Заснеженные (Акт 1)

      Деревня называлась Подклетье. Название старое, произошло от слова "погреб". Она стояла в низине меж двух холмов, как в чаше. Зимой она наполнялась не только водой, но ещё и белизной вместе с тишиной.       Мира проснулась от внешнего скрипа, который доносился непонятно откуда. Снег под окном сжимался под чьим-то шагом. Минус двадцать семь, на улице сухо, а снег скрипел не как обычно, а скорее с высоким звуком, будто ломались стеклянные вещи.       Она подошла к окну. Стекло всего за ночь стало главным излучателем холода, ощущулось даже без прикосновений. На нём красовались морозные узоры. Вид напоминал арты неизвестных земель, или города из кристаллов, выраставшие за ночь. Она провела пальцем по природному искусству. Ледяная влага и борозда в инее, за которой открывался мир снаружи.       Мир упростился до двух цветов. Белый снег и чёрные ели по краю поля. Свинцовое небо опустилось ещё ниже чем обычно, имитируя потолок. Дым из труб поднимался столбами вертикально, ветра не было. Воздух также стоял. Деревенская улица из тридцати домов утопала в сугробах по самые окна первых венцов. Крыши носили шапки снега в полметра толщиной. Заборы превратились в пунктирные линии из кольев.       Она надела валенки. Грубая шерсть, пахнущая овчиной и дымом. Тяжелый тулуп стал собственным доспехом. Шапка-ушанка, опущенные уши, кожа на лице сразу онемела в предчувствии холода.       Дверь открылась с заметным усилием, она поддалась не сразу, ведь снизу подпирал снежный нанос. Холод ударил не только в лицо, он обдувал со всех сторон, иногда пробиваясь прямо в лёгкие. Воздух становился острым и обжигающим, лишившись влаги. Она всё же решилась сделать первый шаг. Валенок провалился по колено. Снег оказался пушистым, а слежавшимся и зернистым, как сахарная пудра, спрессованная в монолит.       Идущая впереди тропа была не тропой, а траншеей, выкопанной в белой стене. Стены траншеи гладкие, слепленные самим морозом.       Когда та подняла ведро, вода внутри уже подёрнулась прозрачной плёнкой льда, и в ней отразилось небо. Серость высоко над головой заменялось на нечто молочное, низкое, набухшее снегом.       Первый снежинки начали падать, когда взгляд скользнул к лесу. Редкие, крупные звёзды, медленные, почти невесомые. Они кружили в абсолютной тишине, нарушаемой только скрипом снега под валенками и собственным дыханием, грубым, парящим густым облаком. Снежинки таяли на шерсти тулупа, оставляя полупрозрачные точки.       Там, где раньше сидела лиса, у кромки леса, теперь стояла фигура. Чёрная куртка с пятнами, которые переливались от белого к сизо-голубому, к цвету льда в трещине, и так снова к белому. Градиент живой, пульсирующий едва уловимым светом, будто под тканью мерцала сама полярная ночь. Это старый знакомый. Имя вертелось где-то в глубине памяти, цеплялось за что-то важное, но выскользнуло, как рыба из рук в ледяной воде. Она знала его. На долгое время установилась тишина, никаких вестей. А теперь он здесь.       От него исходила странная, едва уловимая аура. Не похоже на человеческое тепло, скорее воспринималось как тихое давление, изменяющее само пространство вокруг. Воздух сгущался, снежинки начинали падать чаще, кружась не в случайном танце, а в чётком, нарастающем ритме. Погода, послушная невидимому импульсу, склонялась к снежному бурану, рождающемуся прямо у кромки леса.       Он не двигался куда-либо. Просто стоял, смотря на неё через поле, затянутое пеленой сгущающегося снегопада. Расстояние под пеленой казалось иным, то сжималось до протянутой руки, то растягивалось в бесконечную белую равнину.       Мира не пошевелилась. Не кивнула. Просто ждала, ведро тяжёлым грузом висело в руке, оттягивая сухожилия. Пыталась вспомнить что это вообще за... Человек?       Имя отказывалось приходить, заставляя лишь смотреть пристальнее, ловя смутные черты лица в метели.       Знакомый двинулся. Он шёл не по снегу, а сквозь нарастающий поток хлопьев, которые, казалось, обтекали его, не касаясь куртки. Шаг казался бесшумным и длинным. Снег под сапогами не скрипел, а лишь чуть проседал, принимая форму. Он нёс что-то в руке. Классическую картонную коробку, обёрнутую в простую, матовую красную бумагу. Без ленты и всяких ярлыков, как это обычно бывает под ёлкой.       Тот остановился в десяти шагах. Там, где должно быть лицо, находилась маска. Серая, войлочная или кожаная... сложно понять на расстоянии и в снежной мути. Форма зайца. Длинные уши торчали вверх, неестественно прямые, не обвисая под тяжестью налипшего снега. Прорези для глаз узкие, тёмные, без блика. За ними лишь глубокая тень, не выдавшая ни движения зрачка, ни намёка на взгляд. Ни рта, ни щёк, только общая форма, натянутая на голову, создающая странный, безжизненный контур.       Это скрывало всё: скулы, щетину, цвет глаз, всё растворилось за этим серым полотном. Оставалась лишь узнаваемая чужеродность, усиленная до полного отчуждения. Знакомое стало абсолютно чужим.       В висках у Миры возникло тихое давление, в попытках уловить отпечаток звучания. Мысль, пришедшая не изнутри, а извне, аккуратно вложенная в сознание, как ключ в замок.       То, чего не хватает.       Знакомый протянул коробку. Рука в чёрной перчатке, пятна на рукаве переливаясь, играли бликами надвигающейся метели. Мира медленно поставила ведро на снег и подошла ближе. Она приняла коробку. Картон и бумага ощущались шершавыми под пальцами. Никакого веса на руках. Возможно, не получалось уловить степени степени из-за нарастающего ветра и невозможности сосредоточиться. Всё это время глаза приходиться прикрывать из-за бесконечного потока снежинок из неоткуда.       Когда та подняла глаза пришедшего уже не было. Лишь на снегу, там где он стоял, два чётких отпечатка сапог, и между ними нет ни одной упавшей снежинки.Чистое место, будто его и не было.Снегопад сорвался с невидимой цепи и обрушился с новой силой, превращая мир в белое, ревущее ничто. Мира стояла с коробкой в руках, а буран, вызванный его тихим присутствием, выл уже по-настоящему, заглушая всё, кроме эха в висках.       Она не стала ждать. Знание, пришедшее извне, оказалось точным и безжалостным... теперь двигаться нужно быстро. Вес ведра в правой руке вдруг стал неудобным. Левая рука прижала к груди коробку в шершавой бумаге.       Та развернулась к дому и тут же сделала первый шаг, а снег хрустнул с подлым, глубоким звуком, будто ломалось стеклянное дно. Затем последовал второй, но шаги быстро переросли в бегство. Ноги утопали по колено в свежевыпавшем снеге, а каждый подъём требовал усилия, как при попытке выбраться из песчаного болота. Ветер, до этого лишь набирающий силу, разом обрушился на неё с края леса. Порыв сформировал собой целую стену. Сплошной, воющий поток снежной пыли и колючего инея. Он бил в лицо и в грудь, пытался опрокинуть назад.       Буря начиналась по-настоящему. Сумеречный свет померк окончательно. Очертания домика, которые ещё минуту назад казались чёткими, поплыли и стали призрачными. Снег залеплял глаза, налипал на ресницы, превращался в ледяную корку на шерсти тулупа. Каждый вдох обжигал лёгкие, казалось, внутри уже не воздух, а мелкораздробленное стекло.       Бездна сугробов переставала быть метафорой. Земля под ногами теряла рельеф, превращаясь в однородную, зыбкую пучину, готовую поглотить целого человека. Она бежала, спотыкаясь, почти вслепую, ориентируясь лишь по смутной тени впереди, которая могла быть и крышей, и игрой света.       Та увидела дверь в последний момент, когда уже почти проскочила мимо. На ручке, на щели между косяком и полотном виднелся толстый, молочно-белый слой намерзшего за день льда. Он блестел тусклым, зловещим блеском в свете, которого почти не было. Если сейчас не открыть - через десять минут уже никто не зайдёт. Дверь намертво срастётся со стеной до весны.       Мира бросила ведро и оно грохнулось о ступеньку, вода из него выплеснулась и мгновенно превратилась в мутный кусок льда. Тело и воля свелись в кулак правой руки, обёрнутой в мокрую рукавицу. Она вцепилась в ледяную ручку. Холод просочился сквозь шерсть и кусал до кости. Лёд хрустнул, но дверь не поддалась. Упираясь ногой в косяк, она всем весом откидываясь назад. Раздался резкий, сухой звук, это лопнул ледяной панцирь. Дверь с скрежетом отъехала на палец.       Она втиснулась в щель и втянула за собой коробку, параллельно подхватила ногой опрокинутое ведро. Так Мира вбежала внутрь, спиной наваливаясь на тяжёлое полотно, чтобы затворить его. Снаружи ревело, скреблось, стучало сотнями ледяных кулаков.       Тишина оглушила после рёва бури. Только собственное хриплое дыхание, гул в ушах и тихий, настойчивый шелест. Это падал с неё на пол снег, успевший за короткую дистанцию пробежки стать второй кожей. Она стояла, прислонившись к двери, чувствуя, как через дерево передаётся злосчастная вибрация самой стихии, которая не смогла её догнать. В левой руке, прижатой к груди, была лёгкая коробка. В правой оставалось пустое, перевёрнутое ведро. Мира смотрела в темноту, слушая, как лёд на внешней стороне двери с каждым мгновением нарастает всё толще.       Тепло из избы просачивалось через вторую дверь, смешиваясь с морозным воздухом, который она принесла на себе. Снег с тулупа таял и капал на земляной пол тихими, размеренными каплями.       Взгляд упал на красную простую бумагу. Без намёка на торжественность.Она перевела взгляд на дверь, за которой выл надоевший снежный буран. И вдруг цифра возникла сама собой, как дата на надгробии: два с половиной года. Девятьсот семь дней тишины. Пустоты. Ни знака, ни слова.       А зачем?       Вопрос не имел в себя эмоциональности. Он был техническим. Зачем эта коробка, этот театр с маской и бураном, эта подачка, брошенная как милостыня в знак молчаливого примирения?       Чтобы заполнить пустоту, которую он же и создал? Чтобы одним точным намёком стереть девятьсот дней отсутствия?       Рука с коробкой опустилась. Вес самой ладони опустился до невесомости, пока не достиг пустоты. В ней не было ничего, кроме самого факта дарения.       Она поставила ведро на пол и подошла к окну. Пальцами в мокрых рукавицах та нашла железную шпингалетку, вмёрзшую в раму. После щелчка лёд поддался с сухим треском.       Ветер ворвался немедленно. Не яростный, как у входной двери, а более тонкий и пронизывающий, свистящий в щели ледяной иглой. Он принёс с собой хлопья снега и тот самый гул бури.       Мира разжала пальцы и посмотрела на коробку в последний раз.       Рука выполнила одно простое движение. Коробку просто вынесли за плоскость окна, выпустили из пальцев, как что-то чужеродное, что наконец-то перестало касаться кожи.       Её подхватил ветер и понесло не в сугроб, а вверх, в белую круговерть, где она на мгновение мелькнула тёмным прямоугольником, кувыркнулась и исчезла. Ни звука падения. Просто Ничего.       Шпингалетка защелкнулась с твёрдым, окончательным звуком. Больше не нужно ничего нести.       «Лучше на праздники приглашу настоящих друзей»