Падение Небес

***

Высоко в синеве неба, над бесконечным морем травы, висел Обод Небес. Огромное, бело-золотистое кольцо обнимающее небо. Оно висело там испокон веков. Холодное Око, чей безразличный взгляд видел каждый их шаг, каждую смерть и каждое рождение. Божество ли, знак его, или сама кость мира? Не важно. Здесь, на просторах, где ветер был единственным хозяином, богов не чтили. Здесь жили Те, Кто Слушает Ветер. Народ Иктаар. У подножия холма, рядом с серебристой лентой ручья, стояли шатры. Не дома, а временные пристанища из шкур, натянутых на гибкие жерди. Они появлялись, как грибы после дождя, и исчезали, не оставляя следа, кроме примятой травы да пепла от костра. Повсюду мелькали волосы чернее ночи — отличительный признак их народа. Омеги, устроившись на мягкой траве, мяли сыромятные кожи. Рядом беты орудовали кремневыми щепами — снимали стружку с древков для стрел. Дети, такие же черноволосые, таскали воду в небольших бурдюках и сновали между взрослыми. — Скоро они придут? — девочка лет пяти нетерпеливо дернула край шкуры, над которой работала молодая омега. — Придут, когда придут. Ветер гонит добычу к ним, а их — к нам, — ответила ей мать и туже натянула кожу. — Не мешай. Рядом, в прохладной тени шатра, дремали ургары. Саблезубые звери, в трое больше волка, с мощными лапами и короткой серой шерстью. Вожак стаи, самец со шрамом через всю морду, вдруг поднял голову, вращая ушами. Один за другим поднялись и остальные. — Идут! — крикнул кто-то с края стойбища. — Несут добычу! На гребне холма, на фоне медленно золотеющего неба, возникли силуэты. Люди и ургары шли неспешной, усталой, но победной поступью. Впереди, с тушей сайгака на каждом плече, шел Удэй. Новый вождь. Двадцать четыре зимы. Две тонкие, тугие косы у висков — знак его статуса. И еще десяток других, заплетенных в черную гриву волос — его личная летопись. Ни одну он не отрезал, ни в одной схватке, ни на одной охоте не оказался побежденным. На нем была накидка из шкуры медведя, штаны из кожи и сапоги. Его торс, открытый ветру, был картой из шрамов и ритуальных узоров охры. На шее красовалось ожерелье из множества клыков. Он шел, и племя смотрело на него с тихим уважением. Охотники спустились к шатрам. Альфы и беты помогали снимать добычу с плеч, омеги уже несли к воде острые костяные ножи для разделки туш. Удэй бросил ношу в общую кучу, кивнув сородичам. — С возвращением, сын мой, — раздался спокойный, слегка хриплый голос. У входа в самый большой шатер сидел немолодой омега. Одан. Глаза его, молочно-белые, смотрели в никуда, но видели больше всех. — Земля отдала свое без злобы? Удэй приблизился и опустился на одно колено, чтобы быть на уровне сидящего. — Отдала, па, — ответил он. — Мы взяли только тех, кто отстал. Стадо ушло дальше на север. Слепой омега кивнул, но легкая улыбка сошла с его губ. — Я чувствую дрожь. Не похоже на зверя. Не похоже на бурю. Удэй нахмурился, внутренне прислушиваясь к привычным ощущениям — усталости, удовлетворению от удачной охоты. — На что это похоже? — Ни на что не похоже. Смутно. Не направление, а… состояние, — выдохнул Одан. — Как перед большим переходом. Но переходом во что? — Куда смотреть? — настороженно спросил Удей. — Не знаю. Всюду, — бессильно помотал головой омега. — Сын мой. Слушай омег, что чувствуют глубже. Кожа наша знает правду раньше, чем придет беда. — Буду слушать, — Удэй кивнул, коснувшись лбом плеча отца — кратчайший знак уважения и принятия слов. Он поднялся, и глаза его сразу начали искать в суете одну-единственную фигуру. — Где Хэзен? — бросил он вопрос проходившей мимо бете. — У ручья, — улыбнулась та, неся охапку хвороста для вечернего костра. — Ждет тебя, Вождь. Удэй оставил племя делить добычу и направился к серебристой ленте, сверкавшей в косых лучах. Омега Удея сидел на гладком камне, погрузив босые ноги в прохладную струю. Ему было двадцать зим. Черные волосы, еще не тронутые сложными косами, свободно ниспадали на плечи. — Ветер сегодня пел или плакал? — спросил Удэй, останавливаясь в шаге от воды. Хэзен не обернулся, но его плечи чуть расслабились. Запах, похожий на зеленое яблоко и землянику, всегда витавший вокруг омеги, стал чуть ярче, словно в ответ на приближение альфы. — Он шептал, — тихо ответил омега, проводя рукой по воде. — Надрывно. Как будто пытается предупредить, но не может найти слов. — наконец он повернул голову. Его глаза, большие и темные, встретились с взглядом Удэя. — Папа говорил с тобой? — Говорил. Чувствует то же. Тревогу без имени. Хэзен поднялся и вышел из воды, капли стекали по его ногам. Плетеные браслеты на запястьях и предплечьях потемнели от влаги, а бусины из речных камешков на шее мягко ловили свет. Рука, холодная от воды, легла на живот, где уже четыре луны зрела новая жизнь. — Ты принес племени сытость и радость. А завтра… — он шагнул ближе, положив вторую руку на грудь своего альфы. — Завтра ветер сменит направление. Мы пойдем за ним. Удей обвел ладонью талию омеги, притянув к себе. Солнце, клонясь к горизонту, разлило по ним мягкое золото. Хэзен вдохнул терпкий запах сосновой смолы, который был сущностью Удэя. — Солнце почти коснулось земли. Пора. — прошептал альфа, прислонившись лбом ко лбу омеги. Хэзен закрыл глаза, легкая улыбка тронула его губы. — Солнце коснется земли не раньше, чем ты коснешься плеча моего отца и примешь чашу из рук моей матери. Таков путь.

***

Они поднялись на тот самый холм, с которого Удэй вернулся с охоты. Внизу зажигались первые костры, неся запах жареного мяса. Но здесь, наверху, были только они, ветер, да безразличный Обод в небе. Удэй вынул из-за пояса свой кремневый нож. Лезвие поймало последний луч солнца и вспыхнуло багровым. Хэзен сбросил накидку, стоя перед ним в простых кожаных штанах. — Кровь к Крови. — тихо сказал Удей. Он провел острием по ладони. Алая черта наполнилась, и тяжелая капля упала на траву у его ног. Хэзен перенял нож без колебаний. Острие укусило и на его светлой ладони распустилась такая же алая роза. — Дух к Духу. — сказал он и протянул руку, ладонью вверх. Они соединили ладони. Теплая кровь смешалась, склеила их кожу в немом договоре. — Я — твои глаза и уши в мире, — сказал омега, сжимая руку альфы. — Ты — моя сила в нем. Наша кровь — одна река. Наш дух — один поток. Не размыкая рук, Удэй коснулся пальцами подбородка Хэзена, мягко заставив его встретить свой взгляд. В глубине глаз омеги не было страха — только ожидание. Вождь наклонился к его шее. Горячее дыхание обожгло кожу у самого основания, где пульс пел песню жизни. — Навсегда. — прошептал Удэй у самого его уха. И вонзил клыки. Хэзен лишь зажмурился, стойко принимая боль. Потом боль переплавилась, стала чем-то иным — жаркой печатью, что вкладывала в него сущность Удэя: его запах, силу и право. Мир расплылся, сузился до жжения на шее и крепких рук, которые держали его. Когда альфа разжал челюсти, на гладкой коже краснели два четких полумесяца. Знак для всех и навсегда. Удэй приник губами к метке, зализывая боль, и этот жест был нежнее тысячи слов. Хэзен открыл глаза. Мир немного поплыл, но внутри поселилась новая, незыблемая тишина и уверенность. Он чувствовал его — не рядом, а внутри, как второе, более мощное сердце. — Моя Кровь-и-Душа. — хрипло сказал Удэй, прижимаясь лбом ко лбу Хэзена. — Мой Ветер-и-Сила, — выдохнул омега и это было не титулом, а самым сокровенным именем. — Мой Альфа. Теперь… я всегда услышу, где ты. Удэй накрыл его губы своими. Поцелуй был влажным, соленым от крови и слез, безудержным. Рука Альфы скользнула по щеке, вцепилась в волосы, придерживая за шею, как самое драгоценное и теперь — навеки свое. Внизу завыл ветер, поднимая пыльцу и и кружа ее в воздухе. Он нес запах полыни, дальних дождей и чего-то смутного, незнакомого. Но здесь, на холме, под безразличным кольцом света, двое людей, Тех, Кто Слушает Ветер, на мгновение обрели тишину и друг в друге — целый мир. У подножия холма, не отрываясь от двух силуэтов на вершине, мать Хэзена, Нанит, сжала руку своего альфы. Ее лицо было серьезным, но в глазах осталось понимание и та тихая грусть, что бывает у всех родителей, чьи дети нашли свою тропу. — Никто не давал ему власть, кроме ветра и его собственной силы, — глухо промолвил ее альфа, Борк, как бы отвечая на немой вопрос. — Это правильный путь. Она лишь кивнула, мысленно отпуская сына в новую жизнь.

***

Стоянки сменялись вместе с лунами. Трава пожелтела и поникла, а ветер с севера заныл, забираясь под шкуры и выстуживая кости. Племя двигалось на юг, и остановки стали короче, поспешнее. С неба моросил мелкий, холодный дождь, превращавший землю в серую, липкую грязь. В шатре вождя, у тлеющего очага, Хэзен сидел на мягких шкурах. Его живот был теперь круглым и тяжелым, твердым на ощупь. У его ног возились три щенка ургара — толстолапые и неугомонные. Они пищали и путались в складках кожи. Одан сидел неподалеку, его слепые глаза были закрыты, будто он спал сидя. Женщина-бета Илит заплетала волосы Хэзена в сложные косы. — Осторожнее, Хэзен, — тихо сказала она, пропуская темный шнур в основу косы. — Игривые детеныши ненароком ранят. Хэзен не одернул руку, когда самый светлый из щенков вцепился в его палец молочными зубами, яростно тряся головой и упираясь толстыми лапами. На миг ему вспомнилось, как его мать, Нанит, говорила, когда он в детстве играл с ургарами. "Он тебя выберет, сынок. И это навсегда". — Он не кусается, — улыбнулся омега, позволяя щенку лизать его палец. — Он пробует мир на вкус и запах. И он выбрал меня. Значит, я выберу его. — Ургары быстро растут, — покачала головой Илит. — Привыкнет кусать — потом не отучишь. Оттяпает руку в игре. Снаружи донеслись приглушенные возгласы, торопливые шаги по грязи, короткий рык взрослых ургаров. Одан открыл слепые глаза, повернув голову к входу. — Вернулись. — просто сказал он. Илит быстро закрепила последний узел и помогла подняться сначала Хэзену, а потом и старшему омеге. Хэзен вышел из шатра в холодную морось. Щенок побежал за ним, пища и путаясь в ногах. Из серой пелены тумана и мелкого дождя выплыли фигуры. Ургары за спинами охотников тащили нечто огромное. Тушу двуногого бормота — опасного хищника северной тундры, ходившего на двух мощных ногах, с длинным хвостом и толстой шеей. Такая добыча сулила племени сытость на много дней вперед. Но цена была написана на телах охотников. Вождь шел впереди. В одной руке он сжимал отрубленную, тяжелую, продолговатую голову чудовища с острыми клыками и маленькими глазами. Его торс, исцарапанный и покрытый грязью, тяжело вздымался, выдыхая пар в холодный воздух. На его боку была страшная рана. Дождь смывал кровь, но она проступала вновь. Хэзен пошел к нему. Бежать не мог — живот тянул к земле. Удэй, увидев его, швырнул голову зверя к ногам соплеменников и большими шагами преодолел оставшееся расстояние, встретив омегу на полпути. Родители омеги, стоявшие у своего шатра, обменялись быстрым взглядом — Борк, сделал резкий шаг вперед, будто желая встать между сыном и кровавым зрелищем. Но мать, Нанит, схватила его за запястье. Это была боль Удэя и тревога Хэзена. Вмешиваться не стоило. — Бормот. Он напал на нас, застал на тропе. Спугнул стадо. Бой был… достойный, — Удэй положил свою огромную, липкую от крови ладонь поверх руки Хэзена, которую тот уже протянул к ране. Прижал ее к горячей коже, позволив почувствовать жар схватки. — Не бойся. Не смертельно. — Знаю, — тихо ответил Хэзен, его пальцы осторожно касались краев раны, — Иначе ветер выл бы болью, — он перевел взгляд на тушу, с которой уже возились люди. — Жирный зверь. Ты снова кормишь нас, мой Ветер-и-Сила. Дай мне омыть твои раны. Хэхен обернулся, ища глазами Илит. Она уже вела под руку Одана. Слепой омега остановился перед сыном, протянул руку и коснулся его окровавленного плеча. — Дух твой ясен и силен, сын мой, — сказал Одан, но лицо его не смягчилось. — Радуйся мясу. Но готовь ноги к бегу. Бормоты не уходят в спячку.

***

Удэй сидел на шкурах, щурясь от едкого дыма, что стелился от очага. Пламя прыгало, отбрасывая на его скулы и запавшие глаза танцующие тени. Хэзен стоял рядом на коленях. Он молча промывал его раны, окуная тряпицу в чашу с теплой водой. Щенок ургара устроился рядом, положив мохнатую голову на лапы. Синие глаза следили за каждым движением Хэзена. — Кожу надо стянуть. — наконец произнес омега, сводя брови к переносице. Он достал из сумки костяную иглу и моток тонкого сухожилия. Удэй поморщился глядя на инструмент и коротко кивнул. — Делай. А меня отвлеки. Говори. Хэзен прокалил иглу в пламени, пропустил нить в ушко. — Выбрал имя для ургара. Лунар. За светлую шерсть. — "Лунный Свет." Хорошее имя, — Удэй стиснул зубы, когда острая кость вошла в кожу, потянув за собой жгучую полосу огня. Мышцы на животе вздулись. — Выбери и для нашего дитя, Кровь-и-Душа моя. Думал ли ты о том? Омега задумался, склонив голову набок, не прекращая работы. — Имя для дитя приходит с первым криком. Не раньше, — сказал он мягко. — Имя, данное до первого дыхания… не укореняется в душе. Ты же знаешь. Нить шла за иглой. Но по мере того как рана стягивалась, лицо Хэзена не становилось спокойнее. Его пальцы начали слегка дрожать. Он закончил последний стежок, перекусил нить зубами и вдруг резко, почти судорожно, положил ладонь Удэю на грудь, прямо над сердцем. — Не туда идем. — вырвалось у него шепотом, полным тихого ужаса. — Что? — Удэй нахмурился, положив свою руку поверх его холодных пальцев. — Хэзен? Говори ясно. — На юг… на юг идти нельзя, — повторил омега, заставляя себя говорить четче. Его глаза бегали по лицу Удэя, ища понимания. — Плохо там. Больно. Там нет пути для нас. Только гибель. В этот момент полог у входа откинулся, впустив струю ледяного воздуха и влаги. На пороге стояла Илит. Она привела Одана, а за их спинами теснились другие омеги племени. — Прости, Вождь, что врываемся без зова, — взволнованно начала бета. — Но ветер… он кричит в них. Не может молчать. Удей поднял руку положив ее на затылок омеги, крепко прижав его голову к своему плечу. Он смотрел на собравшихся, и его взгляд, тусклый от боли секунду назад, снова стал острым и ясным. — Я понял, — его голос прозвучал низко, наливаясь силой. Он отпустил Хэзена и медленно поднялся во весь рост, игнорируя боль. — Если не на юг, то куда? Укажите путь. Говорите. Омеги переглянулись. Заговорил Одан: — На север нельзя — холод убьет слабых, стариков, щенят. На восток нельзя. Там начинаются леса Матери-Волчицы. Дети ее… ревнивы и злопамятны. Не потерпят чужаков на своих охотничьих угодьях. — Остается запад, — проговорил Удэй, задумчиво отводя взгляд. — Но там оседлые люди. Нам не следует наступать на земли их богов. Это принесет беду и им, и нам. — Мы обойдем их каменные гнезда, — твердо сказал Одан. — Пойдем дальше, к Солнечным Озерам, что лежат за их землями. Там вода теплая даже в холода. Там можно переждать. Можно… оглядеться. Хэзен остался сидеть на шкурах, обхватив свой живот. Лунар подполз и ткнулся горячим носом в его руку, требуя ласки, пачкая светлую шерсть в пятнах крови Удэя, еще не смытой с пальцев омеги. — Значит, решено, — сказал Вождь и обернулся к Илит и омегам. — Передайте всем, что мы идем на запад. Скажите им: готовьте ноги к долгой дороге. И глаза — к чужим знакам на земле. Омеги, получив прямое слово, разошлись, унося с собой весть и тревогу, которая теперь обрела форму и направление. Теперь с ней можно было идти. В шатре снова остались они двое, да щенок, да назойливый треск огня. Хэзен поднялся с колен, его руки все еще мелко дрожали. Он подошел к Удэю, глядя на свежие, ровные швы на его боку. — Ты уверен в этом пути? — тихо спросил Удэй, глядя в глаза. — Не дрогнет твое чувство? — Оно никогда не лжет, — ответил Хэзен, — Наш дар может молчать. Но не лгать. Юг для нас — смерть. Я чувствую это каждой нитью в своем теле, — он положил ладонь на свой живот. — Удей, дитя скоро родится. Когда придет его время… клянись быть рядом со мной. Не на охоте. Не в разведке. Здесь. Со мной. Удэй взял его лицо в руки, боль в боку притупилась перед этим обетом. Большие, шершавые пальцы стерли влагу с его щек — Хэзен даже не заметил, как заплакал. — Клянусь, моя Кровь-и-Душа. Куда бы ветер ни погнал наше племя, я всегда буду с тобой.

***

Путь выдался тяжким. Земля после дождя была то вязкой, то скользкой. Племя растянулось по холмистой местности. Хэзен сидел верхом на Круте, могучем и спокойном ургаре, которого когда-то выбрал сам Удей. Его огромный живот делал посадку неудобной, но идти пешком в его состоянии по такой хляби было бы еще сложнее. Рядом, тяжело ступая, шел Удэй. Рана на боку жгла, но он не показывал вида. У его сапог, облепленных грязью, семенил Лунар. Щенок за считанные дни дорос ему до колен. Он то убегал вперед то нападал на сапоги, прикусывая, будто пытался подбодрить или поторопить. — Ты тоже мог бы верхом. — тихо сказал Хэзен, глядя на перевязанный бок альфы. — Мой вес ослабит ургара в долгой дороге, — отрезал Удэй, не глядя на него. — А вождь не едет верхом, когда его народ идет пешком. Так делал и Таргай. Он редко произносил имя прежнего вождя вслух. Имена ушедших в Поток не тревожили понапрасну — их отдавали земле, возвращая течению жизни, и не звали обратно. — Таргай ехал бы, если бы его бок был распорот. — тверже сказал Хэзен, поглаживая шею Крута. Ургар фыркнул, выпустив клубы пара в холодный воздух. Удэй наконец повернул к нему голову, в уголке его глаза мелькнула тень чего-то тяжелого. — Таргай был сильнее меня. Но даже его силы не хватило, когда обезумевший алось поднял его на рога. Впереди, в разрыве холмов, показалась река — неширокая, но ярая, вздувшаяся от дождей, несущая глинистую пену и обломки веток. Беты уже обследовали брод, крича через шум воды о глубине. Племя начало сбиваться к берегу, готовясь к переправе. — Удэй! — голос альфы по имени Кор сорвался на резкий крик. — Здесь… здесь следы! Не зверь! Удэй, стиснув зубы от боли, зашагал к воде. Хэзен, сердце которого вдруг бешено заколотилось, слез с Крута и поплелся за ним. Позади остался Одан на молодом ургаре, которого вела Илит. У него были закрыты глаза, он сидел неподвижно. Его лицо было обращено в сторону крика. — Хаос. — выдохнул Одан. Илит, взглянув на него, непроизвольно посмотрела вверх. Обод Небес мерцал сквозь пелену туч. Нет. Показалось? На самом краю размытого берега, в серой грязи, отпечатался след. Но это не был след зверя. Это был оттиск лапы, размером с туловище молодого оленя, с шестью четкими, глубокими вмятинами от когтей. Лапа вдавлена в землю с такой силой, что на дне стояла мутная вода. Даже непрерывный дождь не смог его размыть. — Физерк. — сказал Удей, и слово повисло в воздухе, как проклятие. Охотники сжали копья, оглядываясь по сторонам. Ургары низко зарычали, ощетинились и попятились, уводя за собой весь задний ряд людей. Лунар спрятался за ноги Хэзена, издавая то жалобный писк, то рычание. Но следы были лишь предвестником. Немного в стороне, у подножия пригорка, лежало то, что заставило кровь стынуть в жилах. Алось-исполин, могучий зверь с рогами-деревьями. Или то, что от него осталось. Туша была разорвана, разворочена с чудовищной силой. Ребра торчали, как сломанные ворота, внутренности были вырваны и разметаны в радиусе двадцати шагов, окрасив промокшую хвою в багрово-черный цвет. И самое ужасное — ни один кусок мяса не был тронут. — Назад! Не подходить! — рявкнул Удэй, хватая за плечо молодую бету, сделавшую невольный шаг вперед, завороженную кошмарным зрелищем. — Даже тень его прикосновения несет смерть! Только боги могут сражаться с такими. Нам — только бежать. Хэзен стоял, не в силах отвести взгляд от бойни. Его рука легла на живот. Теперь он понимал. Это гудело в костях, это кричало в нем без голоса. Он медленно повернул голову, по направлению гигантских следов. Они уходили на юг. — Он там, — сказал Хэзен, и в наступившей мертвой тишине его слова услышали все. — Он ушел на юг. И он оставляет за собой только мертвое. Удэй обернулся, его лицо было сурово. — Мы переходим реку, — приказал он. — Не оглядываться! Суета, рожденная животным желанием убраться прочь, охватила людей. Беты проверили дно шестами — брод был неглубок, но стремителен. Переправлялись быстро: детей и стариков — на ургарах, другие — цепляясь друг за друга, ощупывая ногами скользкие камни. Ледяная вода хлестала по бедрам, отнимая дыхание, но это было ничто по сравнению с холодом, исходившим от того берега. Только когда лес сомкнулся за их спинами, скрыв вид проклятой поймы, народ Иктаар позволил себе перевести дух. Остановились ненадолго. Не для отдыха — чтобы дрожащими руками набрать воды, перевязать сбитые в кровь ноги и перегрузить поклажу. Ургары отряхивались, но их шерсть стояла дыбом, а уши были прижаты к головам. Хэзен, опираясь на Крута, тяжело дышал. Пальцы впились в густую шерсть ургара. Лицо стало серым, на лбу выступил холодный пот, не связанный с усилием пути. Лунар, крутился у его ног, утыкаясь мордой в его колено. — Сынок. Омега едва успел повернуть голову, прежде чем рука матери легла ему на спину. Ее глаза, такие же темные, как у него, бегло скользнули по его лицу, затем вниз. — Мама. — выдохнул Хэзен, и в этом выдохе было больше сдачи, чем он хотел бы показать. — Тише. Давай сюда, — Нанит помогла ему отойти от Крута и медленно опуститься на сырую подстилку из хвои. — Воды отошли? Опускаться было мучительнее, чем стоять. Хэзен откинулся спиной на шершавый ствол сосны. Лунар тут же пристроился рядом и заскулил тихо-претихо. — Воды целы, мама. Болит. Будто кости раздвигает, — прошептал Хэзен, судорожно выдыхая. — В пути дважды сжимало так, что дышать не мог… но потом отпускало. Он не так лежит? — Он лежит как хочет. Это не его путь на свет, — тихо сказала она, встречая его взгляд. — Это твое тело кричит от усталости. Отдохни, пока есть момент. Глубоко дыши. Когда Удей скажет — пойдешь. — Что случилось? — к ним, раздвигая ветви низкорослого кустарника, подошел Борк, отец Хэзена. Он нес на плече тяжелые свертки с поклажей, но бросил их на землю, едва увидев лицо сына. Нанит поднялась, вытирая ладони о бедра, обращаясь к своему альфе. — Сил у него не осталось, Борк. Схватки душат его, но пути ребенку не открывают. Тело хочет рожать, но он слишком измотан. — Я могу идти, — пробормотал Хэзен. Лунар заволновался, заурчал коротко и тревожно. — Нужно идти. Борк молча обернулся, выискивая вождя. Удэй был поодаль, склонившись над сидящим бетой, помогая ему перемотать вывихнутую ногу. — Удэй! — позвал Борк, и в голосе не было просьбы, было требование, полное тревоги и укора. Вождь обернулся, увидев их троих. Он что-то коротко бросил бете и крупно зашагал к ним, слегка припадая на ту ногу, что была ближе к ране. — Что здесь? — спросил он, остановившись в двух шагах, взгляд намертво прилип к лицу Хэзена, считывая боль и изнеможение. — Он дальше не пойдет, — прямо сказал Борк, глядя в глаза вождя. — Не в этом состоянии. Камень вот-вот сорвется с горы. — Поедет на ургаре. На Круте. — немедленно отрезал Удэй. — Ургары вымотаны! — встряла Нанит, вставая между сыном и вождем. — А тряска на спине усталого зверя не лучше! Рожать во время перехода опасно. Он твоя Кровь-и-Душа, Удей. Рискнешь потерять его? — Мама, молчи… — слабо попытался остановить ее Хэзен. — Мы все устали, — перебил ее Удэй, понижая голос полный тяжести. Он сжал кулаки. — Каждый здесь еле держится на ногах! Но эта чаща — не место для стоянки. Не место для родов. Мы обошли пойму, но ветер уже разнес ее душок. Сюда придут падальщики и голодные хищники, на которых у нас не хватит сил! Мы идем. Пока у нас есть время. Хэзен поднял на него глаза. В них не было обиды. Он глубоко вдохнул, положив руку на голову Лунара, который притих, прижавшись к нему. — Я поеду на Круте, — тихо, но внятно сказал Хэзен. — Ветер привел нас сюда, чтобы избежать одного конца. Не даст он нам другого. Он знает, что я несу. Удэй смотрел на него долго, его грудь тяжело вздымалась. Наконец, он резко кивнул, словно отрубая сомнения. — Помогите ему взобраться. — велел он Нанит и Борку. Он развернулся и пошел прочь, поднимать на ноги все племя.

***

Они шли весь оставшийся день, пока серое небо не начало сменяться черным полотном. Когда Удэй, наконец, поднял руку, это была милость. Лагерь встал быстро. Разожгли костры. Поставили несколько шатров, чтобы теснее жаться друг к другу внутри, делясь скудным теплом тел. Ургары тут же улеглись кольцом вокруг стоянки. Им скормили последние обглоданные кости бормота — такие звери требовали много пищи, и их сила нужна была всем. Вождь, превозмогая ноющую боль в боку и общую ломоту, обошел периметр. Поговорил с караульными, кивнул бетам, делившим скудный ужин. Потом зашел в шатер, где на мягких шкурах сидел Одан. Слепой омега не спал. — Сын, — он повернул голову на звук шагов. Его рука нашла плечо Удэя, потрогала повязку на боку. — Боль утихает? — Притупилась, па, — альфа опустился перед ним. — Дорога вытянула всю дурную кровь. — Это хорошо. А другая боль? Та, что здесь? — холодные пальцы ткнули Удэю в грудь, чуть левее сердца. Удэй вздохнул. Ответа не было. Он просто сидел, чувствуя тяжесть, которая была больше усталости. — Ты сделал, как должно вождю, — тихо сказал Одан. — Но ты же и альфа. Не забывай об этом. Иди к нему. Он ждет. Удэй вышел. Холодный свет Обода Небес пробивался сквозь тучи и освещал лагерь. Альфа направился к одной из малых палаток, откинул полог. Хэзен сидел, прислонившись к свертку со шкурами. Лунар, растянувшийся рядом, поднял голову, когда вошел альфа. Факел, воткнутый в земляной пол, бросал неровные, прыгающие тени. — Ну? — спросил Удэй, скидывая с плеч тяжелую, мокрую шкуру медведя. — Схватки не вернулись? Хэзен покачал головой. Удэй опустился рядом с ним, не скрывая больше гримасы боли. Омега тут же потянулся к повязке. Он осторожно отклеил пропитанную травами и сукровицей полосу ткани. — Ноет, — сказал Удэй, глядя куда-то в стену шатра, на играющие тени. — И зудит. — Заживает. Швы не разошлись, даже после такой дороги, — Хэзен провел подушечками пальцев по горячей коже вокруг шва. — Будет шрам, достойный песен. Гордись им. — Горжусь каждым из них, — Удэй наконец перевел взгляд на него. В свете факела его глаза смягчились. — Но больше — тобой. Сегодня ты держался крепче любого воина. — Мой вождь приказал, — тихо ответил Хэзен, принимаясь накладывать свежую повязку. — Пришлось повиноваться. Ты выбрал меня, помнишь? После смены весны на лето, когда тебя признали вождем. — Ты был самым красивым из всех, кто стоял в тот день передо мной, — откровенно сказал Удэй, наблюдая, как ловкие пальцы завязывают узел. — Но полюбил я тебя не за это. Полюбил за стойкость. И за верность, какой позавидуют самые преданные ургары. Хэзен опустил глаза, но щеки его слегка тронул румянец. Его ладонь теперь просто лежала на свежей повязке, будто грея ее. — А для меня было честью, — тихо признался он, улыбнувшись. — Большой честью, что новый вождь, сильнейший из нас, чьи косы не знают ножа… выбрал меня. Всегда чувствую, что должен быть тебе вровень. Твоей силе. Твоей воле. В этот момент полог приоткрылся, и внутрь протиснулась Илит. В руках она несла две деревянные чаши, от которых валил пар. — Вождь. Хэзен, — она наклонила голову, поставив еду перед ними. — Бульон из жира бормота. Согреет кости. — Благодарю, Илит. — кивнул Удэй. Женщина задержалась, ее руки теребили край кожистой куртки. Она выглядела вымотанной. — Вождь… сегодня на рассвете, когда мы переходили реку, мне… мне показалось, — она запнулась, понизив голос до шепота. — Мне показалось что Обод… мерцал. Удэй внимательно посмотрел на нее, отставив чашу. — Усталость играет с глазами, Илит. И с головой. Мы все видели то, чего не должно бы. Отдохни. Ты заслужила. Илит потупилась, но потом резко кивнула, словно сама себе приказала согласиться. — Да, Вождь. Должно быть, так. — она быстро вышла, оставив их снова наедине. Хэзен взял свою чашу, согревая о нее руки. Он сделал небольшой глоток, прежде чем заговорить, глядя на колыхание полога. — Она не придумала, — тихо сказал он, не глядя на Удэя. — Я тоже что-то чувствовал. Удей допил свою похлебку за несколько больших, жадных глотков, поставил чашу и тяжело вздохнул. — Тебе нужно спать, — сказал он. — Дай я подготовлю тебе ложе. Он встал, несмотря на молчаливый, выжидающий взгляд Хэзена, и принялся раскладывать шкуры, создавая мягкое, глубокое гнездо. Когда закончил, он отошел, подбирая свою мокрую накидку, явно намереваясь устроиться у входа. — Удэй. — позвал его омега. Альфа обернулся. — Разделишь со мной сон? — спросил Хэзен, — Твоему телу тоже нужен покой. А мне… — он положил ладони на живот. — Нужно твое тепло. Удэй смотрел на него мгновение. Потом, не говоря ни слова, вернулся. Он лег на спину, и Хэзен тут же придвинулся, пристроив голову ему на плечо, положив руку на грудь, подальше от раны. Его большой живот мягко уперся в бок альфы. Факел догорал, бросая последние, длинные тени. Лунар переполз и устроился в ногах, согревая их. Снаружи доносился только шелест дождя по шкурам да редкие переклички караульных.

***

Хэзен очнулся от мощного толчка в груди. Глаза распахнулись в темноте. Он приподнялся на локте, рука инстинктивно легла на вздымающуюся и опадающую грудь. — Удэй, — его шепот был резким. — Беда. Просыпайся. Альфа рядом не спал, а дремал чутко. Он открыл глаза, рука уже потянулась к копью, лежавшему вдоль тела. — Что чуешь? — Нас окружают. Звери. Много. Ползут со всех сторон. — говорил омега, прислушиваясь к внутреннему слуху. Удей вскинулся одним движением. Лунар поднялся тоже. Обнажились клыки, а уши прижались к черепу. — Будь здесь. Не выходи. Ни звука. — бросил альфа через плечо, уже откидывая полог. Снаружи тут же донесся его приглушенный, но несущийся по всему лагерю голос: "К оружию!" Хэзен остался внутри. Он обхватил одной рукой живот, другой вцепился в загривок Лунара, чувствуя, как тот дрожит и скалится. Он слушал. Звуки битвы долетали приглушенно, но с каждым мгновением громче: тяжелый топот, хриплый рык, глухой удар, сдавленный стон. Странный хохочущий визг, от которого кровь стыла в жилах. И сквозь это — шлепающий звук по грязи. Мелкий, частый, нечеловеческий. Он приближался. Прямо к шатру. Полог откинулся. На пороге стояла фигура, освещенная лишь белым светом Небесного Обода. Илит. Ее лицо было искажено ужасом, волосы выбились из кос. — Хэзен! Быстро! Одан велел… тебя привести! Идем, пока не поздно! — ее голос звучал сдавленно, с ноткой истерики. Сердце Хэзена заныло тревогой. Одан не послал бы Илит. Никогда. Она его руки и ноги в этом мире, она не отойдет от него в такой момент. Но она здесь… Он выпустил из рук Лунара и с трудом поднялся. Но едва он выбрался из палатки его сковала выворачивающая внутренности судорога. Он рухнул на колени, вскрикнув от боли. — Я не могу быстро… — Хэзен протянул ей руку, надеясь на помощь. Лунар вздыбился встав между ней и омегой. Он рычал, как взрослый зверь, оскалив уже немаленькие клыки, шерсть дыбом по всему хребту. — Нет времени! — зашипела Илит, и ее голос прозвучал слишком резко. В ее глазах Хэзен увидел пару холодных, зеленоватых огоньков, пляшущих в глубине зрачков. — Ты… не Илит. — выдохнул он. Существо, носившее личину Илит, скривило губы в улыбке, в которой не было ничего человеческого. — Придется. — прошипело оно голосом, ставшим вдруг хриплым и чужим. Она протянула руку чтобы схватить его. Лунар, рыча, бросился и вцепился молочными, но острыми зубами в ее голень, перекусывая и мышцы, и кость. Существо издало тот самый хохочущий звук. "Илит" изогнулась неестественным образом. Кости затрещали, силуэт поплыл, одежда слиплась в пятнистую шкуру. Еще полу-человеческая рука с хрустом вывернулась, схватила Лунара за загривок. Щенок взвыл. Мощные, продолговатые челюсти сомкнулись вокруг его шеи с леденящим хрустом. Хэзен увидел, как светлое тельце глухо шлепнулось на землю, бездыханно. Сердце в его груди замерло на один удар. Превращение завершилось. Перед ним горбилось на длинных, жилистых передних и коротких задних лапах существо. Крадун-оборотень. Лесной хищник. Он издал победный хохочущий звук и бросился на Хэзена. Омега отполз назад, нащупывая рукой хоть что-то. Пальцы наткнулись на толстую, суковатую палку. — Удей!!! — стон ужаса сорвался с его губ. Зубы вонзились глубоко в его голень. Хэзен крикнул, когда тварь с ужасной скоростью поволокла его за собой. По корням, камням, сломанным веткам, что царапали и резали кожу, одежду. Он обхватил живот обеими руками, стараясь приподнять, уберечь от ударов. Темные стволы мелькали перед глазами. Крадун, таща его в чащу, на миг ослабил хватку, чтобы перехватить и потащить быстрее. В этот миг Хэзен извернулся со стоном, в котором было больше ярости, чем боли. Он все еще сжимал в руке палку. Он вонзил суковатый конец прямо в разинутую пасть твари, что была над его ногой. Зверь забился, пытаясь выплюнуть помеху. Короткие, но острые когти на передних лапах отчаянно заскребли по его бокам и рукам, царапая кожу в кровавые полосы. Хэзен, рыча сквозь стиснутые зубы, уперся здоровой ногой в землю и усилил напор, проталкивая палку глубже, пока та не уперлась в конец. Потом, обхватив морду твари обеими руками, он с дикой, отчаянной силой развел челюсти в стороны. Раздался отвратительный хруст хрящей и кости. Нижняя челюсть теперь болталась. Зверь уж было попытался перевернуться и сбежать. Но омега, сидя верхом на скрюченном теле, обхватил голову крадуна и резко провернул ее. Крадун обмяк. Хэзен откатился в сторону, задыхаясь, весь в грязи и крови. Нога горела огнем, спина была одной сплошной ссадиной. Он поднялся, цепляясь за деревья, размазывая кровь с ладоней, поплелся обратно в лагерь. Картина, открывшаяся ему, была жестокой. Бой стихал. Несколько крадунов лежали мертвыми. Другие, поджав хвосты, удирали в лес. Ургары, некоторые раненые, преследовали их недалеко, отгоняя. Люди стояли кучками, некоторые — над лежащими. Удэй стоял в центре, спиной к Хэзену. В правой руке он держал сломанное копье, другой же рукой медленно опускал на землю тело одного из воинов. Он обернулся, почувствовав взгляд. Его лицо, испачканное кровью, исказилось, когда он увидел Хэзена. Он преодолел расстояние между ними за три огромных шага, схватил омегу за плечи, окидывая диким взглядом с головы до ног. — Твоя кровь? — он провел рукой по щеке омеги, глядя в глаза. Брови сведены от беспокойства. — Моя. Я отбился, — Хэзен выдохнул, и его голос дрогнул не от страха, а от спазма. Он заставил себя выпрямиться и оглядеться. — Лунар… Там, в грязи у корней дерева, лежало неподвижное светлое пятно. Хэзен пошатнулся, сорвался с места и, падая на колени уже рядом, протянул дрожащие руки. Шерсть Лунара была вся в крови. Глаза, такие синие и преданные, смотрели в никуда. Из полуоткрытой пасти сочилась алая пена. Хэзен издал короткий, сдавленный звук. Он положил тяжелую голову щенка на свои колени, пальцы вцепились в окровавленную шерсть. Плечи его затряслись в беззвучном, сухом рыдании. Альфа стоял над ними секунду, сжав кулаки так, что кости побелели. Потом обернулся к племени: — Перекличка. Никого не утащили в темноту? Люди зашевелились. Имена, отрывистые ответы. Из шатра вышла настоящая Илит — жива, невредима, — и вывела слепого Одана. Тот стоял, не нуждаясь в опоре, его лицо было обращено в сторону леса, откуда пришел Хэзен. Нанит и Борк, увидев сына, почти бегом бросились к нему. — Раненых — семь, — доложил кто-то. — Погибли… погибли двое. Тан и… — парень кивнул на бету, которого Удей уложил на землю. — Юный Кирт. Удэй закрыл глаза на мгновение. Потом обвел взглядом всех своих людей. — Собираемся. Это их земля, и мы на нее вторглись. Таков поток, — его голос был лишен эмоций, лишь констатация закона, — Вернем тела земле. Выройте яму. Почтим их путь, — он обвел взглядом поляну, смотрел на трупы крадунов, к которым уже осторожно подбирались ургары. — И поблагодарим за их мясо. Оно даст нам силы идти дальше. Люди закивали, лица их были суровы, но спокойны. Так было всегда. Смерть врага давала жизнь. Смерть своего — возвращала дух и тело к великому круговороту. Нанит и Борк уже осматривали сына, прижимая к его ранам пучки кровоостанавливающих листьев. Удэй подошел, опустился на корточки перед ними. Он молча взял окровавленную руку омеги, сжал ее в своей. Хэзен почувствовал дрожь в руке его Силы-и-Ветра. Он отвел взгляд от лица альфы к неподвижному тельцу у своих ног. — Беги впереди нас, малый воин, — прошептал он так тихо, что услышал, наверное, только Удэй. — Разведай тропу в конце пути. Мы встретимся вновь. На востоке, за черными зубьями леса, небо начало светлеть. Обод Небес бледнел в наступающем рассвете, безразличный к крови, пролитой под его холодным оком.

***

Выпал снег. Путь замедлился до мучительного ползка. Земля, еще не успевшая промерзнуть, была скользкой кашей под снежным покрывалом. Хэзен сидел на Круте, закутанный во все шкуры, какие нашлись. Он больше не слушал ветер — он слушал свое тело. И тело говорило ему: Не успеем. — Удэй… — позвал он слишком тихо. Но альфа за его спиной услышал. Услышал что-то в самом тоне. Он прижался ближе, его губы почти коснулись уха омеги. — Время пришло? Хэзен кивнул, прижавшись лбом к его щеке. Удэй потянул за шерсть, разворачивая огромного ургара поперек движущейся колонны. — СТАНОВИМСЯ! — крикнул он сквозь вой стихии, поднимая руку. — Шатры! ВСЕ шатры! Кольцом! Ургаров — вовнутрь кольца! Быстро! Суета снова охватила племя. На открытой местности не было защиты, но и засад в здесь было не устроить. Слабое утешение. Шатры ставили вплотную, привязывая друг к другу. В одной из центральных палаток Вена, старая бета-повитуха уже расстелила мягкие меха. Хэзена почти внесли туда. Схватки, которые он сдерживал часами, теперь рвали его изнутри с такой силой, что мир сузился до вспышек боли в глазах и хриплого свиста собственного дыхания. Время потеряло смысл. Снаружи метель выла на разные лады. Внутри, в душной темноте, освещенной лишь тлеющими углями в очажной ямке, разворачивалась своя битва. Вена бормотала успокаивающие слова, но в ее глазах была трезвая, жестокая правда. Илит подносила отвар из обезболивающих кореньев, но Хэзен уже не мог глотать — он задыхался. — Глубоко! Воздух в живот, в саму боль, и толкай! — приказывала Вена, когда тело омеги выгибалось неестественной дугой. — Не кричи! Криком ребенка не родишь! Силу в толчок отдавай! Силы не было. Ее съела дорога, холод, страх, раны. Ребенок никак не хотел поворачиваться, не хотел выходить. Прошло три часа. Пять. Восемь. Десять. Часы слились в мучительный, кровавый кошмар. Хэзен уже не молил, не стонал. Он хрипел, вцепившись в меха так, что под ногтями оставалась шерсть и клочья собственной кожи. Тело дрожало и покрылось ледяным, липким потом. Вена наконец подняла голову и посмотрела на Удэя. Тот стоял на коленях у изголовья, держа руку Хэзена в своей. — Вождь… — голос ее был безжизненным, — Ребенок слишком крупный. Не выходит. Он застревает, — она сделала паузу, впиваясь в него взглядом, полным тяжелой правды. — У него больше нет сил его вытолкнуть. — Говори путь. — глухо произнес Удэй. В его глазах не было света. — Резать. Я могу достать его руками, — Вена сделала паузу. — Но твой омега истечет кровью за минуты. Ты его потеряешь. Но ребенок будет жить. Таков Поток, Удей. Тишина, кроме воя метели. Удэй посмотрел на Хэзена. Тот лежал, залитый потом, глаза закатились, губы были искусаны в кровь. Хэзен открыл глаза. В них не было страха смерти. Было дикое, яростное отрицание. — Не… режь, — выдохнул он. — Дай… время. Я… сам. Я рожу его. Сам. — Удей, ты потеряешь обоих! — в голосе Вены впервые прорвалась отчаянная злость. — Он не может! У него нет сил! Выбери сына! Сохрани хоть что-то от него! Хэзен смотрел на Удэя. В его взгляде был ужас, страх и боль. Была и мольба, но не о пощаде — о вере. О последнем, страшном доверии. Слезы текли по вискам. Вождь чувствовал, как мир рушится и сужается до хрипа любимого, до выбора, хуже которого нет. Горло сдавила железная рука. Он был вождем. Но Хэзен… Хэзен был его Кровь-и-Душа. Без него любое будущее виделось пустым, выжженным местом. — Делай свое дело, Вена. — выдавил он, и голос его звучал чужим. Хэзен издал короткий, разбитый звук, слабо мотая головой. Удэй наклонился, прижавшись лбом ко лбу омеги, чувствуя жар и соленую влагу. И добавил, уже обращаясь к повитухе: — Но нож не доставай, — голос его был спокоен и страшен. — Ты не повредишь ему ни единым порезом. Ты сделаешь так, чтобы он родил сам. Все, что ты знаешь. Все, на что способны твои руки. Сделай. Иначе тебе не покинуть этот шатер. Клянусь духом Таргая, чью тень я ношу. Вена смотрела на него с немым укором старейшины, чью мудрость отвергли. Спина ее похолодела, но затем, стиснув зубы, она кивнула. Больше не было времени на споры. Она снова налила на руки масла полыни и болиголова и, прижав коленом бедро Хэзена, сделала то, от чего тот взвыл. Полезла внутрь, пытаясь обхватить, провернуть плод. Потом приказала: — Подними его выше. На колени! Качай, взад-вперед. Удэй, могучими руками, поднял обессиленное тело Хэзена. Тот повис на нем, обхватив шею, едва чувствуя опору. Дыхание альфы было горячим в его ухе. Сквозь запах крови, пота и полыни, альфа ловил родной, ослабевший дух зеленого яблока и земляники. — Слышишь меня, Кровь-и-Душа? — шептал Удэй. — Ты сильнее этой боли. Сильнее этой зимы. Роди мне наследника. Роди сам. И останься со мной. Или я последую за тобой в самую глубь Потока. Клянусь всеми моими шрамами. Хэзен нырнул лицом в его шею, впитывая запах сосны и силы, в которой так отчаянно нуждался. И случилось чудо. На очередном, наклоне назад, когда сам омега уже почти не участвовал в процессе, а был лишь тряпичной куклой в руках Удэя, раздался сдавленный крик Вены: — Идет! Плечики! Теперь тужься! Давай, Хэзен! Последний раз! Сильно! И Хэзен, собрав всю боль, всю любовь и весь страх в одно последнее, титаническое усилие, натужился. Ребенок вышел в мир в клубке крови и первородной смазки. Шатер наполнил живой, громкий крик. Звук был таким неожиданно яростным и здоровым, что Удэй на миг остолбенел. Хэзен обмяк в его руках и отключился — милость, дарованная телом, не выдержавшим больше боли. Вена, не тратя времени, перерезала пуповину и передала ребенка Илит, чье лицо было мокрым от слез. Сама же повитуха тут же склонилась над Хэзеном. Разрывы были страшными. Теперь она достала иглу и крепкую нить. И пока метель бушевала снаружи, а новорожденный плакал на руках у Илит, Вена зашивала рваные края плоти, что пропустили в мир новую жизнь. — Теперь только ждать, — прошептала она не глядя в глаза вождю, заканчивая последний стежок. Ее руки были в крови по локоть. — Если начнется лихорадка… шансы очень малы. Илит уже обтерла кричащий комочек жизни и запеленала его в мягчайшую лисью шкурку. Она подошла к Удэю, который все еще сидел, гладя по голове бесчувственного Хэзена. — Вождь, — ее голос был хриплым от слез. — Мальчик. Альфа. Она протянула сверток. Удэй медленно, почти неловко, принял его. Ребенок был невероятно тяжелым. Горячим. Его личико, сморщенное и красное, кривилось в плаче. Он машинально, как делал это тысячу раз с Хэзеном, прижал сверток к лицу, чтобы вдохнуть знакомый, яблочно-земляничный дух. Но в ноздри ударило иное: свой собственный, терпкий запах сосновой хвои, и ноты нежной, земляничной сладости. Это была не смесь — это был новый, цельный аромат. Их плоть. Их дух. Их сын.

***

Ночь. Метель стихла, будто выдохнула последнее ледяное дыхание вместе с силами Хэзена. Удэй не спал. Он сидел, скрестив ноги, уложив сына в углубление между коленями. Ждал, когда очнется его Хэзен. Но он не просыпался. Щеки, еще недавно смертельно бледные, теперь горели нездоровым, пятнистым румянцем. Дышал он теперь прерывисто. Альфа снова и снова зачерпывал ладонью снег из берестяной корзины, прикладывал ко лбу, к вискам, к шее под меткой своего укуса. Снег таял мгновенно, оставляя лишь влажные дорожки. Малыш спал первые несколько часов, а теперь зашевелился, сморщил личико и захныкал. Удей подобрал его на руки и поднес его к Хэзену, осторожно коснулся щеки омеги. — Кровь-и-Душа, — позвал он грубым шепотом, проскребшим горло за долгие часы молчания. — Проснись. Его нужно кормить. Омега не открыл глаз. Губы разомкнулись, но не для слов — для очередного прерывистого выдоха. Удэй развернул край накидки, дотронулся до его груди. Кожа была обжигающе горячей, тугой. Молока не было. Альфа поднял взгляд к тени у входа, где сидела Илит, сгорбившись у слабого очага. — Илит. Женщина вздрогнула и быстро поднялась, будто и не дремала. Ее глаза были красными. — Кто кормит? — спросил Удэй, голос лишен интонации. Он качал ребенка, пытаясь унять этот надрывистый плач. — Иссак. У него месячный щенок, молока должно хватить, — быстро ответила бета, беспокойно перебирая край накидки. — Позови его сюда, — велел он ей. — И принеси еще снега. Илит кивнула и бесшумно выскользнула из шатра, пропустив внутрь холодный воздух. Удэй взял еще снега из корзинки, прижал ко лбу, к вискам, к шее. Снег таял, вода стекала по бледной коже, но жар не спадал. Он сжал в ладони очередную горсть, сдавил так, что костяшки побелели. Он был вождем. Он убивал бормотов и крадунов. Он вел племя сквозь метель. Но перед этой войной внутри тела любимого он был беспомощен. Снаружи тишину прервали изумленные возгласы. Стали громче и тревожнее, ургары завозились, зарычали. Удэй уложил плачущего сына рядом с Хэзеном, на мгновение позволив себе провести рукой по его влажным, спутанным волосам. Потом поднялся. Движение было тяжелым, будто он поднимал не свое тело, а каменную глыбу. Он вышел наружу. Холод ударил в лицо, чистый и колючий. Но не это заставило его кровь замереть в жилах. Весь лагерь, от мала до велика, стоял, словно вкопанный, запрокинув головы. Дети замерли, прижавшись к ногам взрослых. Воины выпустили из рук оружие. Все смотрели в небо. Удэй поднял глаза. Обод Небес… мерцал. Огромное, вечное кольцо, холодный всевидящий глаз мира, пульсировал как огромное сердце. Он вспыхивал, гас, вспыхивал снова — то ярче, то тусклее. Ритм отдавался в голове ударом крови по перепонкам. И тогда кольцо вспыхнуло ярче, слепящим светом. А следом пришел звук. Это был скрежет, гул — будто рвалась сама ткань мироздания. Низкочастотный, всепроникающий рокот, от которого задрожала земля под ногами. Люди схватились за уши, падали на колени. Из ноздрей и ушей многих, включая Удэя, потекла кровь. Ургары жались к земле, зарывались мордами в снег, издавая жалобные визги. Вождь обхватил голову руками, стиснув зубы, не мог отвести взгляд. Обод — вечный и холодный — дал трещину. Затем еще одну. И еще. Тысячи кристаллических щелчков жалили слух. Его целостность рассыпалась на миллионы, на миллиарды светящихся осколков. Они струились вниз небесным водопадом, дождем из расплавленного алмаза и слез. По мере падения они растворялись в черноте неба, оставляя лишь мимолетные серебристые шлейфы. И таяли, не долетев до верхушек деревьев. Это было чудовищно красиво. Красивее заката, красивее северного сияния, красивее всего, что Иктаар видели в своей кочевой жизни. И от этой красоты разум цепенел от первобытного ужаса. Око мира закрылось. Небеса, единственная постоянная вещь в их вселенной, распались на глазах. Конец света. Так оно ощущалось. Раскат этого скрежета катился по миру, выворачивая землю, отдаваясь в костях и зубах сокрушительной вибрацией. Когда мощное эхо стало рассеиваться, его сменили звон в ушах и глухая пустота. Молодая омега Майя смотрела на свои руки, поворачивая их, будто впервые видя. — Что… что это? — прошептала она. — Я… я ничего не чувствую. Рядом упал на колени другой омега. Он схватился за голову. — Не слышу… Я НЕ СЛЫШУ! — его голос сорвался в истерический вопль. Он бил себя кулаками по груди. — Я НИЧЕГО НЕ СЛЫШУ! НЕ СЛЫШУ!!! По лагерю, как волна, прокатились крики, стенания, рыдания. Омеги падали на колени, бились головами о замерзшую землю, обнимали друг друга, не находя утешения. — Нет, нет… ВЕРНИСЬ! — закричала другая, хватая себя за голову, за уши. — ВЕРНИ ЕГО, ВЕРНИ, ВЕРНИ!!! Беты и альфы бросались к ним, хватали за руки, пытались удержать, но в их глазах читалась та же паника — они не понимали, что происходит. Кто-то из омег просто сидел, тупо трогая себя руками, не понимая где смертельная рана. Илит бросилась в шатер к Одану. Слепой омега сидел, сжимая голову руками, его обычно непроницаемое лицо было искажено мукой полного недоумения. — Илит? — его голос звучал хрупко, по-детски. — Поток… он остановился? Я… я не чувствую его течения. Куда оно делось? Илит стояла над ним, растерянная, слезы катились по ее щекам. Она не знала, что ответить. Кровь тонкой струйкой текла из ее уха по шее. Нанит нашла Вождя. Она подошла и вцепилась в его руку. Ее лицо было мокрым, а глаза смотрели сквозь него, в какую-то внутреннюю пустоту. — Удэй… — ее голос был сиплым шепотом. — Я… я будто забыла, как дышать. Ветер не говорит со мной. Небо… оно... Мы все оглохли! Что делать? Удэй, помоги нам… Сделай что-нибудь! Удей смотрел на нее в шоке, одной рукой все еще сжимая голову. Сделай что-нибудь. Собери рассыпавшиеся небеса. Верни ветру голос. Он, вождь, победитель зверей, стоял беспомощный перед гибелью самого мира. Он резко, грубо одернул руку, развернулся и вбежал обратно в шатер. Ребенок орал, захлебываясь, его личико стало багровым. А Хэзен… Хэзен метался на шкурах слабыми, судорожными рывками. Глаза были открыты, но закатились, видя лишь внутренний кошмар. — …Тихо… так тихо… — сипел Хэзен. — Не слышу ветра… не слышу тебя… Удэй… я тебя не слышу… Удей рухнул на колени перед ложем. Его большие, сильные руки, способные сломать хребет крадуну, вдруг обхватили горячее тело Хэзена с какой-то жалкой, беспомощной нежностью. Он прижал его к своей груди, будто пытался отдать в него жизнь, звук, хоть что-то. — Я здесь, — хрипел он, не зная, что еще сказать. — Я здесь, Кровь-и-Душа. Держись. Просто… держись. Но за что держаться, если рухнуло небо? Если ветер, который он должен был слушать, навсегда умолк? Удэй сидел, прижимая к себе горящего, бредящего омегу и не находя слов, не находя сил, не находя ничего, кроме вселенского, немого ужаса. Ужаса, который выл, заглушая даже звон в ушах и плач собственного сына.

***

Небо продолжало плакать золотыми слезами и стонать раскатами боли, а его свод налился кроваво-багровым светом. Осколки Обода, медленно тая, все еще падали, роняя призрачное сияние на заснеженную равнину. Удэй сидел, прижимая к груди горящее тело омеги. Он больше не прикладывал снег. Что было толку? Жар шел изнутри, из самой глубины, где, казалось, погасло все — и сила, и дар, и воля. Он просто держал его, осознавая, что его жизнь утекает сквозь пальцы, как песок. Полог откинулся, впустив Иссака. Молодой омега вошел, держа на руках сына Удэя. Малыш был тих, сыт, его щеки порозовели от чужого молока. — Накормил. — безжизненно сказал Иссак. Нанит забрала у него внука трясущимися руками, поправляя пеленку. — Удэй, что нам делать? — спросил Иссак, и в его голосе не было надежды. Была лишь последняя попытка зацепиться за реальность. — Вон. — хрипло выдохнул Удэй, даже не глядя на него. Иссак понуро вышел. У Вождя не было ответов. Не было ничего. И он лишался сейчас последнего. Своей Крови-и-Души. В шатер влетел перепуганный бета, Кор. Его лицо было искажено животным ужасом. — Удэй! На нас… на нас идет Физерк! — выпалил он, захлебываясь. — Вышел из лесной чащи, откуда и мы! Идет сюда! Удэй перестал качать Хэзена в своих объятиях. Время словно остановилось. Он медленно, с последней, прощальной нежностью, прикоснулся лбом к пылающему лбу любимого, вдохнул его яблочный запах. Потом мягко, как драгоценность, опустил его на шкуры, провел грубым большим пальцем по щеке — в последний раз. — Прощай, моя Кровь-и-Душа, — прошептал он, и слова были шершавыми, как песок в горле. — Увидимся в Потоке. Он поднялся. Ноги были тяжелыми, как из свинца. Подошел к Нанит, взял ребенка из ее окоченевших, беспомощных рук. Малыш, сонный от чужого молока в животике, кряхтел. Удэй прижал его к своей щеке, почувствовал тепло крошечного тела, его хрупкое, яростное биение жизни. Потом коснулся своим лбом его маленького лобика — так же, как делал с Хэзеном. В горле встал горячий, тугой ком, перекрывая дыхание. Он не позволил ему вырваться наружу. Он вернул сына Нанит. — Беги, — сказал он ей. — Бери его и беги. К каменным гнездам оседлых. Упади ниц, моли о приюте. Воспитай его. Пусть забудет наше имя. Пусть просто живет. Лицо Нанит свела гримаса, слезы хлынули ручьем. Она мотала головой, смотрела на него с мольбой, с обвинением, с любовью — со всем, что оставалось от мира. — Удэй… — выдохнула она. — ИДИ! — это был не крик, а рык, полный такой боли и отчаяния, что Нанит вздрогнула и, не сказав больше ни слова, развернулась и побежала, унося с собой дитя, которому так и не выбрали имя. Дитя, чье рождение, казалось, и стало последней соломинкой, сломавшей хребет небесам. Альфа не обернулся, чтобы взглянуть на Хэзена в последний раз. Он знал, что не сможет потом поднять копье. Он взял его, почувствовал знакомую тяжесть древка, шершавость обмотки. Вышел из шатра. Дождь из осколков освещал лагерь, полный потерянных людей, и бескрайнюю, заснеженную равнину. И на горизонте, откуда они пришли, маячило чудище. Физерк. Огромная туша, тяжело переваливаясь на шести мощных, когтистых лапах неслась вперед с ужасающей скоростью. Земля дрожала под ее весом, снег вздымался вихрями. Ургары ощетинились, рычали, но их рык был полон той же обреченности, что и у людей. Удэй ступил вперед, мимо своих соплеменников, что кричали ему что-то, протягивали руки. Мимо ургаров, что не разбегались и не спасались сами. Он не слышал. Он видел перед внутренним взором другую жизнь. Ту, что могла бы быть. Как сын учился бы держать лук, как Хэзен сплел бы ему первые косы у висков, как они старели бы вместе у костра, как пели бы песни ветру, который всегда отвечал. Он вышел за круг шатров. Шагнул вперед по снегу, оставляя глубокие, одинокие следы. Встал между своим гибнущим племенем и приближающимся хаосом. Крут, могучий и верный, последовал за ним и встал рядом. Плечом к плечу, как в былые охоты. Удэй положил руку на его шею, на вздыбленную шерсть. Он был Вождь Иктаар, приговоренный вести свой народ до последнего вздоха. Он был Удэй, оставивший свое сердце умирать в шатре на окровавленных шкурах. Он был отец, который не увидит, каким вырос бы его сын. Он был альфа, не способный защитить никого от конца света. По обветренной щеке скатилась одна-единственная, тяжелая и горячая слеза. Она оставила на коже ощущение ожога. Он смахнул ее тыльной стороной ладони, сжал древко покрепче, судорожно выдохнул белое облако пара в ледяной воздух. Все кончено. Осталось только встретить это достойно. Не как жертва, а как воин. Как вождь, который вел свой народ до самого края. Небесный скрежет снова резанул по ушам, заставил стиснуть зубы до боли. Горизонт за Физерком багровел. Ветер, внезапно сорвавшись, поднял вихрь снега и пепла, закружив его перед Удэем. И будто сквозь эту пелену… К нему шла фигура с посохом в руке. — "Мираж", — промелькнуло в ледяном сознании Удэя. — "Предсмертная шутка рассудка." Но фигура не расплывалась. Она приближалась, ступая по сугробам удивительно легко. Остановилась в десяти шагах. Скинула капюшон грубой дорожной накидки. Под ним оказалось лицо юного мужчины, с глазами цвета золота, которые, казалось, светились в полумраке. Короткие, вьющиеся волосы, белые, как первый снег. И две тонкие косы лежавшие на плечах. — Ночлег, — произнес незнакомец. Голос был спокойным и молодым, без единой дрожи. — Переночевать у вас можно? Заблудился. Удэй смотрел на него, не веря своим ушам. Потом хриплый, сдавленный смешок вырвался из его груди, переходя в рычание. — Ты СЛЕП?! — Удэй замахнулся копьем в сторону чудовища. Земля уже отдавала глухую дрожь от его шагов. — ВИДИШЬ ЭТО? УБИРАЙСЯ! БЕГИ, ЕСЛИ ТЕБЕ ДОРОГА ТВОЯ ШКУРА! ЗДЕСЬ ВСЕ СКОРО УМРУТ! Незнакомец медленно повернул голову и посмотрел на Физерка. Он был уже в двухстах шагах. Удэй сжал копье, отступая на шаг, преодолевая инстинкт бежать. Незнакомец обернулся к Удэю, стоя в пол-оборота, и указал посохом на бегущего монстра. — Если я от него избавлюсь, пустишь ночевать? Удэй переводил взгляд с безумно спокойного лица незнакомца на воплощение гибели. В голове гудело от бессилия, от горя за Хэзена, от ужаса за сына, от краха всего мира. Что оставалось? Последняя, отчаянная, безумная ставка. Абсурдная надежда в мире, где рухнуло небо. Пятьдесят шагов. Физерк заревел — звук, от которого задрожали кости, а сердце рвалось из груди. — ДА! — выкрикнул Удэй, и в этом одном слоге было выплеснуто все его отчаяние, вся сломленная воля, вся ярость на судьбу. — УБЕРИ ЕГО! И ОСТАВАЙСЯ ХОТЬ НАВЕЧНО! Странник поднял посох и в узловатой оправе из ветвей пробудился янтарного цвета кристалл. В воздухе над несущимся Физерком вспыхнули три концентрических кольца чистого света. Между ними, словно живые, побежали сложные, изломанные символы — руны. Они неслись с щелкающим треском, точно под током. От этого звука по спине побежали мурашки. Физерк, уже почти наступивший на окраину лагеря, вдруг замер. Его продолговатая голова повернулась к источнику света. Он издал странный рокот — словно недоумение. Незнакомец с силой, но без видимого усилия, опустил посох вниз. Кольца света сжались, превратившись в ослепительные сферы, которые затем стремительно расширились, слились в одну и поглотили огромную тварь с головы до ног. Яркая, беззвучная вспышка заставила Удэя зажмуриться, прикрыть глаза руками. Когда свет рассеялся, на месте Физерка не осталось ничего. Ни клочка шкуры, ни капли ядовитой крови. Только золотые искорки танцевали на развороченном снегу. Тишина. Только завывание ветра и тихий плач кого-то из племени. Незнакомец опустил посох, повернулся к Удэю и снова накинул капюшон. — Где я могу прилечь? — спросил он тем же ровным тоном, будто не он только что совершил нечто, что подвластно только богам. Удэй стоял, не в силах пошевельнуться. Копье безвольно опустилось, древко воткнулось в снег. Он смотрел на пустое место, где только что была смерть, потом на странника, потом снова на пустоту. Сердце, замершее в ожидании конца, вдруг забилось снова — дико, болезненно, переполненное невероятным облегчением и новым, еще более страшным вопросом. — Кто, во имя всех ветров, ты такой?

***

Нанит протолкнулась сквозь толпу у входа в шатер и, не говоря ни слова, протянула сверток Удею. Она видела вспышку. Видела, как шести-лапая смерть растворилась в воздухе. Видела нетронутый лагерь под дождем из небесных осколков и вернулась обратно. Удей быстро перенял ребенка дрожащими от адреналинового отката руками. Он уже простился со всем. Принял смерть. А теперь держал на руках теплое, живое будущее, которое не должно было наступить. Он прижал сына к себе. Тот кряхтел, утыкаясь сморщенным личиком ему в шею. Воины — Кор, еще трое — стояли, завороженно уставившись на незнакомца. Тот спас их и теперь сидел, поджав ноги, у ямки с тлеющим огнем и неторопливо попивал кипяток из берестяной чашки. — Тесно здесь. — небрежно бросил странник, даже не поднимая глаз от огня. Вождь медленно, почти неохотно, передал ребенка обратно Нанит, когда тот завозился и захныкал. Женщина автоматически прижала внука к плечу, начала его покачивать, но ее взгляд не отрывался от сидящей фигуры. Мысли Удэя с трудом собирались в кучу. — Выйдите. — сказал Вождь лишенным сил голосом. Воины попятились, обменявшись взглядами и вышли, задергивая полог. В шатре остались Нанит, Илит и Одан. Хэзен все еще дышал — коротко, часто, с тихим хрипом. Одан сидел рядом с ним, его рука лежала на груди омеги. Но он больше не чуял, каким будет исход. Бесплодна была попытка услышать то, что больше не звучало. Удэй обошел незнакомца кругом по утоптанной земле, медленно, как волк вокруг непонятной добычи. Внешность их гостя притягивала и отталкивала одновременно. Вождь не видел в нем альфы — телосложение слишком легкое, запястья тонкие. Но и омегой тот не был — от него не исходило ни капли феромонов. Был ли он бетой? Или чем-то совсем иным, для чего у Иктаар не было названия? — Наш язык. Откуда ты знаешь его? — спросил Удэй голосом, в котором не было благодарности, только холодная настороженность. — Твой говор чист и не режет слух, как речь чужеземцев. Незнакомец поставил чашку, вытер губы тыльной стороной ладони. — Языков я знаю много. Как знаю много троп, — он поднял глаза на Удэя. В золотистой глубине его радужки альфа различил узорчатые кольца. Точную миниатюру распавшегося Обода Небес. — Язык Иктаар — мой родной язык. Вождь замер как вкопанный. Нанит и Илит резко переглянулись круглыми от изумления глазами. Одан в углу медленно повернул голову в сторону голоса. — Как смеешь называть его вслух? — прошипел альфа. По спине пробежал холодок. — Знаешь наш язык и сакральное имя. Кто ты такой? — У меня много имен, — пожал незнакомец одним плечом, лениво вытянув руки к слабому теплу костра. — Но первое имя дали мне в вашем племени. Давным-давно, мальчишка по имени Ил. Он научил меня словам. Он дал мне мое первое имя — Люмин. — "Светящийся". — промямлила Илит, сама не понимая, зачем говорит значение вслух. Удэй сглотнул ком, вставший в горле. Его пальцы непроизвольно сжались в кулаки. — Этого имени нет в узлах памяти нашей. — хрипло произнес Одан. Он смотрел на Люмина, будто и правда мог видеть. — Его и не может быть, — ответил странник, отводя взгляд к огню. — Это было, сколько… зим три сотни назад? Больше. Для меня время течет иначе. — Ты… Божество? — голос альфы надломился. Он сделал шаг вперед. — Один из Великих Зверей? — Божество? — Люмин фыркнул и покачал головой. — Нет. У нас разная природа. Но если вам так удобнее… Я — Подобный Богу. Близко к сути. Снаружи грохнуло — будто где-то далеко упала гора. Эхом прокатился тот самый звук рвущегося неба. Землю тряхнуло. Пламя в очаге затрепетало. Все невольно пригнулись, вжали головы в плечи. Кроме Люмина. Он лишь слегка наклонил голову набок, прислушиваясь, и вздохнул. — Сегодня я оказался здесь случайно, — сказал он, возвращаясь к разговору, как ни в чем не бывало. — Потому что там, ну... вы и сами слышите. Сам Архитектор вмешался в узор. Мне сейчас не стоит светиться слишком ярко. — О чем ты? — вождь сжал виски пальцами, с силой провел руками по лицу. Ему было не до загадок. Его мир лежал в руинах, а этот... этот говорил о непонятном. — Говори ясно! — О том, что похоже, Верховному собственное творение стало неугодным. Я могу лишь гадать, что пошло не так с его полотном. Но, как вы слышите, Великие Звери сейчас умирают один за другим, — он вдруг понизил голос до серьезного тона. — Вам повезло быть здесь, на нейтральной земле. Там, где хозяйничали прежде боги, с сего дня мало что останется. Слова были чудовищны и далеки. Разум Удэя, забитый до краев болью и ужасом, просто отскакивал от них. Его реальность была здесь — она горела в лихорадке. Сын его заплакал, и этот звук вернул его в шатер. — Ты можешь исцелять? — вырвалось у него, и каменная твердыня в его голосе дала трещину. Он шагнул ближе, не сводя глаз с Люмина. — Можешь спасти его? Мою Кровь-и-Душу. Все затаили дыхание. Странник медленно перевел взгляд с вождя на укутанную в шкуры фигуру. Секунда тянулась вечно. — Могу, — сказал он просто, без гордости или обещания, — Но мир научил меня простой истине: всему есть цена. Равноценный обмен. Я избавил вас от Скверны на шести лапах — вы дали мне ночлег. Это честно, — он наклонил голову, изучая Удэя, будто оценивая его вес на незримых весах. — Что теперь ты, вождь Иктаар, можешь предложить такому, как я? Во что оценишь жизнь своего омеги? Удэй лихорадочно огляделся, соображая. Взгляд упал на развешанное по столбам шатра оружие, на связку медвежьих клыков — его первых трофеев, на тяжелую, расшитую узорами накидку из шкуры снежного барса, что принадлежала Одану. — Оружие! — выпалил он, — Лучшие наши луки и копья. Или... шкуры! Ценные шкуры, которых нет у других! — он сорвал со столба связку клыков и протянул Люмину. — Вот! Первый мой медведь! Это великая честь! Люмин взглянул на трофеи, и в его золотых глазах не вспыхнуло ни интереса, ни жадности. Лишь скука. — Мне это не нужно, — сказал он просто. — Честь твою я не съем, а клыки мне не к чему. Удэй сжал ожерелье в кулаке так, что костяшки побелели. Его сокровища, его история, его ценность — все это не имело веса. Если не вещи, тогда... — Мою жизнь, — прорычал альфа, ударив себя кулаком в грудь. — Мою верность. Верность всего племени. Мы будем служить тебе. — Мне не нужны слуги, — отрезал Люмин, даже не меняя позы. В его голосе прозвучала легкая досада, будто ему надоело повторять очевидное. — И защитники — тем более. У тебя есть что-то… нужное? Что-то, что имеет ценность здесь и сейчас? Отчаяние тошнотой подкатило к горлу Удэя. Он чувствовал, как земля уходит из-под ног. Он был вождем, но стоял нищий перед Подобным Богу. Какую жертву он должен принести? Взгляд его упал на пустую чашу в руках Люмина, на его простую, дорожную одежду. — Еды! — выкрикнул он, и голос его надломился. — Мяса! Горячей похлебки! Самой лучшей, какую мы можем дать! И теплых одежд! Нанит прижала младенца к груди, сжала губы. Илит потупила взгляд, ее уши покраснели от стыда. Предлагать божеству… похлебку? Даже Одан бессильно опустил голову. Люмин смотрел на него несколько секунд потом лицо его выразило интерес. — Теплой еды я, пожалуй, хочу, — медленно произнес он, и в голосе исчезла вещая тяжесть, — Горячей. Жирной. И… — он мотнул головой в сторону улицы. — …Одного из твоих зверей. Кажется, на них можно ездить. Отдашь? Илит ахнула и накрыла рот рукой. Отдать ургара? Это не скот для обмена. Не игрушка. Это друг, часть стаи, почти член семьи для всего племени. — Бери! — вырвалось у альфы, без колебаний. — Бери любого! — Удей, но ведь… — Илит сделала шаг, но Одан схватил ее за руку. Это было решение вождя. На кону — жизнь его пары. Альфа даже не взглянул на них. Его глаза были прикованы к Люмину. — Идет. — просто сказал странник и поднялся. Все невольно расступились, когда тот подошел к ложу Хэзена и опустился на колени с тихим шорохом ткани. Откинул шкуры и положил ладонь на голый низ живота омеги. Долгое время будто ничего не происходило. Удэй, неотрывно смотрел на лицо своей Крови-и-Души. Он и не заметил что глаза странника мягко засветились. Зато увидел, как гримаса боли на лице омеги начала медленно, по крупицам, растворяться. Сведенные брови разгладились. Частое, хриплое дыхание стало глубже, ровнее. Алый, нездоровый румянец на щеках начал отступать. Самое главное — жар, что исходил от тела омеги волнами, стал стихать. Через несколько минут Люмин убрал руку. Свет в его глазах погас. Он выглядел не уставшим, а скорее… задумчивым, вдруг отрешенным. — Он будет жить, — сказал он и добавил тише, больше для себя: — Хотя это будет уже другая жизнь… Удэй рухнул на колени, подняв вялую руку омеги. Он прижал ее ладонью к своей щеке, к губам, зажмурившись. Люмин, глядя на них, поднялся, вытер ладонь о штанину, хотя она не была испачкана. Затем вернулся на свое место у костра и устроился поудобнее. — Принесите еды. Я голоден и устал. Могу и умереть. Мог ли? Не важно. Удэй не отпускал руку Хэзена, чувствуя, как его собственное сердце, замершее в ожидании конца, начинает биться снова. И пусть небо разбито, пусть боги умирают, пусть ветер навеки онемел. Они все еще здесь. Вместе. Нанит, не выдержав, заняла место рядом, плача от тихого облегчения. Она прижимала к груди внука, который, наконец, уснул. Другой рукой, дрожащей и нежной, она провела по спутанным, влажным от пота волосам своего сына, которого чудом не пришлось сегодня возвращать великому Потоку.

***

Прошло чуть больше трех суток. Небеса больше не рвало так часто, дрожь утихала. Только ничто больше не было прежним. Хэзен очнулся не сразу. Сознание возвращалось к нему обрывками, как сквозь толщу воды: туман боли, холодные компрессы на лбу, крепкие руки, державшие его, голос Удэя где-то в глубокой дали. Он открыл глаза. Увидел знакомый узор над головой, почувствовал тяжесть одеял. Но внутри было чувство, будто его выпотрошили. Это было похоже на то, как если бы у него внезапно исчезли руки и ноги. Он судорожно, рывком пошевелил руками, трогая себя за живот, грудь и шею с меткой Удэя, не понимая где смертельная рана. Рядом что-то шевелилось. Хэзен медленно, со стоном повернул голову набок и увидел сверток в лисьей шкуре. Свое дитя. Все сжалось внутри. Он не моргал, изумленно глядя на это маленькое существо. Протянул дрожащую руку и коснулся тыльной стороной пальца бархатистой щечки. Малыш сморщился, открывая беззубый ротик и высовывая крошечный розовый язычок. В этот момент в шатре появился Удэй. Он замер на пороге, увидев открытые глаза Хэзена. В два шага он оказался рядом, сев на колени. Его огромная, шершавая ладонь легла на щеку омеги, большой палец принялся гладить кожу кругами. — Кровь-и-Душа моя, — сказал альфа голосом, в котором дрожала невысказанная громада пережитого. — Как ты? Хэзен не сразу ответил. Он переводил взгляд с сына на изможденное лицо Удэя, ища в его запавших глазах подтверждения страшной догадки. Он попытался приподняться на локтях. Альфа тут же просунул руку ему под спину, помогая сесть. — Я… не помню, — рвано от пересохшего горла прошептал омега, глядя на свои руки так, словно впервые их видел. — Будто я… потерял что-то. Что-то внутри. Что случилось? Удэй открыл рот и снова сомкнул губы, не зная как такое озвучить. Он взял холодную руку омеги в свои теплые, крепкие ладони. — Обод Небес пал, — медленно, четко произнес Удэй. — Рассыпался. А наш дар… дар омег исчез вместе с ним. — Что? — едва слышно, только губами, выдохнул Хэзен, глаза его округлились, наполнились немой паникой. — Что ты говоришь? Не может же такое… В этот момент Хэзен заметил фигуру, сидевшую у тлеющего очага. Беловолосый чужак рассеянно чесал за ухом темно-шерстного ургара. Один из щенков этого года, уже почти вполовину взрослого зверя. — Кто это? — спросил Хэзен, чувствуя странное тянущее ощущение в груди при виде незнакомца. Удэй обернулся, его взгляд стал сложным — благодарность, настороженность, усталость. Люмин, почувствовав на себе взгляды, перестал чесать ургара. Он обернулся, его золотые глаза без выражения скользнули по Хэзену. — Я Люмин. Странствую. — Это ты… — проронил Хэзен с придыханием. — Твоя рука выдернула меня из самого края Потока. Люмин слегка наклонил голову, с интересом разглядывая его в ответ. — Моя. Все было честно. Твоя жизнь в обмен на этого симпатягу, — он провел ладонью по мощной шее ургара с нежностью, которой не проявлял к людям. — Он рычал много. Три дня я кормил его с руки и болтал с ним. Теперь он мой. Удэй сделал глубокий, дрожащий вдох, собираясь с мыслями. Он отодвинулся от Хэзена, встал во весь рост, сбрасывая с себя тень вождя и оставаясь просто человеком перед непостижимым. — Вернется ли дар? — спросил он очень тихо. — За что нам это? Почему… почему мир просто рухнул? Люмин вздохнул, как взрослый, утомленный вопросами ребенка. Он откинулся назад, опершись на руки. — "Почему" — вопрос к Верховному. Мне это неведомо. В языке Иктаар нет слов для вещей за гранью неба, — Люмин отвел взгляд. — Да и не нужны они вам. Причина не важна. Не ищите смысла, если не хотите сойти с ума. Хэзен судорожно обхватил себя за плечи, сгорбившись, подтянув колени к груди. Не может быть. Не может. Это должен быть бред, кошмар лихорадки. Но рядом елозил и сопел его ребенок, возвращая обратно. — Как же нам теперь жить? — голос Удэя прозвучал надломлено и, к его стыду, беспомощно, потерянно. — Что нам делать? Люмин неспешно поднялся, подобрал свой посох и легкую дорожную сумку. Ургар неохотно встал вслед за ним, обходя по кругу. — Вам придется заново научиться ходить, — ответил он без прикрас, поправляя ремень сумки, — Это будет мучительно медленно. Это будет больно. Вы будете падать и не все поднимутся, — он сделал паузу, и его взгляд скользнул на младенца, который начал возиться и похныкивать. — Но если будете упрямы… возможно, научитесь. — Постой! — Удэй резко шагнул вперед, непроизвольно подняв руку, чтобы остановить его, но замер и опустил ее, сжав в бессильный кулак. — А если Физерк вдруг явится? Или… другие твари? Куда нам теперь идти? — Идите на север, — бросил Люмин через плечо, уже откидывая полог. Холодный, грязно-оранжевый свет утра хлынул внутрь, — Материк тонет в соленой воде с юга. Об остальном… рассчитывайте на свои силы и удачу, — он обернулся и легонько ткнул посохом в грудь Удэя. — Разве не так у вас избирают вождя? Не дожидаясь ответа он вышел, не оглядываясь. Темно-шерстный ургар на мгновение задержался, посмотрел на Удэя своими желтыми, умными глазами. Потом опустил голову, фыркнул, и скрылся вслед за новым кормильцем. Вождь стоял еще мгновение, сжав кулаки, глядя на колыхающийся полог. Потом медленно, будто нехотя, обернулся к Хэзену. Тот, превозмогая слабость, уже притянул сына к себе. Тело, чудесным образом, откликнулось: в груди налилось, заныло, появилось молоко. Было ли это последним даром прикосновения иного или просто чудом выживания — не имело значения. Малыш тыкался слепым личиком, нашел сосок и начал сосать. Тишину нарушало только жадное, влажное причмокивание. Хэзен не сводил глаз с ребенка — с его нахмуренного лобика, в котором угадывалось сердитое выражение отца. Альфа тяжело опустился рядом и положил свою тяжелую, теплую руку на талию омеги, притягивая его чуть ближе. — Ему нужно имя, Кровь-и-Душа. — тихо сказал он, глядя, как его сын кормится. Хэзен смотрел на это хрупкое, жадное к жизни существо, пришедшее в мир в час его распада. — Ярн, — ответил он, и в этом слове был звон кремня и вкус крови. — Пусть зовется "Ярость".

***

Люмин поднялся на возвышающийся холм, легко ступая по хрустящему снегу. Темно-шерстный ургар неспешно шел следом, пыхтя и мотая головой. Странник воткнул посох в снег и оглянулся. Народ Иктаар уже разбирал шатры. Сворачивали шкуры в тюки, готовились к длинному пути. Он усмехнулся. Конца света не случилось. Случился конец эпохи. День, когда пали небеса и старый порядок. Теперь выжившим во всем мире предстояло подниматься из пепла, строить что-то новое на обломках. Справятся ли Иктаар? Эти дикие, упрямые кочевники, лишенные своего главного чувства… Возможно. В их жилах текла кровь, пережившая льды и ярость зверей. Справятся, если хватит той самой грубой, животной ярости и воли к жизни, что горела теперь в имени младенца. Он поднял взгляд к голому, безликому небу. Свет лился косыми, рыжими лучами сквозь пелену облаков. Обода Небес больше не было — ни кольца, ни ока, ни судьи. Значит, мир остался без присмотра. Наедине с самим собой. Это было ново. Пугающе и бесконечно, дурманяще свободно. — Чего же ты так испугался, Циррарон? — тихо, без интонации, спросил он в ледяную пустоту, и слова тут же унесло порывом. — Истратил всю свою силу на разрыв полотна. Обрек миллионы на гибель. Ради чего? Ургар, оглянулся на покидаемое стойбище. Он прижал уши, заскулил — тихо, жалобно, растерянно — и сделал шаг вниз по склону, туда, где оставались его сородичи, его стая. — Стой. — тихо сказал Люмин, не повышая голоса, но ургар замер на месте. Он обернул морду к страннику, и в его желтых глазах стоял немой вопрос. Зверь не понимал, почему остальные не идут с ними. Люмин фыркнул, коротко и сухо. Снова почесал ему загривок, уже привычным жестом. — Идем, — сказал он, поворачиваясь лицом к востоку, откуда дул колючий ветер. Натянул свободной рукой капюшон. — Нам предстоит еще многое увидеть. И понять. Ему нужно было увидеть все своими глазами. Останки Великих Зверей, разбросанные по опустевшим владениям. Новые границы мира, рожденные в конвульсиях. Тишину, которая пришла на смену голосам богов. Люмин выдернул посох и продолжил путь. Ургар, последний раз глянув через плечо, тяжело вздохнул и засеменил по его следам на снегу. — И тебе тоже нужно имя, — задумчиво протянул он. — Пусть будет… Верн. Имя со значением "Ветер" на языке Иктаар. На языке народа, который Ветер больше не слышал. Ургар тихо рыкнул, будто отвечая, и больше не оглядывался. Они шли навстречу новому дню. Дню, наступившему после Падения Небес. Туда, где предстояло стать свидетелями рождения эпохи, что начиналась не с шепота богов, а яростного плача ребенка и тяжелого шага людей, которые учились ходить заново.

КОНЕЦ