинай. Он тебе сейчас лекцию про нейрофизиологию морали прочтёт, и мы все опоздаем. Минги, прикрепляя найденный наушник, смотрел на Марсена с новым, смешанным чувством — облегчения и какого-то странного уважения. Этот человек только что спас его от паники и возможного провала на репетиции, просто… подумав. Холодно и чётко. Как компьютер, решающий задачу. — Спасибо, — тихо сказал он. — Не за что, — так же тихо ответил Марсен. — Просто помни на будущее: перед тем как объявлять что-то потерянным, проверь самые очевидные и неочевидные места крепления. Это экономит 73% нервных клеток. - - - Зимой по общежитию пронеслась волна простуды. Первым пал Уен, затем Сан. Кан ходил с красным носом и мстительным блеском в глазах, заражая всех в радиусе трёх метров. Минги, несмотря на свою мощь, начал шмыгать носом и жаловаться на першение в горле. Марсен наблюдал за этим с возрастающей профессиональной тревогой. Он видел, как нарушаются графики, как голоса садятся, а энергия угасает. Это было недопустимо для системы. Он действовал превентивно. В их комнате появился ультразвуковой увлажнитель воздуха, тихо наполнявший пространство холодным паром. На общей кухне Марсен разложил лимоны, имбирь и мёд с поясняющей запиской: «Витамин C, противовоспалительное, антисептик. Соотношение для оптимального эффекта — 1:1:2». Когда Минги чихнул в третий раз за утро, Марсен, не отрываясь от книги, протянул ему пачку леденцов с цинком и экстрактом эхинацеи. — Рассасывай по одному каждые три часа. Не превышать дозировку. И пей больше тёплой жидкости. — Ты как аптека ходячая, — хрипло пробормотал Минги, но леденец взял и засунул в рот. — Аптека следует регламенту. Я же пытаюсь предотвратить полный коллапс нашего рабочего процесса, — объяснил Марсен. — Если ты сляжешь, это повлияет на дуэтные партии и общий баланс звука. Риск неоправданный. На общем собрании Марсен выступил с презентацией на планшете. — Коллеги. Уровень заболеваемости в нашем коллективе достиг критических 37,5%. Это неприемлемо. Я предлагаю ввести временный протокол. На экране появился список: 1. Обязательное проветривание помещений 3 раза в день по 15 минут. 2. Использование индивидуальной посуды и её обработка кипятком. 3. Ограничение физического контакта (рукопожатия, объятия) до минимума. 4. При первых симптомах — изоляция в своей комнате и немедленное уведомление меня для оценки состояния. Уен, закутанный в три одеяла, поднял руку. — А как же моральная поддержка? Мне же без объятий грустно! — Моральную поддержку можно оказывать голосом или текстовыми сообщениями на расстоянии более двух метров, — парировал Марсен. — Вирусы не передаются через Wi-Fi. Пока. Есан, сидевший в самом дальнем углу комнаты в маске и с дезинфектором в руке, одобрительно кивнул. — Наконец-то голос разума. Я за. Марсен! Я за тебя. — Это не голос разума, это фашизм! — хрипел Уен. — Ты хочешь лишить нас человеческого тепла! — Я хочу, чтобы мы все выздоровели и могли работать, — холодно заметил Марсен. — А «человеческое тепло» при температуре 38.5 называется лихорадкой и требует медикаментозного вмешательства, а не объятий. Сонхва, сам уже начинавший кашлять, махнул рукой. — Ладно, ладно. Протокол вводим. Только без фанатизма, Марсен. И Уен, перестань ныть. Лучше чаю с лимоном выпей, как умный человек. Протокол сработал. Через неделю волна пошла на спад. Минги, так и не разболевшись серьёзно, однажды вечером сказал: — Знаешь, я думал, ты просто зануда. Но ты… ты как система противоракетной обороны для нашего здоровья. — Защита системы — приоритетная задача, — согласился Марсен, дезинфицируя дверные ручки специальными салфетками. — А «занудство» — это просто непонимание со стороны тех, кто не видит всей сложности поддерживаемых процессов. Поэтому я и разговариваю мало, чтобы вас не смущать. Минги рассмеялся, и этот смех уже не был хриплым. — Ладно, командир. Что дальше в твоём протоколе? Может, таблетки от глупости для Уен разработаешь? — Фармакологических средств для повышения когнитивных функций у взрослых с сформировавшимися нейронными связями существует несколько, но их применение имеет серьёзные побочные эффекты и требует назначения врача, — серьёзно начал Марсен, но увидев, как глаза Минги округляются от ужаса, добавил: — Шучу. Пока что ограничимся витаминами и здоровым сном. Минги выдохнул с облегчением. — О, слава богу, у тебя есть чувство юмора. А то я уже думал, что тебя запрограммировали только на заботу и логику. — Юмор — это сложная когнитивная функция, связанная с распознаванием несоответствий и снятием напряжения, — сказал Марсен, и уголок его рта дрогнул. — Моя программа её тоже поддерживает. Просто в очень специфичном, узком формате. И в этот раз Минги точно знал — это была шутка. Отлично. Продолжаем, углубляясь в динамику внутри группы и раскрывая мотивацию Марсена. - - - Тренировка закончилась, но спортзал компании ещё хранил запах пота и резины. Сан, Юнхо и Минги остались допивать воду, раскинувшись на матах, как выброшенные на берег морские млекопитающие. — Чёрт, — выдохнул Сан, глядя в потолок, где мерцали люминесцентные лампы. — Когда я начинал, думал, буду только танцевать и петь. А оказывается, 80% — это вот это. Боль, пот, контроль над каждой мышцей, чтобы она не дрогнула в неподходящий момент. И мысли… эти вечные мысли. — Какие мысли? — спросил Юнхо, перекатывая мяч для пилатеса под спиной. — У меня одна мысль: «Не умри сейчас, а то на концерте будет некому петь твои партии». — Нет, я серьёзно, — настаивал Сан. — Мы сейчас что? Мы как спутники на орбите. Всё время в движении, по графику. А что будет, когда топливо кончится? Или траектория изменится? Минги, сидевший, прислонившись к стене и глядя на свои потные ладони, хрипло рассмеялся. — Глубоко, Сан. Очень. От Марса заразила? У меня обычно в голове на таких тренировках играет один куплет на повторе, и я думаю, как бы его записать, пока не забыл. А ты — про космос. Но ты прав. Мы — Ateez. Это сейчас наше всё. А что дальше? Через пять лет? Десять? Будем ли мы ещё вместе сочинять песни в одной комнате, ссориться из-за пульта и воровать друг у друга йогурты? Юнхо перестал кататься. — Не воровать, а ошибочно присваивать, — поправил он с ухмылкой, пародируя Марсена. — А если серьёзно… Другие группы. Смотри: у кого-то уже солисты уходят, у кого-то — перезапускаются. У нас… у нас крепко. Сонхва-хён и Хонджун-хён держат обруч, чтобы мы не разлетелись. Но всё равно страшно иногда. Что если наши песни перестанут находить отклик? Что если мы… выдохнемся? — Не выдохнемся, — твёрдо сказал Минги. Он вытер лицо полотенцем. — Пока мы вот так, в поту и боли, задаём эти вопросы — не выдохнемся. Потому что нам не всё равно. А насчёт песен… Пока есть хоть один человек, для которого «Answer» или «Wave» что-то значат, мы должны давать ему следующую. И следующую. Даже если это будет сложно. Особенно если сложно. Он помолчал, а потом его лицо озарила хитрая ухмылка. — Кстати, о сложном. Вы как с соседями по комнате? У вас там всё мирно? Сан и Юнхо переглянулись. — У нас-то идеально, — сказал Сан. — Мы как одно целое. Юнхо даже храпит в такт моему дыханию. — Врун, это ты сопишь, как паровоз, — беззлобно огрызнулся Юнхо. — А вот у Есана и Уена… Там вечный карнавал. Тот вчера жаловался, что мелкий нарисовал ему усы фломастером, пока тот спал. Вечным. — А у лидеров, наверное, тихо и деловито, как в штабе, — предположил Сан. Минги задумчиво покрутил в руках бутылку. — А у нас… у нас тихо и громко одновременно. И деловито. Очень деловито. Знаете, жить с Марсеном — это как иметь личного врача, диетолога, логиста и… и системного администратора своей жизни. Он как будто видит мир в цифрах, графиках и протоколах. И знаете что? Это чертовски удобно. Но иногда… иногда хочется спросить, а что там за этими протоколами. Что за человек, который их составил. Но! Он раз помог мне выиграть в компе, я так ему был благодарен. И я совсем не устаю от его разговора, он такой умный. — Он загадочный, — кивнул Юнхо. — Но когда он на сцене… то другой. Там нет бумажек. Только чистая, почти пугающая концентрация. Как будто он всю свою науку направляет в одну точку — в зрительный зал. — Может, в этом и есть его магия? — тихо сказал Сан. — Он не пытается быть «милым айдолом». Он просто… есть. Настоящий. Со всей своей сложностью. И люди это чувствуют. Чувствуют, что это не образ. И я знаю, что он здесь ради денег. Неплохо. Минги встал, потянулся, хрустнув позвонками. — Магия, наука… Не знаю. Но я точно знаю, что если я опять потеряю наушник или съем что-то не то, у меня есть живая инструкция по выживанию. И это… это круто! Даже очень круто. Пошли, звери. А то Марсен, наверное, уже составил график нашего возвращения с отклонением в три минуты и волнуется. - - - Вечер. Небольшая переговорная в компании была занята. Сонхва, Есан и Марсен сидели за столом, уставленным ноутбуками, планшетами и распечатками. Воздух был плотным от концентрации. — Ладно, — начал Сонхва, проводя рукой по усталому лицу. — Мы стабильны. У нас есть фанаты, нас признают. Но «стабильно» — это предвестник «застою». Нам нужен… следующий шаг. Не в музыке — с этим у Есана и Хона, Минги, всё в порядке. А внутри. В группе. Чтобы эта машина работала ещё чётче и… и чтобы всем было хоть немного легче дышать. У нас же тут собрались все со своими тараканами. Кан, рисовавший на планшете абстрактные спирали, поднял глаза. — Мои тараканы помогают мне писать хиты. Но я понимаю, о чём ты. Уен, например, утром — зомби. Его на первую репетицию калачом не заманишь. Сан и Юнхо — те ещё паникёры перед важными съёмками. Хонджун за всех волнуется, как мать-наседка, и сам не спит. А Минги… Минги без чёткого распорядка вообще может забыть поесть, если увлечётся музыкой и умереть с голоду. Все взгляды невольно переместились на Марсена. Он сидел прямо, его пальцы были сложены домиком перед лицом. — Вы описываете набор системных сбоев, вызванных нарушением режима, повышенной эмоциональной нагрузкой и недостатком ресурсов для её компенсации, — констатировал он. — Проблема требует системного решения. — Именно! — оживился Есан. — Ты же у нас главный по системам, Марсен. Дай идею. Марсен замолчал на минуту, его взгляд был устремлён в пустоту, но было ясно, что в его голове проносятся потоки данных, графики, корреляции. — Начнём с утра, — сказал он наконец. — Утро задает тон дню. Уен нужен внешний стимул для активации. Сану и Юнхо — уверенность и стабильность. Хонджун-хён — видимость того, что все под контролем и о нём тоже заботятся. Минги… Минги нужен структурированный старт, чтобы его энергия не растратилась хаотично до полудня. — И как это всё дать? — спросил Сонхва, уже чувствуя, как назревает гениальное и, вероятно, немного сумасшедшее решение. — Еда, — просто сказал Марсен. — Но не просто еда. Ритуал. Я встаю раньше всех. Я могу взять на себя функцию обеспечения питательного и психологически эффективного завтрака для всей группы. Есан замер с открытым ртом. — Ты… будешь готовить завтраки на восьмерых? — Это не более сложная логистическая задача, чем синхронизация нашего танца, — парировал Марсен. — Более того, я могу оптимизировать меню под индивидуальные потребности каждого: для Уена — что-то яркое, стимулирующее визуально (разноцветные фрукты, смузи). Для Сана и Юнхо — привычное, «безопасное» блюдо, которое даёт чувство стабильности (овсянка с ягодами определённого вида). Для Хонджун-хёна — что-то сытное и «правильное», подтверждающее его статус старшего. Для Минги — высокобелковый вариант для поддержания энергии. Для тебя, Есан, и для Сонхва-хёна — что-то, что не отвлекает, но поддерживает мозговую активность, впрочем… как и для меня. Но все обязательно надо украшать фруктами. В комнате повисло потрясённое молчание. — И… украшать фруктами? — невероятно спросил Есан, вспомнив просьбу о «поднятии настроения». — Эстетическое восприятие пищи влияет на выработку дофамина, — кивнул Марс. — Простые формы, симметрия, цветовые акценты. Да. Это повысит общий уровень позитивного настроя на 15-20% в начале дня, что скажется на продуктивности репетиций. Сонхва смотрел на него, как на инопланетянина, который только что предложил решить все земные проблемы с помощью квантовой физики. — Марсен… это же титанический труд. Каждое утро. — Это инвестиция, — поправил его Марсен. — Инвестиция в эффективность группы, в здоровье её членов и, как следствие, в наш общий результат. Риск моего выгорания минимален, так как процесс будет чётко структурирован и займёт не более 45 минут. При условии, что мне будет предоставлен доступ к необходимому бюджету и кухонному оборудованию. Кан начал тихо хихикать, потом смеяться всё громче. — Это гениально! Это безумно! Представляю лицо Уена, когда он увидит завтрак с улыбкой из киви! Он же с ума сойдёт от счастья! А Минги… О, Минги будет чувствовать себя супергероем, которому приготовили специальную еду для миссии. Сонхва вздохнул, но в его глазах уже горел огонь. — Ладно. Пробуем. С завтрашнего утра. Марсен, ты — наш главный по утреннему настроению и системной эффективности. Дай мне список того, что тебе нужно. И… спасибо. - - - Прошло несколько недель после введения «протокола завтраков». Эффект был налицо: меньше опозданий, меньше утреннего ворчания, Уена даже начал просыпаться чуть раньше в предвкушении «сегодняшнего фруктового сюрприза». В комнате у Марсена и Минги установился свой, причудливый ритм. Как-то поздно вечером Минги вернулся из студии, где работал над новой инструменталкой. Он был необычно тихим, задумчивым. Марсен, как обычно, составлял отчёт о расходе продуктов на своём планшете. — Эй, Марсен, — тихо начал Минги, не садясь, а стоя посреди комнаты. — Я сегодня разговаривал с нашим звукорежиссёром. Он сказал, что у тебя идеальный слух. Не просто музыкальный, а… аналитический. Ты слышишь не ноты, а частоты. Ищешь диссонансы, которые обычное ухо не улавливает. Я не знал, прикольный навык. Марсен отложил планшет. — Это правда. Абсолютный слух и способность к спектральному анализу звука — часть моих… особенностей. — Часть системы? — с лёгкой улыбкой уточнил Минги. — Часть системы, — подтвердил Марсен. Он замолчал, глядя на Минги. Тот ждал, не давя, просто находясь там. И Марсен принял решение. Оно было нелогичным с точки зрения защиты личных границ, но абсолютно логичным с точки зрения эффективности системы «комната-213». Чтобы система работала идеально, ключевые компоненты должны знать о взаимных уязвимостях. — Садись, — сказал Марсен. — Я покажу тебе кое-что. Я много думал… об этом. Решил, что пора. Он встал, подошёл к своему безупречно организованному шкафу, снял с верхней полки невзрачную картонную папку. В ней лежала не стопка бумаг, а целая жизнь, переведённая на язык диагнозов. — Это мои медицинские карты, — ровно сказал Марсен, раскрывая папку перед Минги. — Вернее, их копии. Основное. Минги замер, его шутливое настроение мгновенно испарилось. Он видел перед собой не просто списки. Он видел карту битв, которые вёл организм его соседа. — Синдром повышенной сенсорной чувствительности, — Марсен водил пальцем по строчкам. — Это не просто «я не люблю громкие звуки». Это физиологическая реакция нервной системы, которая интерпретирует обычные стимулы как угрозу. Отсюда тревожность, мигрени. Вот список подтверждённых аллергенов: пыльца берёзы (весенний кошмар), ладан и сандал (как ты уже знаешь), белок коровьего молока в чистом виде, некоторые плесневые грибы. Астматический компонент, контролируемый ингаляторами. Он перелистнул страницу. Минги увидел снимки МРТ, какие-то графики. — Спондилёз на ранней стадии в шейном отделе. Результат многолетних нагрузок и, вероятно, генетической предрасположенности. Требует ежедневной гимнастики, которую ты видел, и контроля осанки. Вот протоколы психотерапевтических сессий по управлению тревогой. Да, я хожу. Это рационально. Марсен говорил без тени жалости к себе или драмы. Как учёный, докладывающий о характеристиках объекта. — И теперь главный вопрос, который волнует многих, не отрицай : зачем человеку с таким букетом, с аналитическим складом ума, способного, как мне говорили, «перепрошить любой компьютер и разобрать любой двигатель», идти в айдолы? Где нужно быть постоянно на публике, в громком шуме, под давлением, с колоссальными физическими нагрузками? Минги не нашёлся что сказать. Он просто смотрел. Он с ребятами частенько поднимал этот вопрос, но все умалчивалось. А тут… это такой акт доверия? — Ответ прагматичен до цинизма, — продолжал Марсен, закрывая папку. — Деньги. И видимость. Мои родители… не могут помочь. Университет и наука в нашей стране — это путь с неясными перспективами и мизерным финансированием. Айдол — это быстрый, хотя и рискованный, способ заработать значительный капитал. Моя внешность и физические данные, при всей их «сложности», прошли отбор. Моя способность к анализу помогает в работе над хореографией и звуком. Я рассматриваю это как сложный, многоуровневый проект с высокой доходностью. Цель — накопить достаточно средств, чтобы в будущем, когда топливо этой системы, — он показал на себя, — начнёт заканчиваться, уйти и стать тем, кем я должен был стать: инженером, технологом, человеком, который создаёт что-то долговечное. Не песни и выступления, а решения, машины, алгоритмы. Он сделал паузу, впервые за вечер его голос дрогнул, но не от слабости, а от интенсивности мысли. — Я здесь не потому, что мечтал о сцене. Я здесь потому, что сцена для меня — самый эффективный из доступных мне инструментов для достижения другой, дальней цели. Я солдат на контракте. Ateez — моё текущее подразделение. И я буду выполнять свою работу на отлично, потому что от этого зависит успех миссии. Лично моей и нашей общей. Комната погрузилась в тишину. Минги переваривал услышанное. В его голове складывался пазл. Все странности, вся холодность, вся гиперрациональность — это была не просто особенность характера. Это была броня. И стратегия выживания. И… честность. Чудовищная, разоблачающая честность. — И ты… рассказал это мне, — наконец произнёс Минги. — Да, — кивнул Марсен. — Потому что ты заслужил доверие. Ты не нарушал границы, когда я их обозначил. Ты принял правила игры. Ты — часть системы, от которой теперь зависит и моя миссия. И я должен быть уверен, что в случае… внештатной ситуации, ты будешь знать, что делать. Где мои ингаляторы, какие таблетки от мигрени действуют, что нельзя говорить врачам скорой, если что. Это логично. Наши с тобой отношения это позволяют. Минги медленно кивнул. В его душе боролись восхищение, грусть и какое-то новое, огромное уважение. — Значит, я твой… боевой товарищ? По контракту? — На данном этапе — да, — подтвердил Марсен. — И хороший товарищ. Который, несмотря на весь свой творческий хаос, оказался способен на уважение к чужому порядку. Минги улыбнулся, и это была не его обычная широкая ухмылка, а что-то тёплое, почти нежное. — Ладно, солдат. Принято. Твои медицинские тайны в безопасности. А насчёт твоей миссии… — он встал и потянулся. — Знаешь, иногда самые прочные и долговечные вещи — это не только машины. Иногда это — связи. Даже между такими разными солдатами, как мы. Марсен смотрел на него, и в его глазах мелькнула искра чего-то сложного — анализа, недоумения, и, возможно, зарождающегося понимания. — Гипотеза требует проверки, — сказал он наконец. — Но… она имеет право на существование. Спасибо, Минги. — Не за что, сосед, — ответил Минги и, уже направляясь к своей кровати, добавил: — И да… завтра на завтрак, если можно, без киви. У меня на них, кажется, тоже лёгкая реакция. Не хочу портить статистику нашего утреннего настроения. Уголки губ Марсена дрогнули в почти невидимую, но самую настоящую улыбку. — Принято к сведению. Замена на манго или папайю будет произведена.