You're mine even if you're not

--- – Эй, Ён Сиын, почему в облаках летаешь? У нас, между прочим, обед по расписанию. Или ты не ценишь преданность своего друга еде? — почти обиженным тоном произнёс Сухо, нависая над партой. Он надул губы, изображая жалкую гримасу, но в его глазах искрилось привычное лукавство — тот самый огонёк, из-за которого у Сиына каждый раз ёкало сердце. Сиын медленно оторвал взгляд от конспекта, где ровные строки формул вдруг поплыли перед глазами, превратившись в бессмысленные закорючки. Голос Сухо всегда действовал на него как якорь, выдёргивая из глубин собственных мыслей, иногда слишком мрачных. —Извини, просто задумался об экзаменах, — тяжело выдохнул он, поднимаясь с места. Стул скрипнул, нарушая тишину почти опустевшего кабинета. Учёба всегда была для него главным приоритетом, надёжным щитом от всего внешнего мира и внутренней пустоты. Хорошие оценки — это то, что он мог контролировать. Единственная сфера, где его хрупкость не имела значения, а упорство давало чёткий, предсказуемый результат. Но с тех пор, как в его жизнь ворвалось это громкое, сияющее, абсолютно непредсказуемое чудо по имени Ан Сухо, все твёрдые оси координат покосились. Мир перевернулся с ног на голову, и вместо чёткого плана на холсте его жизни остались лишь яркие, хаотичные мазки присутствия другого человека. — Сиын, ты же в курсе, что чертовски милый, когда раздражаешься? — воскликнул Сухо, догоняя его в шумном школьном коридоре. Он легко, почти по-хозяйски, закинул правую руку другу на плечи, а левой ухватил за щёку, кожу которой уже заливало предательское тепло. — Мне кажется, или ты сейчас смущён? — дразняще протянул он, наблюдая, как краснота, будто живые чернила, растекается по бледной коже Сиына, добираясь до самых мочек ушей. Близость была невыносимой и долгожданной одновременно. Сиын чувствовал, как по его спине пробежала мелкая дрожь, которую он отчаянно надеялся скрыть. —Нет, — хрипло, почти беззвучно ответил он, отводя взгляд в сторону. В этот момент он, наверное, больше напоминал перезревший помидор, чем человека. И в чём причина этой странной, унизительной реакции? Она коренилась глубже, чем просто смущение от фамильярности. Любое действие Сухо — небрежное касание, ободряющий толчок плечом, даже просто направленный на него взгляд — вызывало в Сиыне глухое, подспудное землетрясение. Сначала — короткая паника, будто его обнажили перед всем миром, а затем, когда толчки стихали, — странное, всепроникающее тепло и непривычная гармония, которую он не находил больше нигде. Это тепло приходило в те ночи, когда Сухо, пахнущий ветром и уличной едой, спонтанно появлялся на пороге его тихой квартиры после подработки, спасая от давящего молчания и бессонницы. Оно было в тесной узкой кровати, где Сухо засыпал первым, разбрасываясь руками и ногами, а Сиын лежал неподвижно, прислушиваясь к его ровному дыханию, пытаясь синхронизировать с ним свой собственный сбитый ритм. Оно было в утренней возне на кухне, где Сухо, напевая что-то под нос, готовил на завтрак что-то полезное, но всегда с какой-нибудь нелепой добавкой вроде горы взбитых сливок на овсянке. Сухо был стихийным бедствием, выдёргивающим его из замкнутого круга «дня сурка» — дом, школа, библиотека, снова дом. Он таскал Сиына по душным караоке-боксам, где тот отсиживался в углу, и по оглушительно ярким паркам аттракционов, от одного вида которых кружилась голова. Сиыну претил шум, толпа, навязчивое веселье. Но одного присутствия Сухо — его громкого смеха, его уверенной руки на своей спине, его слов «Эй, смотри на меня!» — хватало, чтобы на время забыть о старых, незаживающих ранах. Чтобы почувствовать себя не призраком, а живым человеком, чьё существование имеет значение хотя бы для одного-единственного существа во всей вселенной. А этих невидимых шрамов, этих трещин на душе, накопилось за годы предостаточно. --- Детство Ён Сиына не было наполнено ни смехом, ни играми. Оно прошло в гулком, холодном одиночестве просторной, но пустой квартиры, где каждый звук отдавался эхом. Его родители были больше заняты друг другом — вернее, бесконечной войной друг с другом — и своими карьерами, чем сыном. Их диалоги, долетавшие сквозь закрытые двери, состояли из шипящих упрёков и ледяного молчания. Позже война стихла, сменившись равнодушным перемирием — разводом. Сиын формально остался с отцом, человеком-призраком, который приходил поздно и уходил рано, но по сути мальчик остался наедине с самим собой. В школе он был невидимкой. Не изгоем, которого травят — для травли нужно хотя бы какое-то присутствие. Нет, он был тенью, тихим пятном на стене класса, мелькающим только в столовой и иногда у доски, чтобы дать безупречный, но монотонный ответ. Его не замечали. С ним не хотели сидеть, делиться комиксами, списывать домашку. Он был словно обложка книги на незнакомом языке — красивой, но непонятной, а потому ненужной. Никто не пытался прочитать его содержание. Никто не хотел знать того Сиына, который прятал за идеальными оценками целую вселенную страха и тоски. Никто. Кроме Ан Сухо. Этот парень с непослушными каштановыми волосами и тёплыми карими глазами сумел сделать невозможное. Он не проламывал ледяную скорлупу вокруг Сиына грубой силой — он просто излучал такое постоянное, настойчивое тепло, что лёд в его груди начал таять сам собой, по капле. И Сухо поселился внутри — не как незваный гость, а как желанный свет, заполнивший все тёмные углы. Он стал тем, кто подавал руку, не дожидаясь просьбы о помощи, когда мир давил слишком сильно. Тем, кто тихо обнимал его за плечи во время совместного просмотра фильмов, когда того требовала драматическая сцена, или во сне, когда Сиын ворочался, скованный кошмарами. Его присутствие было словно антидотом от яда одиночества. Однажды вечером раздался звонок в дверь. На пороге, едва стоя на ногах и пахнущий дешёвым соджу, висел совершенно пьяный Сухо, который бормотал что-то невнятное о неудачной вечеринке с ребятами из баскетбольной секции. Сиын, вздохнув, втащил его внутрь, взвалив на свои хрупкие плечи этот бесчувственный груз. Таща его по коридору, он чувствовал, как каждое мышечное волокно напряжено до предела, но мысль о том, что Сухо доверил ему себя в таком состоянии, вызывала странное, щемящее чувство в груди. — Сиын-а… — прохрипел друг, его горячее дыхание обожгло шею. — Сиын-а… Ты сегодня такой красивый… Сиын замер на полпути к спальне,сердце бешено заколотилось где-то в горле. —Знаешь, я думаю, мог бы съесть тебя на ужин. Прямо сейчас, — продолжил Сухо, и его голос, низкий, хриплый, с густой бархатной ноткой, больше походил на мурлыканье большого довольного кота. Эти слова, произнесённые с такой нелепой, пьяной искренностью, подкосили Сиына. Ноги стали ватными, в висках застучало, а внизу живота вспыхнуло знакомое, смутное и навязчивое натяжение, от которого сразу стало и жарко, и стыдно. Он почти швырнул Сухо на кровать, торопливо снял с него ботинки и накрыл одеялом, стараясь не смотреть на его расслабленное лицо. Затем, словно за ним гнались, рванул в ванную и включил ледяную воду. Струи, колкие как иголки, били по коже, но не могли смыть ни жар на щеках, ни дрожь внутри. Это был не первый раз, когда случайная фраза, взгляд или касание Сухо доводили его до такого состояния — состояния болезненного, обострённого осознания. Но каждый раз это ощущалось по-новому остро, оставляя после себя горький осадок стыда и леденящий страх. Страх собственной зависимости. От его улыбки, которая освещала всё вокруг. От его голоса, способного утихомирить любой внутренний шторм. От его прикосновений, которые обжигали и исцеляли одновременно. Рядом с Сухо Сиын чувствовал что-то вроде наполненности, обрывки чего-то, что можно было бы назвать счастьем, если бы он смел использовать это слово. Но параллельно, как тень от яркого света, росло и другое чувство — нарастающая, давящая тревога. Будто он балансирует на краю обрыва, и с каждым днём риск оступиться, сорваться, получить мгновенный эмоциональный инсульт, становится всё реальнее. Виной всему была тактильная природа Сухо. Для него прикосновения были таким же естественным способом общения, как слова. Похлопывание по спине, дружеские объятия за шею, тычки в бок — всё это было частью его языка. Но для Сиына каждый такой жест был целым событием. Каждое касание заставляло его сердце делать сальто, а дыхание — замирать, будто он боялся спугнуть этот мимолётный контакт. Он уже не мог представить свою жизнь без этого шума, этого тепла, этого человека. Мысль о возвращении в прежнюю, беззвучную реальность была хуже любого кошмара. Но у каждой привязанности, особенно такой всепоглощающей, есть и обратная, уродливая сторона — ревность. Она подкрадывалась тихо, как змея. Она проявилась, когда Сухо после смены в ресторане с той же лёгкостью, с какой предлагал Сиыну пойти поесть рамёна, вызвался проводить домой новую официантку — милую, смеющуюся девушку с каскадом тёмных волос. Сиын, ждавший его у выхода, почувствовал, как что-то холодное и тяжёлое сжалось у него в груди. Пальцы сами собой вцепились в швы школьной куртки, сжимая ткань так сильно, что суставы побелели. В голове, преодолевая барьер рациональности, зашипел навязчивый, ядовитый шёпот, звучавший чужим, искажённым голосом: «Мой. Он только мой. Мой, мой, мой. Отдай его. Убери руки». Этого внутреннего дьяволёнка, эту тёмную часть самого себя, обычно удавалось заглушить — ударом логики («Он просто вежливый»), волной стыда («Что с тобой не так? Он твой друг, а не собственность») и просто уходом в себя, пока приступ не пройдёт. Но иногда, особенно когда он был уставшим или особенно уязвимым, заглушить его не получалось. И вот сейчас… Чёрт. Чёрт, чёрт, чёрт. Зачем он,с его-то склонностью к бессоннице, вышел в круглосуточный магазин в три часа ночи за каким-то глупым йогуртом, который всё равно не сможет есть? Зачем, вместо того чтобы идти прямой дорогой домой, его ноги сами понесли его в их парк? В это место, хранящее отпечатки их с Сухо счастливых часов: вот скамейка, где они однажды до утра спорили о сюжете фильма; вот дерево, под которым Сухо учил его нелепому трюку с баскетбольным мячом; вот тропинка, где прошлой зимой они молча шли рядом, и их дыхание превращалось в общее облако пара. Блуждая в ночной, почти осязаемой темноте, кутаясь в одну лёгкую толстовку и чувствуя, как холод пробирается сквозь тонкие домашние штаны, Сиын вдруг замер, будто наткнулся на невидимую стену. Вдалеке, под тусклым, мерцающим светом старого фонаря, он увидел два силуэта. Один — высокий, широкоплечий, с характерной манерой держать голову — был до боли знаком. Ан Сухо. Рядом с ним, тесно прижавшись к его боку, шла девушка. Её рука была продета под его руку. Немой, идиотский вопрос повис в ледяном воздухе, застряв комом в горле. «Ан Сухо. И… девушка?» Ноги отказались слушаться,будто вросли в промёрзший асфальт. Всё тело сковало не холодом, а каким-то внутренним параличом. Взгляд, вопреки воле, приковало к паре. Они шли медленно, не спеша, и Сухо что-то говорил, склонившись к её уху. Сиын не слышал слов, но видел профиль друга — и на его губах играла та самая, мягкая, заинтересованная улыбка, которую Сиын раньше видел направленной только на себя. Кончики пальцев заныли от холода, но это не имело ни малейшего значения. В висках отчаянно, в такт бешеному пульсу, стучало лишь одно: «У Сухо… девушка? С каких пор? Почему я не знал? Почему он не сказал?» Разум отказывался верить, выстраивая абсурдные теории: может, это его сестра? Двоюродная? Старая подруга детства? Но поза, интимность жестов, весь вид этой пары кричали об обратном. Решив проверить,наваждение это или жестокая правда, Сиын, словно лунатик, двинулся вперёд, сокращая дистанцию, прячась в тени деревьев. Он подошёл достаточно близко, чтобы различить её лицо — милое, оживлённое, улыбающееся в ответ на слова Сухо. И тогда последние остатки надежды рухнули. Он не ошибся. Это был Сухо. Его Сухо. И это была не его сестра. Это была его девушка. Следующие моменты слились в болезненную, звуковую и визуальную кашу. Он не помнил, как сорвался с места, не помнил, как ноги понесли его прочь, не туда, где дом, а просто прочь. Он нёсся по тёмным, безлюдным улицам, и в ушах стоял оглушительный рёв собственной крови. Он задыхался, но не от бега — от чего-то тяжёлого, горячего и острого, что подступало к горлу, давило на грудную клетку изнутри, грозя разорвать её. Не помнил,как вломился в свою пустую, тёмную квартиру, как захлопнул дверь, прислонился к ней спиной и медленно, как в замедленной съёмке, сполз по холодной, гладкой поверхности на пол в прихожей. Под ним был жёсткий линолеум, но он его не чувствовал. Помнил только одно: как по щекам, обжигая кожу, будто кислотой, покатились первые предательские слёзы. Они были горячими и беззвучными, и от них не становилось легче. Каждая капля лишь увеличивала внутреннюю боль, вымывая наружу всё то, что он годами старательно запирал внутри: надежду, которую даже сам себе боялся признать; глупую, детскую веру в то, что их странный дуэт — это навсегда; ощущение, что он наконец-то нашёл своё место в мире. Теперь это место было занято кем-то другим. Его мир, такой хрупкий, кропотливо выстроенный вокруг одного-единственного человека, дал трещину. Не просто трещину — он раскололся пополам с оглушительным, но беззвучным грохотом. И теперь он рушился, превращаясь в пыль и осколки, врезающиеся в самое сердце. Всё, что оставалось, — это тишина, холод и одно-единственное слово, выцарапанное на израненной душе. Сухо…