Церковь

В последнее время мистера Малкина часто можно было увидеть в местной церкви. И хотя городок был небольшим, но красивая католическая церковь с витражными окнами могла бы стать отличной достопримечательностью, мимо которой не прошел бы ни один турист. Уходящие ввысь величественные тёмные шпили будто бы всем своим существом стремились к Богу и резко выделялись на фоне стандартных невысоких американских строений. По воскресеньям здесь проходили большие службы, но по будням их проводили только утром и вечером, чтобы все желающие могли на них попасть. В остальное же время церковь была тихим и спокойным местом, где можно было побыть в одиночестве. Эл Малкин ходил сюда часто и именно в то время, когда других посетителей не было. В это время он мог поплакать, помолиться, выговориться Богу и хотя бы ненадолго унять ту боль, что незаживающей раной сочилась внутри него с тех пор, как Хэнк Гроган убил его детей. И пусть сам он был уже мёртв, убит не без участия Эла Малкина, сожжён заживо вместе с теми, кто скрывал этого ублюдка, убитый горем отец всё ещё не мог найти покой. Церковь была красива не только снаружи, но и изнутри. Сводчатые высокие потолки, большое гулкое пространство и множество икон. Да, икон здесь было много. Но внимание прихожан всегда привлекала одна, пусть и почему-то висящая на боковой плохо просматриваемой стене — Мадонна с младенцем Иисусом. Взгляд Богоматери был настолько живым, что некоторым прихожанам становилось жутко, когда они кожей чувствовали ее взгляд на своей спине, а кто-то, напротив, не мог отвести взгляда от чудесного произведения искусства. В любом случае, в иконе больше тянулись, чем избегали, и она пользовалась популярностью И мистер Малкин, как и многие, не мог отвести от нее взгляд. Смотрел и молился. Молился и смотрел. Снова придя в церковь в обычный час, когда прихожан не было, он сразу направился к полюбившейся иконе. Стоя напротив неё, смотря ей в глаза, он думал не о спасении души, не о благополучии своих детей хотя бы в лучшем мире, а о Грогане. О том, что хотел бы, чтобы он вечно мучился в аду, чтобы сгорал снова и снова, снова и снова, снова и снова!.. — Этот ублюдок... Гроган... Он хотел бы осквернить его останки. Хотел убивать его снова и снова. Хотел, чтобы его руки были в крови этого человека. Он его ненавидел. И тут Эл Малкин подумал о том, из-за чего утонул в кровопролитной ненависти — о своих детях. — Пожалуйста, дай им покой. Если Бог... Если Он есть, пожалуйста, пусть они будут счастливы хотя бы в раю. На мгновение ему показалось, что взгляд Богоматери дрогнул. Но такого быть не могло — это просто икона. Просто показалось. — Если Бог есть... Если он... если ты слышишь меня... Пусть Гроган горит в аду. Слышишь? Пусть горит в аду! И на этот раз — ему не могло показаться — по нарисованной щеке скатилась настоящая слеза. Алая слеза. Эл пригляделся, недоверчиво приблизился и вытер слезу пальцем и посмотрел на неё. Икона плакала кровью. Эл внимательно всмотрелся в овальное лицо. Оно оставалось неподвижным, но всё с тем же пронзительным взглядом, полным невыразимой эмоции. Серьёзность, материнская строгость? Чувство ответственности женщины, недавно ставшей матерью? Сказать сложно. Если бы эмоция в ее глазах была понятна, люди бы не проводили столько времени возле нее, молясь и каясь в грехах, прося защиты и помилования. И тут зрачок снова дрогнул. Он мог бы поклясться, что ему померещилось, если бы в следующую секунду губы нарисованной святой не расплылись в доброй, но отчего-то жуткой улыбке. И дело было не в том, что икона улыбнулась. Улыбка Джоконды не могла бы пойти с ней ни в какое сравнение. Малкин с ужасом увидел, как взгляд Богоматери фокусируется прямо на нём. — Мой малыш, мой милый малыш, — сказала Богородица, качая на руках младенца Иисуса. — Он такой маленький и красивый, правда, Эл? — Господи... — только и вымолвил несчастный мистер Малкин, отшатнувшись назад. Колени затряслись, ноги его подкосились, и он рухнул на пол перед иконой, как раскаившийся грешник перед святым. От ужаса он чуть не обмочил штаны. Надо отдать ему должное: увидев нечто настолько необъяснимое, он держался молодцом. — Он маленький, маленький, такой хороший малыш. Прекрасный малыш. Твои дети тоже прекрасны, Эл. — Мои... дети... — прохрипел Эл Малкин, дрожа всем телом. Оно совсем не слушалось его, и даже если бы он захотел убежать, то не смог бы. Но была ещё одна причина, по которой он не покинул бы церковь. Только не сейчас. — Твои дети, мои дети, твои дети, мои дети, твои дети мои дети, — говоря так быстро, что паузы между словосочетаниями стали размываться, а затем и вовсе исчезли, ответила Богоматерь. И тут младенец в её руках зашевелился. Капризно взмахнул ручонками, закряхтел. Крохотное личико искривилось, он насупил носик-кнопку и заплакал, как обычный ребёнок, который только что проснулся и хочет привлечь внимание матери единственным доступным ему способом — плачем. — Малыш Иисус хочет есть, малыш Иисус проголодался, — сказала Богородица, качая ребёнка на руках. — Мои дети!.. — воскликнул мистер Малкин, готовый здесь и сейчас поверить в чудо. В душе смешались страх перед происходящим, любовь к погибшим детям, ненависть к Хэнку Грогану, убийце двоих его детей, и — маленький огонёк надежды. Богоматерь откликнулась. Она услышала его. Она... сможет вернуть его детей? — Малыш голоден, малыш проголодался. Малыш голоден, малыш проголодался, — продолжала Богоматерь, перестав обращать внимание на Эла. Младенец в её руках надрывался. Личико покраснело, а мать все никак не кормила его. — Пожалуйста, мои дети! Верни мне моих детей! Умоляю, я всё отдам, верни мне моих детей! Богородица развернулась лицом к мистеру Малкину. — У меня нет молока, я голодна, — пробасила она. Из ее глаз обильно покатились кровавые слёзы, сливаясь в единые потоки, оставляя кровавые дорожки, капая на пол и окрашивая его в тёмно-бордовый, а в следующее мгновение лицо осветила хищная зубастая улыбка. Это уже не было лицо святой. Это было лицо — если можно так назвать его богомерзкое подобие — монстра. Младенец закричал, но уже не от голода. В его детском крике послышались страх и — мистеру Малкину на мгновение показалось — отчаяние. Богоматерь, развернувшись к нему, молниеносно вонзила свои клыки в его голову, разом откусив ее. Из обрубка шеи брызнула кровь, капли которой попали на лицо мужчины. Последний пронзительный крик замер, дрожа в высоких сводах церкви. Мистера Малкина била мелкая дрожь. Он не мог отвести глаз, не мог пошевелиться, не мог кричать и не мог убежать. Он безмолвно наблюдал за тем, как существо, только что бывшее иконой, пожирает свежие останки младенца Иисуса. И он все-таки обмочил штаны. Закончив трапезу, Богоматерь обратила свое безобразное, перепачканное кровью лицо к Элу Малкину. — Твои дети мои дети, — сказало существо все с той же улыбкой и бросило в мужчину единственное, что осталось от младенца. Мистера Малкина ударило по щеке, и это отрезвило его. Плоть, переставшая быть нарисованной, с липким звуком упала на пол. Эл, вопреки желанию, перевёл на нее взгляд. Пронзительный крик отразился от стен святой обители. Казалось, витражные окна разобьются, разлетятся на куски, упадут острыми режущими осколками на тротуары. Еще недавно служившие главным украшением церкви, станут уродливым напоминанием о ее былой целостности. Это была рука. Рука не младенца — рука ребенка лет двенадцати с явными следами разложения. Посеревшая, источавшая мёртвое зловоние рука его дочери с плетёным из разноцветных ниток браслетом, который она сама когда-то сплела и пришла к нему, чтобы похвастаться. Он тогда сказал какую-то дежурную фразу и отмахнулся от Сьюзи, и вот теперь эта самая рука лежала перед ним. Единственное, что осталось от его детей и что удалось похоронить. — Что-то не так? — спросило существо сквозь крик. — Ты просил вернуть тебе твоих детей, забирай. Эл Малкин дёрнулся назад. Слёзы, катившиеся из глаз, смешались с соплями и слюнями. Паника застилала его глаза, когда он пытался отползти от открывшегося ему кошмара, в который просто не мог поверить. В голове всё смешалось. Убийца его детей, от которых не осталось даже тел, его бедные дети, его ненависть, страх, боль, кровь... — Сьюзи! Фил! — закричал он. — Гроган! — Папа, — раздался тоненький девичий голосок за его спиной. Мистер Малкин обернулся и замер. В паре метров от него стояли его сын и его дочь. Его мертвые сын и дочь. Сьюзи была без руки, а у Фила отсутствовала половина лица. — Мы играли с клоуном, — сказал Фил. — Он научил нас летать, — подхватила Сьюзи. — Не-е-ет, — простонал готовый вот-вот лишиться чувств мистер Малкин. — Помнишь Рича? Рич умер, потому что ты убил его, папа. Хэнк Гроган не убивал нас, а ты убил. Папа, ты убийца. Ты убил людей, папа, ты убил Рича. — Не-е-ет, — громче и отчаяннее простонал мужчина. Трудно сказать, что чувствовал Эл Малкин в этот момент. Слово ужас, такое ёмкое и понятное, не в силах выразить то, что заполнило собой в данный момент этого человека. Хэнк Гроган, Хэнк Гроган, Хэнк Гроган... — Хэнк Гроган невиновен, — раздался ехидный голос со стороны иконы. Он прыгал от мягкого женского тембра до мужского баса, время от времени раздваиваясь и дрожа, как камертон. Но это разноголосье объединяло одно — интонация. Она была самодовольная. Издевающаяся. Эл Малкин, жалкий, плачущий, трясущийся, отчаявшийся, повернул голову в сторону чудовища. — Фил, Сьюзи... — пролепетал он. — Твои дети мои дети! — прорычала икона. Богоматерь — вернее то, что обратилось ею — исказилась. Руки и ноги вытянулись. Она перестала помещаться в иконе, изогнулась в неестественной позе и вдруг — высунула руку. Затем наклонилась, просунула голову и вышла целиком. Чудовищное, не имеющее ничего общего с человеком создание предстало перед Элом Малкином. — Хэнк Гроган невиновен, — почти весело пробасило существо. — А ты убил его... — Нет... — Его и многих других. — Нет! — Ты убил Рикардо Сантоса! Помнишь его? Такой маленький противный мальчишка, такой маленький вкусный мальчишка... — Нет, неправда! — закричал Эл Малкин, закрыв лицо руками. Руками, которые были по локоть в крови. Руками, которыми он убил человека, который был невиновен. — Правда, Эл. — Мои дети... — Они были такими вкусными. Мужчина медленно оторвал от лица руки и посмотрел на монстра. Тот, истекая слюнями, поднял мёртвую руку его дочери и с упоением откусил кусок гнилой плоти. Эл Малкин не выдержал. Содержимое его желудка вырвалось наружу. — Твои дети мои дети, — повторяло Оно, подходя ближе. Из перепачканного кровью Иисуса рта еще сильнее потекла слюна. — Папа, давай вместе играть с клоуном, — в унисон безэмоционально протянули его дети. — Нет... — Твои дети мои дети! — Нет, стой! — Твои... — Не подходи! — завопил Малкин, и существо вдруг замерло. Мистер Малкин, тяжело дыша и всхлипывая, смотрел на неестественно застывшее чудовище. И только ему показалось, что оно больше не пошевелиться, как вдруг Оно дернулось. Резко, верхней частью того, что можно было назвать его телом. И снова. И снова. Существо явно тошнило, как самого Эла одной минутой назад. — Мой сын хочет обратно! — заявил монстр и выблевал отвратительное, похожее на младенца чудовище с двумя головами и крыльями. Оно, всё в слизи, крови и желудочном соке, безвольно плюхнулось на пол прямо у ног мистера Малкина. Мужчина, замерев, тихо поскуливая от страха, смотрел на, вроде бы, безжизненное тельце. Но тут головка чудовища поднялась, и бессмысленные глаза младенца вперились в него. Младенец насупил маленький носик, будто собираясь привлечь внимание матери единственным доступным ему способом — плачем. От стен величественной церкви со стремящимися к Богу тёмными шпилями, отразился пронзительный нечеловеческий крик, и чудовищный младенец бросился на Малкина, для которого, как и для его детей, в следующую секунду свет погас навсегда. Его ожидала вечность в Мёртвых Огнях.