Halazia

Глава 7. Криптография для двоих . Их симбиоз, отточенный в душной комнате и проверенный в аду хоррор-квеста, не мог оставаться в четырёх стенах. Он начал просачиваться наружу, превращаясь в сложную, приватную систему коммуникации — криптографию, понятную только им двоим. Это был не сговор, а эволюция. Естественный результат двух противоположностей, которые обнаружили, что в связке их полярность не ведёт к разрушению, а генерирует стабильное, мощное поле. Код №1: «Проверка связи». Это был базовый протокол. Во время долгих, изматывающих фотосессий под палящим светом софитов, когда лица застывали в одинаковых улыбках, а тела коченели в неудобных позах, Минги, совершая едва заметное движение — поправляя манжет или провод наушника, — мог встретиться взглядом с Марсеном и слегка приподнять бровь. Вопрос без слов: «Ты еще в строю?» Марсен в ответ совершал микро-кивок, отклоняющийся от оси на один-два градуса. Это значило: «Система стабильна. Продолжаем.» Если же его взгляд становился чуть более остекленевшим, фокусируясь на точке позади камеры, а веки чуть опускались — это был сигнал: «Усталость. Фоновая боль. Требуется перерыв в пределах 15 минут.» Минги тогда немедленно начинал шутить, дурачиться, отвлекая внимание фотографов и выпрашивая «пять минут на поправку причёски», что де-факто было пятиминуткой тишины и покоя в углу для обоих. Иногда, наблюдая, как Марсен терпеливо выдерживает очередную серию вспышек, его лицо — идеальная маска невозмутимости, но с едва заметной тенью напряжения в уголках губ, Минги ловил себя на мысли. Он думал о том, какая это странная, хрупкая и в то же время невероятная красота. Не та красота, что печатают на постерах. А красота абсолютного контроля. Красота ума, который выстроил вокруг своей боли целую крепость дисциплины. Это завораживало. И одновременно — разрывало сердце. «Если бы можно было взять эту боль, — думал Минги, бессознательно сжимая кулак в кармане, — просто… вытащить её оттуда. Как занозу. Или хотя бы на минуту отключить все эти датчики в его голове, чтобы он мог просто… поспать. Не как солдат, а как человек.» Но он знал, что это невозможно. Поэтому он делал то, что мог: становился буфером между Марсеном и миром, который слишком часто был для него враждебен. Код №2: Тактильные маркеры и публичный щит. За кулисами, в тесной суматохе перед выходом на сцену, слова были роскошью. Здесь работали прикосновения. Быстрое, точное касание тыльной стороной ладони к запястью Минги, когда тот начинал слишком нервно трясти ногой — «Успокойся. Дыши.» Легкий нажим пальцами между лопаток Марсена, когда тот замирал, внутренне сканируя предстоящую хореографию на предмет опасных элементов — «Я здесь. Спина прикрыта.» После выступления, когда адреналин отступал, обнажая дрожь в коленях и глухую боль в перегруженных мышцах, Минги, проходя мимо, мог намеренно задеть плечом Марсена, чуть сильнее, чем того требовала толчея. Не агрессивно. Твёрдо. «Мы это сделали. Ты держался. Я видел.» Марсен в ответ мог слегка отклониться в его сторону, позволив на секунду принять часть своего веса. «Да. Спасибо за прикрытие.» Но их криптография выходила и в свет софитов. Когда на очередном интервью ведущий, подначивая, спросил Марсена, не кажется ли ему, что Минги иногда «слишком громкий и непредсказуемый», Марсен, вместо того чтобы отшутиться, повернул голову и посмотрел на Минги. Прямо. Не в камеру. — Непредсказуемость — это ресурс, — сказал он чётко. — В замкнутой системе без внешних воздействий наступает энтропия и застой. Минги — это необходимое внешнее воздействие. Он вносит энергию, которая не даёт системе закостенеть. Без него наш творческий КПД был бы ниже на 30 процентов. Минги, пойманный этим прямым, оценивающим взглядом, почувствовал, как по его щекам разливается тепло. Это был не взгляд свысока. Это был взгляд учёного на уникальный, ценный и до конца не изученный образец. И в словах не было ни капли лести — только холодный, железный факт. И это, чёрт возьми, было самым искренним комплиментом, который он когда-либо получал. — Вот! — воскликнул он, хватая Марсена за плечо и тряся его, чтобы скрыть своё смущение. — Я же говорил! Я вам нужен! Я как… как витаминный укол для группы! И пока все смеялись, Минги думал: «Он защищает меня. Прямо здесь, при всех. Не потому что должен. А потому что видит во мне… пользу. Функцию. И для него это важнее любых сантиментов. И почему-то это… безумно трогательно.» Код №3: Действие как слово. Якорь в шторме. Истинная сила их немого языка проявилась после кошмарной, затяжной фан-встречи. Часы улыбок, криков, ярких вспышек камер, необходимости быть постоянно «включёнными», «тёплыми», «доступными». Для Марсена это была медленная, изощрённая пытка. Каждая вспышка — удар по мозгу, накапливающийся в тиски мигрени. Постоянный шум — физическая боль, сжимающая виски. Необходимость поддерживать неестественную, «открытую» позу — агония для его спины, каждый позвонок в которой кричал о милосердии. Когда всё наконец закончилось, и они вернулись в уединение backstage-зоны, Марсен просто… отключился. Он не упал. Он не сполз по стене. Он совершил «мягкий отказ системы». Он стоял у стены, в тени, за шторкой, в самом дальнем углу. Его руки висели вдоль тела, пальцы слегка подрагивали, будто после удара током. Дыхание было поверхностным, почти незаметным. Взгляд был устремлен в никуда, остекленевший и пустой, как экран отключённого монитора. Он был не здесь. Он ушёл вглубь себя, в ту тихую, белую, звуконепроницаемую комнату, которую годами строил в своём сознании, где можно было просто быть, не будучи на виду, не получая миллион сенсорных ударов в секунду. Остальные, выдохшиеся, но возбуждённые, шумели, делились впечатлениями, скидывали пиджаки. Сан и Юнхо спорили о чём-то смешном. Уен показывал Есану гифку с фанатом. Сонхва и Хонджун тихо разговаривали с менеджером. Хаос послепраздника. Минги заметил его отсутствие первым. Не физическое — он был в трёх метрах от всех. Ментальное. Его внутренний радар, настроенный на «переменную Марсена», запищал тихой, но неотложной тревогой. Он обернулся, отсекая шум, и его взгляд наткнулся на эту неподвижную фигуру. Он увидел больше, чем просто уставшего человека. Он увидел пустоту. Ту самую, которую Марсен показывал только тогда, когда боль или перегрузка были на критическом уровне. Минги не позвал. Не спросил «эй, ты как?». Не сделал ничего, что могло бы потребовать ответа, усилия, возвращения в реальность, которая для Марсена в этот момент была вражеской территорией. Он просто пересёк комнату, мягко, но уверенно отстранив проходящего ассистента плечом, и встал рядом. Не напротив, не перед ним, заставляя встретиться взглядом. А сбоку, чуть впереди, создавая живой барьер между Марсеном и остальной, шумной частью комнаты. Затем, не глядя на него, не вторгаясь в его поле зрения, Минги опустил свою руку. Его пальцы нашли холодное, неподвижное запястье Марсена. Он не взял его за руку. Он обхватил запястье. Точное, сильное, невероятно тёплое сцепление. Якорь. Физическое напоминание: «Земля здесь. Я здесь. Ты не упадёшь в пустоту». Он стоял так, спиной к шуму, лицом к глухой стене, держа его за руку. Он не говорил «всё хорошо» или «скоро отойдёшь». Он не пытался его «разговорить» или «вернуть». Он просто был. Твёрдой, живой, не требующей ничего точкой опоры в шторме сенсорного ада, который только что пережил Марсен. Минги сосредоточился на собственном дыхании, делая его глубоким и ровным, надеясь на подсознательном уровне передать этот ритм тому, чья рука была в его. Прошла минута. Две. Время в их пузыре текло иначе. Пальцы Марсена под ладонью Минги дрогнули, затем слабо, очень слабо сомкнулись, ответив на хватку. Почти рефлекторно. Его дыхание выровнялось, стало глубже, вторично ритму Минги. Он медленно, очень медленно моргнул, и взгляд вернулся в глаза, острый, усталый, но осознающий. Он сфокусировался на профиле Минги, на его напряжённой челюсти. — …Уровень 7, — тихо выдохнул он, едва слышно, губы почти не двигались. Код. «Мигрень, 7 из 10. Спина… в фоновом режиме.» Минги не обернулся. Он лишь слегка, почти неуловимо, усилил давление на запястье. «Принято. Я здесь. Держись.» — Через пятнадцать минут — машина, — так же тихо, но уже голосом архитектора, возвращающего контроль над разрушенной стройплощадкой, сказал Марсен. — Нужна тишина. И темнота. — Уже договорился, — ответил Минги, не отпуская его руку. Он краем глаза поймал взгляд Сонхвы через комнату и коротко, почти незаметно кивнул. Лидер, мгновенно оценив обстановку, понимающе ответил кивком и начал мягко, но настойчиво собирать остальных, уводя шум, смех и гифки в соседнюю гримёрку, прикрыв за собой дверь. Они стояли еще несколько мгновений в образовавшемся пузыре тишины. Два солдата в опустевшем тылу, где один, отдав всё на передовой, позволил другому взять на себя весь вес его молчаливого, беспомощного отступления. Без вопросов. Без жалости. Без лишних слов, которые всё равно были бы только шумом. Именно в такие моменты их криптография превращалась из системы коммуникации в форму высшего доверия. В умение не просто слышать слова, а читать тишину. Не просто помогать, а быть незыблемой опорой, молчаливой и прочной. Минги мечтал облегчить его боль, но знал, что не может. Поэтому он стал чем-то иным. Стал щитом. Стал якорем. Стал тем, кто понимал, что иногда единственное, что можно сделать для самого сильного и самого хрупкого человека в твоей жизни, — это просто стоять рядом и держать его за руку, пока буря внутри него не утихнет. И для Марсена, чей мир был построен на логике и контроле, эта простая, немая поддержка значила больше, чем любые слова сочувствия. Это был алгоритм, который он не мог просчитать, но в эффективности которого уже не сомневался. - - - Вечер выдался неожиданно свободным. График, обычно разбитый по минутам, подарил им несколько часов неструктурированного времени — роскошь, сравнимая с отпуском. — Ребят, а давайте закажем пиццу! — Сан, растянувшись на ковре, бросил идею, как бомбу в тишину. — Все виды. Все начинки. Бюджет не считаем. — Аппетитная, но финансово необоснованная идея, — тут же прокомментировал Хонджун, но уже доставал телефон. — Хотя… после последнего чека я думаю, мы можем себе позволить четыре коробки. — Четыре! Ты сошёл с ума? Пять! Я умру с голоду! — взвился Уён, как будто ему предложили голодовку. Сонхва, сидящий в кресле-мешке, только рассмеялся и махнул рукой: «Заказывай, пока я не передумал и не взял салаты». Вскоре в гостиной общежития воцарился хаос, пахнущий расплавленным сыром, пепперони и базиликом. На огромном низком столе красовались пять распечатанных коробок, а вокруг, в самых разных, неформальных позах, расположились все восемь. Сан, как и хотел, лежал на полу, методично уничтожая кусок за куском, приговаривая: «Это не калории, это топливо для творчества, я же артист». Есан, склонившись над скетчбуком, пытался зарисовать эту сцену, но Уён постоянно тыкал ему в бок куском пиццы: «Нарисуй меня эпичным! С молнией на фоне!». Юнхо с невозмутимым спокойствием сдерживал аппетиты Уёна, попутно раздавая всем салфетки: «Если прольёшь соус на белый ковёр, будешь отмывать его зубной щёткой». — Эй, а что будем смотреть? — крикнул Сан, размахивая пультом. — Надо же что-то фоном! — Что-нибудь, где не надо думать, — пробурчал Хонджун. — Мозг в отпуске. — Боевик! Старый, добрый, с плохими спецэффектами! — предложил Уён. На большом экране телевизора загремели взрывы и заскрипели тормоза. Герой в кожаной куртке с невозмутимым лицом разбирался с двадцатью бандитами. Сюжет был предсказуем, но именно это и требовалось. Минги, устроившись на диване с ногами, смотрел не столько на экран, сколько на общую картину. На это тепло, этот живой, дышащий хаос. Это была их крепость, и она выстояла. Его взгляд сам собой нашёл Марсена. Тот устроился в дальнем углу дивана, где было тише всего. На одном ухе — небольшой наушник, откуда, Минги догадывался, лилась тихая инструментальная музыка. На коленях — планшет, но он не был погружён в него. Он скорее держал его как барьер, привычный предмет в руках. Рядом стояла тарелка с одним аккуратным куском пиццы. Он ел медленно, маленькими кусочками, наблюдая за происходящим поверх экрана планшета. Когда на экране герой совершил совершенно невероятный прыжок с крыши на крышу, Уён закричал: «Да ладно, так не бывает!», а Сан парировал: «Бывает в кино!». Марсен, не поднимая глаз, тихо заметил: «При его массе и показанном угле прыжка, импульса хватило бы максимум на половину расстояния. Ковёр на той крыше, кстати, должен был загореться от трения». В комнате на секунду воцарилась тишина, а потом все дружно рассмеялись. Сам Марсен позволил себе легкую улыбку, поймав взгляд Минги, который уже смеялся, глядя на него. Он был здесь. Не настороженно, а спокойно. И это было главной победой вечера. Когда фильм завершился победными титрами, Уён громко откинулся на спинку дивана и вздохнул: — Ну вот. Пицца съедена, герой спас мир. Что дальше? Силушка ещё есть! — Можем во что-нибудь сыграть, — лениво предложил Есан, откладывая скетчбук. — Только не в мафию, а то Хонджун опять всех раскусит в первый круг. И я устал быть проституткой. — А давайте в «Правду или действие»! — вдруг выпалил Минги, и все взгляды устремились на него. Идея созрела мгновенно. После такого спокойного вечера захотелось лёгкого, безопасного ажиотажа. И ему дико стало интересно, как же поведёт себя их самый сдержанный участник. — Ну чего? Боитесь правды? — подначил он, сканируя лица. — Я никогда не боюсь правды! — немедленно заявил Уён. — Я в ней живу! Действие, конечно! — Поддерживаю, — кивнул Сан. — Правды и так хватает. Давайте действия. Смешные. Сонхва, улыбаясь, развёл руками: «Я — за. Но без экстрима, а то потом менеджер будет меня бить». Взгляды медленно поползли в сторону дальнего угла дивана. Марсен, чувствуя это коллективное внимание, медленно снял наушник. — «Правда или действие», — произнёс он, и в его голосе не было отказа, лишь лёгкая усталость от предстоящего неизбежного шума. — Социальная активность с непредсказуемым исходом. Я, пожалуй, понаблюдаю со стороны для... — Не-не-не! — перебил Минги, вскакивая с дивана и указывая на него пальцем, как детектив. — Все участники эксперимента должны быть внутри системы! Иначе наблюдения необъективны! Правило группы, Марс. Никаких наблюдателей. Только испытуемые. Марсен посмотрел на него, и в его глазах мелькнуло что-то вроде «ля ты крыса». Он слегка вздохнул и отложил планшет. — Оговариваю условие, — сказал он чётко. — Никаких действий, связанных с риском для здоровья, нарушениями закона или личными границами. Всё должно быть выполнимо в пределах этой комнаты и нашего текущего состояния. — Принято! Кодекс чести в силе! — провозгласил Уён и схватил пустую бутылку из-под колы. — Кручу! Кого первого на закланье? Игра началась с невинного действия для Уёна — изобразить, как тает мороженое в июльскую жару, что он исполнил с надрывом, валяясь на полу. Сану пришлось прочитать новостную сводку голосом сказочного гнома. Хонджун, скрепя сердце, спел куплет из самой попсовой песни, дополняя ее движениями из девичьего танца, под аккомпанемент хохота. Атмосфера накалялась, смех становился громче. И вот бутылка, описав круг, остановилась, указывая своим донышком прямо на Марсена. В комнате воцарилась тишина, полная предвкушения. — О-хо-хо! — протянул Уён. — Архитектор системы попал в сеть! Выбор, выбор! Правда... или Действие? Марсен посмотрел на вражеский, по его мнению, предмет, потом перевёл взгляд на Минги, который сиял, как ёлочная гирлянда. — Полагаю, действие будет менее рискованным, учитывая состав аудитории, — произнёс он сухо. — Отлично! — воскликнул Минги. Его мозг лихорадочно искал идею. Ему хотелось чего-то, что вызовет смех, но не поставит Марсена в по-настоящему неловкое положение. И тут его осенило. — Действие! Встать, подойти к... — он огляделся и указал на большую, почти в рост человека, напольную вазу в углу, — к этой прекрасной вазе! Встать рядом, принять самую уверенную позу супермодели и... рассказать всем о своей внешности. Как о самом крутом, выгодном и совершенном товаре на рынке! Минимум пять пунктов. С пафосом и полной самоуверенностью! В комнате раздался взрыв хохота и одобрительных возгласов. Это было идеально: смешно, безопасно, и требовало от Марсена выйти из привычной роли беспристрастного наблюдателя. Марсен замер. Казалось, он мысленно прокручивает все возможные исходы. Затем он медленно, с достоинством, поднялся с дивана. Он подошёл к вазе, посмотрел на неё критически, как будто оценивая её как подиум, и встал рядом, приняв простую, но прямую стойку. Он откашлялся. Все затихли, жадно ловя каждое слово. — Пункт первый, — начал он своим обычным, ровным, лекторским голосом, но в нём появились странные, ироничные обертоны. — Универсальная комплектация. Рост и пропорции подобраны для оптимальной работы как в студии, так и на сцене. Не требует дополнительной настройки. — Он сделал небольшой, почти модельный поворот плечом к «залу». — Пункт второй. Экономичная и эффективная система управления, — он слегка коснулся пальцем виска. — Потребляет минимум внешней стимуляции для поддержания работоспособности, при этом выдавая высокий КПД. Не отвлекается на блестящие предметы. Есан фыркнул в ладонь. Сан уже давился от смеха. — Пункт третий. Уникальные оптические сенсоры, — Марсен снял очки, ненадолго посмотрел прямо на Минги, а потом снова надел их. — Способны замечать малейшие изменения в окружающей обстановке, что позволяет избегать столкновений с... чрезмерно энергичными объектами. — Он бросил взгляд на Уёна, отчего тот отправил воздушный поцелуй в ответ. — Пункт четвёртый. Поверхность, — он провёл рукой по своему рукаву, — отличается низкой отражающей способностью, не создаёт бликов под софитами, что является преимуществом для фото- и видеосъёмок. — Пункт пятый и заключительный, — Марсен сделал небольшую паузу для драматизма. — Главное преимущество данной модели — её эксклюзивность. В наличии всего одна единица. Аналогов нет, производство прекращено. Так что... берегите, цените. Показ окончен. Он слегка кивнул и вернулся на своё место под оглушительные овации, дикий хохот и крики «Браво!». Уён катался по полу. Сонхва, утирая слёзы, хлопал в ладоши. Даже Хонджун не мог сдержать широкой улыбки. — «Не отвлекается на блестящие предметы»! — визжал Уён. — Это про меня! Я блестящий предмет! — Эксклюзивная модель... — повторял Санг, корчась от смеха. — Мне нужен каталог! Я хочу такую же! И чур с тем красным цветом волос и смоки-айсами! Марсен сидел, стараясь сохранять невозмутимость, но его уши горели ярко-розовым, а на губах играла смущённая, но довольная улыбка. Он поймал взгляд Минги. Тот не просто смеялся. Он светился, как будто только что выиграл в лотерею. Его взгляд говорил: «Ты видел? Ты справился. И это было гениально». — Ладно, моя очередь блеснуть! — закричал Минги, когда смех немного утих и бутылка указала на него. — Действие! Я выбираю действие! Задавайте! Есан, всё ещё хихикая, поднял палец: — Окей. Твоё действие... Изобразить, как наш эксклюзивный, неотвлекающийся на блестящее «изделие»... — он кивнул на Марсена, — пытается научить Уёна высшей математике. Ты — изделие. Новая волна смеха прокатилась по комнате. Минги с готовностью вскочил, принял задумчивую позу, скрестил руки, имитируя Марсена. Он подошёл к Уёну, который тут же изобразил полное непонимание. — Смотри, — начал «Марсен-Минги» монотонным, но преувеличенно серьёзным голосом, — если «x» стремится к бесконечности, а твоя концентрация стремится к нулю... то вероятность того, что ты поймёшь это, примерно равна шансу того, что Сан добровольно отдаст последний кусок пиццы. Все снова покатились со смеху. И в этот момент Минги, изображая терпеливого «изделия», увидел, как настоящий Марсен, откинувшись на спинку дивана, смеётся. Не просто улыбается, а смеётся по-настоящему — тихо, с закрытыми на мгновение глазами, его плечи слегка тряслись. В этот момент Минги понял, что их безмолвная криптография обогатилась новым, общим, громким кодом. Кодом этой дурацкой, тёплой, пахнущей пиццей и смехом «нормальности». И лучшей защитой для их хрупкого, сложного архитектора оказались не только тихие жесты в темноте, но и вот эти вот дружные, искренние овации его нелепому, но блестящему «показу». Он был своим. И это было сильнее любых стен. Игра накалялась. После триумфа Марсена с "эксклюзивной моделью" и пародии Минги, смех в комнате стал густым, липким и довольным. Атмосфера была уже не просто дружеской, а почти братской, границы стёрлись вместе с крошками от пиццы на полу. Бутылка закружилась снова. Она замедлила ход, прошлась мимо напряжённо замершего Уёна, скользнула мимо улыбающегося Сонхвы и остановилась, указывая на Есан. — О, художник! — воскликнул Сан. — Правда или действие? Но предупреждаю, если действие — придётся рисовать что-то эпическое на чьём-то лице! Есан задумался на секунду, поглаживая свой скетчбук. — Правда, — наконец сказал он. — Действий сегодня было предостаточно. — Отлично! — тут же отреагировал Уён, его глаза сверкнули. Он наклонился вперёд, как охотник. — Вопрос: Какая твоя самая странная, нелепая фобия? Та, про которую стыдно признаться. Не пауки и не высота, что-то своё, уникальное. Да, мне интересно. Да я забыл. Йосан покраснел и потупился. Все затихли, заинтригованные. — Звук… когда кто-то жуёт что-то очень хрустящее с открытым ртом, — пробормотал он наконец. — Не просто не люблю. Меня реально передёргивает. Как будто этот звук скребёт мне по нервам металлической щёткой. — О! — Сан немедленно схватил со стола забытый кусок хрустящего картофельного чипса и демонстративно, с преувеличенным хрустом, откусил его, смотря на Есана. Кан съёжился и замахал на него руками: «Прекрати, демон!». Все рассмеялись, но смех был добрым. — Ладно, ладно, — успокоил его Сонхва, забирая у Сана пакет с чипсами. — Теперь мы знаем. Буду следить за твоим покоем. --- Бутылка, совершив свой зловещий виток, остановилась, направив горлышко прямо на Минги. «Оператор системы, — с ухмылкой произнес Сан, — от судьбы не уйдёшь. Правда или действие?» Минги на секунду задумался, стремительно перебирая в голове варианты. Взгляд сам собой скользнул к Марсену. Тот наблюдал, откинувшись на спинку дивана, с лёгким, едва уловимым ожиданием в уголках глаз. Нет, в этот раз хотелось чего-то, что заставит посмеяться именно его, Марсена, не нарушая границ. «Правда», — выдохнул он с вызовом. — Задавайте. Только не про первую любовь в детском саду, это скучно. Право задавать вопрос перешло к Есан, который всё это время молча зарисовывал сцены. Он отложил скетчбук и, почесав затылок, спросил: «Хорошо. Вопрос на всеобщее благо. Минги, признайся честно: что ты реально думаешь о моей попытке приготовить тот самый «суп для поднятия боевого духа» три года назад? Тот, после которого Уён сутки не отходил от унитаза, а Сан утверждал, что видел звуки?» Вопрос был идеален. Он касался их общей, почти легендарной истории, был смешным и безобидным. В комнате сразу повеселело. «Есан, я дорожу нашей дружбой, — начал Минги с пафосом, поднимая палец. — Но тот суп… — он сделал паузу для драматизма, — это было не кулинарное произведение. Это была пищевая диверсия. Я до сих пор уверен, что ты случайно перепутал соль с стиральным порошком. У него был синий оттенок, помнишь? И запах… запах был как у сгоревшей проводки, приправленной отчаянием. Мы его ели только потому, что ты три дня его готовил и смотрел на нас такими глазами побитого щенка. Это был акт высшего братского милосердия, граничащего с самоубийством.» Все дружно загрохотали. Уён, вспомнив былые страдания, закатился в кашле. Даже Хонджун фыркнул: «Я до сих пор не могу смотреть на тыкву без содрогания». «Но, — продолжал Минги, уже смеясь, — это был самый сплочающий ужин в нашей истории. После него мы все неделю ходили табуном, потому что боялись отойти друг от друга больше чем на три шага — вдруг станет плохо. Так что в каком-то смысле, цель «поднять боевой дух» ты выполнил. Просто не так, как планировал.» Есан покраснел, но смеялся громче всех. «Ладно, ладно, признаю. Больше я не лезу на кухню. С тех пор только заказываю.» Общее веселье снова наполнило комнату. Бутылку крутил Хонджун. Она закружилась стремительно, проскрежетала по столу и, сделав последний, нерешительный виток, остановилась. Горлышко указывало прямо на Марсена. «Опять?! — воскликнул Уён. — Марс, все хотят твою правду!» Все замерли, но уже с улыбками. После истории с супом атмосфера снова стала лёгкой. Марсен медленно выпрямился. «Полагаю, выбор очевиден. Действие», — сказал он, и в голосе послышалась едва уловимая, но настоящая готовность играть дальше. Он уже втянулся. Право задавать действие перешло к Минги. Идея созрела мгновенно, на волне общего смеха и воспоминаний. «Отлично!» — воскликнул Минги, и глаза его блеснули озорством. «Действие будет… Марс, твоя задача — выбрать любого человека в этой комнате и рассказать о нём самое смешное, нелепое или эпичное воспоминание за все наши годы вместе. Но так, чтобы все поржали!» Это было блестяще. Безопасно, смешно, и касалось их общей истории. Все заулыбались, оглядывая друг друга. Кого он выберет? Марсен задумался. Его взгляд скользнул по лицам, задержался на Соне, потом на Хонджун, на Есана… и остановился на Уёне. В его глазах вспыхнула знакомая всем искорка расчёта. Уён был кладезем нелепых историй. «Выбираю Уёна», — объявил Марсен. «О, нет!» — застонал Уён, но тут же насупился, готовый к битве. «Что?! Что я такого сделал?» Марсен откашлялся, приняв вид лектора. «Осень. Два года назад. Тур по Японии. Гостиничный номер после концерта. Все выжаты как лимоны. Уён утверждает, что нашёл в мини-баре «эликсир бессмертия» — банку какого-то непонятного энергетика с иероглифами.» Все уже начали улыбаться, вспоминая. «Несмотря на логичные предупреждения о возможных последствиях, — продолжал Марсен ровным тоном, — субъект выпивает содержимое залпом. Через пятнадцать минут его энергия действительно достигает пика. Абсолютного, неконтролируемого пика. Вместо того чтобы лечь спать, он решает, что сейчас идеальное время… для генеральной уборки. С пылесосом. В час ночи.» «О Боже, я помню!» — захохотал Сан. «Он пылесосил ковёр и при этом орал тексты наших песен на непонятном языке!» «Именно, — кивнул Марсен. — Но кульминация наступила, когда он, увлёкшись, решил пропылесосить… комнатное растение в горшке. Полностью. Вместе с землёй. Пылесос, разумеется, благополучно скончался, издав предсмертный хрип. Уён же, обнаружив, что лишился «орудия труда», сел на пол рядом с загубленным фикусом и начал искренне перед ним извиняться. На японском. Которого он не знал. Это был сюрреалистичный спектакль: человек, японский фикус и умерший пылесос посреди ночи.» Комната взорвалась гомерическим хохотом. Уён, покрасневший, но смеющийся, замахивался на Марсена подушкой. «Это был не фикус, это была юкка! И она выжила! И пылесос починили!» «Суть не в ботанике, — невозмутимо парировал Марсен, но его губы дрожали от сдерживаемого смеха. — Суть в том, что это было самое продуктивное использование «эликсира бессмертия» из всех возможных. Мы получили чистый ковёр, политую юкку и историю на годы вперёд.» Смех долго не утихал. Минги, наблюдая, как Марсен отбивается от подушки, которую ему вручил хохотавший Сонхва, чувствовал, как в груди расплывается тёплое, глубокое удовлетворение. Вот оно. Их братство. Не в пафосных речах, а в этих вот дурацких, общих воспоминаниях, которые кто-то бережно хранит в своей безупречной памяти. И может вытащить в нужный момент, чтобы все снова стали одной шумной, счастливой семьёй. Это и была самая надёжная защита. От всего.