Под властью

      Уроки в классе 3-А шли своим чередом: Айзава монотонно разбирал схему прошедшей практики. Уставшие ученики внимали вполуха — кто-то незаметно хомячил, кто-то шептался.       Мидория сидел на своём месте, ручка быстро бегала по странице тетради, фиксируя каждое слово учителя. Но он ощущал смутное предчувствие, будто сигнал от своей причуды, но опасности в нем не было. Это было больше похоже на назойливое чувство, когда на тебя кто-то неотрывно смотрит.       Он не выдержал и повернул голову, оторвавшись от записей. Взгляд невольно упал на Бакуго.       Конечно же, Каччан не смотрел на него. Он сидел, откинувшись на спинку стула, руки скрещены на груди, сосредоточенный взгляд направлен строго вперёд. Но было в нем что-то странное. Точнее, не в нем, а в его поведении: ни обычного раздражённого фырканья тебе, ни ленивого подпинывания ножки парты, ни громких комментариев. Он непривычно спокоен.       А ещё Деку заметил, что голова Кацуки наклонена набок всего на пять-десять градусов, почти незаметно. Бакуго всегда держал подбородок вызывающе высоко и никогда, на его памяти, не склонял голову таким образом. Эта деталь тревожила, но в то же время обнажала шею под другим углом, делая её беззащитно открытой. Деку невольно сглотнул, не в силах отвести взгляд.       Откуда в нём это?       Раньше он мог поклясться, что его тяга к Каччану была лишь чистым, бесхитростным восхищением его силой и несгибаемой волей. Однако навязчивое чувство, преследовавшее его в последнее время, было чем-то новым, иным. Чем-то постыдным и непозволительным.       Кацуки, словно ощутив взгляд, повернул голову и гневно посмотрел на него. В груди Деку разлился жар. Ему отчаянно захотелось совершить безумный подвиг или, напротив, схлопотать удар от Бакуго — лишь бы этот взгляд, яростный и живой, был прикован только к нему.       Но больше всего в этот момент хотелось…       Дотянуться…       Взгляд скользнул по покрасневшим, покусанным губам Бакуго, прежде чем Деку успел отвести глаза.       Урок продолжался, ручка вновь заскрипела по бумаге. Он делал глупые ошибки на каждом втором слове. Смутная тревога сменилась навязчивым желанием следить за каждым жестом Бакуго, чтобы уловить момент, когда тот вновь начнет кусать губу.       

***

      Синий свет монитора выжигал сетчатку, превращая лицо Кацуки в застывшую маску из острых углов и теней. Пальцы с силой вбивали клавиши. Доступ к полицейской базе данных — привилегия третьекурсников с лицензией — сейчас не внушал надежд.        Заголовок: «Задержания». Исполнитель: «Мидория Изуку». Следом длинный список преступников и их данных: ФИО, статус, семейное положение, обвинение и, наконец, причуда:        Превращение в зверя;       Огненное дыхание;        Без причуды;       Метаморфозы материалов;        Причуда «беззвучный мир»…        Бакуго быстро пробегал глазами по строкам. Список за последние три недели был слишком длинным для образцового героя. Когда он только успевал их задерживать?        Плечи напрягались против его воли, Бакуго не замечал этого. Он искал зацепку: ментальную причуду, гипноз, искажения восприятия, двойника — хоть что-то, что объяснило бы невменяемый, остекленелый взгляд Деку. Что-то, что сняло бы с него вину.       Он долистал до последнего задержанного.        — Тварь, — выдохнул Бакуго и откинулся на кресле.        Среди задержанных не было никого с подходящей причудой.        Он машинально поднялся, чтобы запереть дверь. Тут он замер, осознав свои действия. Он, Бакуго Кацуки, который никогда не отступал перед лицом опасности, теперь каждую ночь запирался в своей комнате, прислушиваясь к шорохам в коридоре.        Трус. Жалкий кусок дерьма, прячущийся за тонкой дверью от «безобидного» задрота. Мысль о том, что днём Мидория по-прежнему кротко улыбался и путался в собственных мыслях, вызывала тошноту. Кажется, будто он тронулся умом, а Деку искусно притворялся наивным дурачком, в то время как в нём жил кто-то другой, ненасытный и безжалостный, просыпающийся только с приходом тьмы.       Он со злостью толкнул дверь и вышел в коридор. Ноги понесли его прямо к комнате Мидории.       — Открывай, чёртов урод! — Бакуго ударил в дверь так, что та едва не слетела с петель.       За дверью — возмутительная тишина.       — О, Бакуго! — из-за угла показалась Асуи. Она указала большим пальцем себе за спину. — Если тебе нужен Мидория, то он только вышел на пробежку.        Кацуки кивнул, молча развернулся и почти бегом бросился вниз.       На улице властвовал синий час. Солнце уже скрылось за горизонтом, оставив после себя душный полумрак. Он сразу увидел знакомую макушку у кромки деревьев — Деку бежал по одной из многочисленных дорожек академии. Ярость, кипевшая в груди, внезапно сменилась холодной рассудительностью. Прямой диалог сейчас ничего не даст: гад либо снова включит «дурачка», либо просто сбежит. И нельзя исключать мизерную вероятность, что это мог быть вовсе не Деку.        Кацуки решил выждать. Он слился с тенью от стены корпуса, не сводя глаз с удаляющейся фигуры. Мидория бежал ровно. Его маршрут был до тошноты банальным: вдоль асфальтированных дорожек, по четко выверенному кругу. Свет фонаря мазнул по его шее, высвечивая капли пота, похожие на рассыпанную ртуть. Его грудь ритмично вздымалась, ткань футболки облепила его лопатки, подчеркивая их движение, мышцы на икрах напрягались при каждом толчке от земли. Деку больше не был тем щуплым ботаником, которого можно было сбить с ног одним щелчком. Но его нелепые, вечно спутанные кудри двигались в такт шагам, создавая вокруг головы обманчиво мирный ореол.       Бакуго не сводил с него взгляд. Там, где тропинка уходила вправо к общежитиям, Деку резко вильнул в сторону густых зарослей. Бакуго мгновенно среагировал и двинулся следом.        "Зачем Мидории нужно бежать ночью в кушары? Неужели он что-то скрывает? Или он задумал побег из академии?"       Расстояние между ними оставалось ровно таким, чтобы Кацуки мог продолжать слежку, оставаясь незамеченным. Но затем по телу Мидории пробежали зеленые искры, и Деку рванул вперед. Бакуго ускорил бег, но без взрывов он безнадежно проигрывал в скорости. Использовать их сейчас нельзя: один хлопок — и он выдаст себя.       — Сука... — прошипел Бакуго.       Фигура впереди мелькала между стволами деревьев, превращаясь в размытое пятно. Деку мчался к самому краю территории U.A.       Когда Бакуго, тяжело дыша, вылетел к заграждению, там уже никого не было. Он остановился, уперевшись руками в колени, жадно хватая ртом горячий воздух. Пусто. Только тихий гул высокого напряжения в недрах защитной системы. Этот забор нельзя просто перепрыгнуть: датчики движения и тепловизоры поднимут тревогу. Бакуго подошел вплотную к гладкому металлу, пытаясь понять, как этот мерзавец умудрился обмануть автоматику.        Из-за спины донёсся звук падения чего-то мягкого на сухую листву. Бакуго не успел обернуться. Тяжёлые руки обхватили его, Мидория прижался к его спине всем телом, и Бакуго почувствовал, как тот уткнулся носом в его затылок. Что-то влажное мягко коснулось его шеи. Жест получился настолько интимный и неуместный, что Кацуки на секунду впал в замешательство. Так обнимают тех, кого любят. Так Деку мог бы обнимать какую-нибудь девчонку, краснея от смущения.       — Ты совсем охренел?! — рыкнул Бакуго, приходя в себя. Он с силой оттолкнул Мидорию от себя и развернулся, готовый бить, орать и требовать объяснений, но слова застряли в горле.       Мидория смотрел прямо на Бакуго тупым, неосознанным взглядом безвольной куклы. Огромные зелёные глаза блестели при лунном свете и не отражали ни единой эмоции.       — Эй, Деку, — голос Бакуго стал тише. — Ты меня слышишь? Ты вообще понимаешь, кто я?       Мидория не ответил. Он лишь медленно склонил голову набок, продолжая рассматривать Кацуки с тем самым выражением лица, от которого по спине пробежал холод. Он выглядел словно голодный зверь, готовый наброситься. Бакуго понимал, чем всё это может обернуться, но бежать было поздно.       — Ты здесь вообще? — Кацуки сделал шаг вперёд, схватил Изуку за плечи и встряхнул. Мышцы под пальцами натянулись, как мегалитические канаты. — Посмотри на меня. Это ведь ты? Скажи хоть что-нибудь! Чёртов Деку, отвечай!       Мидория молчал. В его молчании ощущалось больше угрозы, нежели исступления. Вдруг он шевельнулся и снова обнял Бакуго, прижимая его к себе с такой силой, что в груди спёрло дыхание. Это было странное, изломанное объятие: в нём чувствовались и нежность, и неудержимое желание присвоить себе, и мольба о помощи.       А потом мир перевернулся.       Бакуго впечатался лопатками в сырую землю. Он попытался вскинуть руки, чтобы оттолкнуть, ударить или взорвать его морду к чертям собачьим, но его запястья были мгновенно прижаты к земле стальной хваткой. Кацуки понял, что просчитался, пытаясь поговорить с Деку.       Бежать он уже не мог, — и был ли смысл сопротивляться?       — Деку, блять, очнись!       Всё происходило быстро, грубо, с какой-то пугающей, механической эффективностью. Изуку игнорировал любые слова, словно невменяемое животное, слышно было только его тяжёлое дыхание. Бакуго вскоре оказался полностью раздетым — одежда была сорвана с него и брошена рядом. Сырая земля тут же прилипла к спине: камешки и веточки впивались в лопатки, оставляя мелкие царапины. Он знал, что его ждёт, и ощущал себя грязным и мерзким, буквально втоптанным в землю.       Затем положение изменилось. Изуку сел, согнув колени, и рывком поднял его, усаживая сверху на себя. Член резко вошёл в него. Бакуго выгнулся, запрокинув голову, и закричал. Его тело уже принимало размеры Деку, но он никогда не входил настолько глубоко. Бакуго по привычке сжимался, судорожно дрожа, и пытался отстраниться, упираясь руками в плечи Деку, но тот лишь крепче обнял его, уткнувшись в ключицу, и не позволял отстраниться ни на миллиметр. Внутри член распирал мягкие стенки ануса — невыносимо.       Когда он перестал метаться, руки Деку, крепкие как тиски, обхватили его талию, контролируя каждое движение. Мидория поднимал его и насаживал на себя, заставляя опускаться под тяжестью собственного веса. Мышцы под кожей Изуку перекатывались, пресс проступал твёрдыми кубиками, о которые Бакуго раз за разом бился бедрами, шея блестела от пота, а шероховатые руки покрылись мерцающими прожилками, которые вздувались и пульсировали под кожей, словно толстые горячие вены.       С каждым разом Бакуго ощущал нечто помимо боли. Глубоко внутри, там, где член Деку вбивался в него, рождалось нечто тягучее, жаркое, парализующее волю. Руки были свободны: никто не держал запястья, не опутывал их. Он мог бы взорвать Мидорию прямо сейчас. Мог бы превратить его в кровавое месиво и наконец закончить этот кошмар.       Пальцы дрожали, ладони вспотели, искры едва потрескивали на кончиках пальцев и тут же гасли. Каждый толчок Мидории заставлял бёдра раздвигаться шире, впуская его снова и снова. Когда его в очередной раз силой опустили на член, пронзая до упора, перед глазами заискрило, словно от причуды.       — Чёрт… аах! — Кацуки застонал, запрокидывая голову, не в силах больше удерживать этот звук внутри. Низ живота горел огнём, ноги лихорадочно дрожали, не находя опоры. Член буквально выбивал из него весь воздух, вырывая стон за стоном. — Деку… ммнх, нет... ах!       Он ненавидел себя за то, что его тело предательски отзывалось, за то, что не мог перестать смотреть на широкие руки, покрытые шрамами, за то, что пульсация внутри становилась невыносимо острой, стирая грань между насилием и экстазом. Каждый стон был таким, словно из лёгких выталкивали не кислород, а последние остатки сопротивления. Но член внутри него задевал нечто такое, от чего заказывались глаза и поджимались пальцы ног.       Деку остановился и почти зарычал. Бакуго глянул на него, затем туда, куда тот смотрел, и, с кружащейся головой, заметил бугор на своем животе — бугор от большого члена. В следующую секунду Деку накрыл ладонью то место и вильнул бедрами. Бакуго прошило насквозь, он задохнулся, беззвучно открыв рот, и кончил, вздрагивая в руках Мидории. Он даже не коснулся собственного члена.       Деку не дал ему прийти в себя, опустил его на землю и продолжил трахать, надавливая рукой на то самое место. Бакуго исступленно цеплялся за футболку Мидории, казалось, что эти нескончаемые ощущения разорвут его на части.       Слишком...       Слюна потекла из уголка губ. Он лежал на голой земле, с широко разведенными ногами, и то ли стонал, то ли всхлипывал, теряя связь с реальностью, но продолжая упираться ладонью в грудь Деку. Даже в таком состоянии, будучи на грани потери сознания, он не мог заставить себя посмотреть в его лицо. Ему становилось тошно от осознания того, во что превратился его друг, во что превратилось их многолетнее соперничество и привязанность. Этот пустой взгляд выжигал в Кацуки всё живое.       — Ты не Деку… ты не Деку…       Он снова и снова повторял это между стонами, не в силах оттолкнуть. В то время как Деку, неумолимо двигая бедрами, склонился, безразборно целуя его и оставляя жгучие укусы по всему телу.

***

      Изуку открыл глаза и тут же зажмурился от резкого света, бьющего из окна. Тело весило целую тонну, а в голове туман и смутное ощущение того, что он что-то забыл. Он попытался сжать кулаки и почувствовал, как под ногтями мешает подсохшая грязь.       Память услужливо подкинула картинку: ночной лес, свист ветра в ушах и ядовито-зеленые искры, разрезающие мрак. Он ведь решил потренироваться в одиночку, верно? Прыгал по веткам, оттачивал скорость и маневренность, впадая в какой-то странный, почти медитативный транс. Но когда Изуку взглянул на свои тренировочные штаны, брошенные на полу, его передёрнуло. Ткань была вся в грязи, словно он не летал между деревьями, а часами ползал по земле.       «Ах да, ветка...» — мозг тут же выстроил логическую цепочку, латая дыры в воспоминаниях. Изуку вспомнил, как под его ногой с хрустом лопнула сухая ветка, как он рухнул вниз, прямо в сырой овраг, и долго лежал там, пытаясь восстановить дыхание. Наверное, тогда он и испачкался так сильно. Эта мысль успокаивала, хотя где-то на периферии сознания всё ещё скреблось липкое, неприятное предчувствие.       Весь учебный день прошел как в тумане. Ему никак не давало покоя пустующее место Бакуго: тот не появился на занятиях.       — Иида-кун, ты не знаешь, где Каччан? — спросил Изуку на перемене.       Староста обернулся, поправляя очки, с привычно серьезным видом ответил:       — Он передал через администрацию, что у него возникли семейные обстоятельства.       Больше ничего узнать не удалось.       Ну, серьезно! Семейные обстоятельства у Каччана? Это звучало как выдуманная отговорка. Он скорее придет в школу с переломанными ногами, чем пропустит уроки из-за домашних проблем. Или, может, случилось что-то действительно серьезное?       В последнее время он вел себя странно: стал задумчивым, дерганым и более непредсказуемым, чем обычно. Но больше всего тревожило то, как Каччан избегал его взглядов. Только Изуку мог уловить незначительные перемены в его обычном поведении, и Кацуки прекрасно это осознавал. Потому выстраивал стены ещё выше, как обычно, справляясь со всем в одиночку. Изуку решил, что не будет больше делать вид, что ничего не замечает. Как только кончатся занятия, он пойдет прямиком к Бакуго. Ему нужно было взглянуть в карминные глаза и убедиться, что с ним всё в порядке.       Дойти до общежития ему не дали. Сразу после финального звонка его перехватили у самого выхода из корпуса. Человек в строгом гражданском костюме преградил ему путь, и Изуку узнал в нем одного из помощников детектива Цукаучи.       — Мидория Изуку? — голос мужчины был сухим. — Пожалуйста, пройди с нами. Тебя вызывают в полицейский участок для дачи показаний.       Деку недоумевал:       — В участок? Но что случилось?       — Все детали — на месте, — сказал мужчина и указал на ждущую у ворот машину.       Путь не занял много времени: вскоре машина затормозила у обочины. Участок встретил его духотой и запахом дешевого кофе. Изуку провели по длинным коридорам в кабинет детектива.       — Присаживайся, Мидория-кун, — голос следователя звучал почти сочувственно.       Ему подробно всё объяснили. Оказалось, он стал жертвой. Один из тех, кого Изуку задержал две недели назад — человек, которого ошибочно записали в «беспричудные», — на самом деле обладал крайне опасной, скрытой способностью.       — Причуда активируется при физическом контакте и проявляется только ночью, — следователь постучал ручкой по папке. — Мы называем это «Ночным импульсом». Тот, кто попал под воздействие, воплощает свои самые глубокие, подавленные желания. А наутро память подменяется чем-то правдоподобным, и человек даже не подозревает о том, что мог делать ночью. Главная проблема в том, что реакция совершенно непредсказуема. Кто-то может ограничиться поеданием пончиков, а другой — совершить ограбление или даже дойти до убийства, если накануне думал о ненавистном начальнике.       Изуку слушал, и холодный пот стекал по шее. Подавленные желания, подмена памяти, этот рассеянный туман в голове.       — Ч-что я натворил? — Изуку едва выдавил из себя вопрос.        — Не переживай. В анонимном письме было сказано, что ты всего навсего признался в чувствах, а наутро не помнил об этом. Знаешь, это лучшее, что могло случиться…       Что?       Что он сделал?       У Мидории онемел язык и пересохло в горле.       — Наверное, если бы не это письмо из U.A., — продолжил говорить полицейский, — мы бы и не распознали причуду у преступника. Хорошо, что ситуация прояснилась.       Мидория уже наверняка знал, от кого было то спасительное письмо в полицию, но пазл в голове всё равно не сходился. Как он мог сказать Каччану: «Ты мне нравишься», а после проснуться и ничего не помнить?       Какой был ответ?       Почему такая реакция?       Почему именно удар в челюсть и «ненавижу», брошенное в лицо? В груди закололо остро, будто кто-то вонзил иглу под рёбра. Причуда внутри тела внезапно ожила, как тревожное предчувствие, сигнализируя что-то неладное, неправильное. И ответ был где-то рядом — в молчании Каччана, в его отсутствии, в разбитой губе, в том, как он злился, когда их взгляды пересекались. Но каждый раз, когда Изуку пытался сложить картинку, она рассыпалась.       — Сейчас мы всё исправим, — сказал следователь, возвращая Деку в реальность. — Введите задержанного…       

***

      Тихий стук в дверь.        Не последовало никакой реакции.       Стук повторился, на этот раз более настойчивый. Он не собирался уходить, даже если придётся простоять под дверьми Бакуго всю ночь.        К счастью, этого делать не пришлось. На третий раз из комнаты послышались шаги и ручку резко дёрнули, распахивая дверь так, что она едва не ударила его по носу. Изуку отшатнулся.        — Каччан, — голос Мидории дрогнул.       — Чё припёрся?       — Я только что из полиции. Они всё рассказали… И про причуду, и про то письмо… Я просто хотел…       — Твои траблы с полицией меня никаким боком не касаются, — выплюнул Бакуго и захлопнул дверь.        — Каччан! Пожалуйста, давай поговорим. Не нужно притворяться, что ты ничего не знаешь! — Мидория обречённо вздохнул и прислонился горячим лбом к двери. — Я все равно никуда не уйду, пока ты меня не впустишь.        — Катись к чёрту! — донёсся крик Бакуго из-за двери.        Мидория не собирался никуда уходить. Он медленно сполз по стене и сел на пол у двери, подтянув колени к груди. Голова опустилась на предплечья, зелёные волосы упали на лицо, закрывая глаза. Он так и сидел, пока за окном не стемнело. Мимо проходили одноклассники: кто-то косился в его сторону, кто-то вздыхал, но никто не вмешался. Ссоры, стены молчания, взрывы и дурацкие недомолвки между Бакуго и Мидорией давно стали частью общего фона, как шум вентиляции или гул холодильника на кухне — все уже привыкли.       Он почти задремал, когда дверь внезапно распахнулась с глухим ударом о стену. Бакуго стоял над ним, подсвеченный тусклым светом из коридора. Плечи напряжены, кулаки сжаты так, что костяшки побелели.       — Почему ты, сука, такой упрямый?!       — Каччан, я!.. — Деку не успел договорить. Бакуго схватил его за шиворот рубашки, рывком поднял с пола и поволок по коридору.       — Нехрен сидеть у меня под дверью! Потом слухи странные ходят! Ненавижу! — шипел Бакуго.       Мидория резко вырвался из хватки и остановился посреди коридора, затем схватил Бакуго за плечи обеими руками и заставил повернуться к себе. Их лица оказались друг напротив друга. Слишком близко.       — Ты ведь солгал. Не было никакого признания, — Деку смотрел прямо в глаза, словно пытался заглянуть в самую душу. — Пожалуйста, не молчи. Скажи… что я сделал на самом деле?       Бакуго дернулся. Его взгляд метнулся в сторону, только бы не смотреть в эти зелёные глаза, полные беспокойства.        — Отвали, Деку! Ты ничего не сделал, — упрямо процедил он. — Ведешь себя, как идиот, конченный!       Кацуки отпихнул его и шагнул в сторону, желая как можно скорее уйти от этого разговора. И у него это получилось бы, если бы в следующую секунду не произошло то, чего он никак не ожидал.       — Прости, — сказал Изуку, и по его рукам пробежали зелёные искры.       Он резко дернул ворот рубашки: пуговицы отлетели, ткань разошлась, и на светлой коже проступили недвусмысленные багровые засосы, следы зубов и синяки в форме пальцев. Отметины тянулись от ключиц до живота, спускаясь ниже, под ткань штанов.       Лицо Мидории побелело.       — Это… я? — его голос сорвался.       Он осторожно потянулся дрожащей рукой, как будто хотел погладить, утешить, исцелить эти следы одним касанием. Но в последний момент отдёрнул ладонь и прижал к груди — туда, где захлебнулось сердце. Мидория покачнулся, его глаза наполнились слезами. Он выглядел так, словно осознание содеянного терзало его куда беспощаднее, чем всё то, что довелось пережить Кацуки.       Бакуго, стиснув зубы до хруста, рывком запахнул рубашку, но было поздно: Изуку уже надломился. Он сутулился под весом вины и выглядел так, будто его сердце физически не выдержит.       — Прости… — севшим голосом прошептал он. — Я больше никогда не прикоснусь к тебе. Не подойду… Никогда. Пожалуйста, прости…       Слёзы покатились по щекам. Он развернулся и почти бегом скрылся в конце коридора, оставив Бакуго одного.

***

      Мидория медленно рассыпался. Он лажал на каждом шагу: ронял ручку на уроках, забывал учебники, терял тетради и форму, замирал посреди коридора, уставившись в пустоту, и подолгу не мог вспомнить, куда шёл. Его движения стали рваными, неуверенными, словно причуда, которая текла по венам, превратилась в свинцовый сплав, тянущий к земле.       Бакуго наблюдал за этим со стороны, и внутри него всё клокотало от ядовитой смеси ярости и бессилия. Видеть Деку таким — бледным, затравленным, с мешками под глазами — было мерзко. Кацуки бесило это покаяние, эта добровольная пытка, которой Изуку подвергал себя каждую секунду.       Всё закончилось закономерно. На тренировке Мидория просто выключился: не успел среагировать, и бетонная плита, которую он должен был разнести в пыль, едва не похоронила его под собой.       Теперь Изуку, обмотанный бинтами, лежал на узкой койке, уставившись в потолок. Стоял разгар ослепительно яркого весеннего дня: солнечные лучи, живые и наглые, пробивались сквозь приоткрытое окно вместе с горячим запахом пыли и бесконечным стрекотом цикад.       Дверь лазарета врезалась в ограничитель и захлопнулась. Бакуго застыл у входа, его плечи ходили ходуном от ярости.       — Какого хрена это было, Деку? — голос Кацуки сорвался на рык. — Ты просто застыл. Прямо под грёбаной плитой! Если бы не везение, тебя бы сейчас в мешке по частям выносили! Что с тобой, блять, происходит?!        — Прости, — выдохнул он, прикрывая глаза рукой.       — Засунь в задницу свои извинения! — Кацуки в три шага преодолел расстояние до койки. — Хватит строить из себя грёбаного мученика. Хватит винить себя! Это была причуда, а не ты! Ты, блять, не виноват!        — Нет, я виноват, — сказал он. Затем медленно убрал руку с лица. — Я должен был быть внимательнее. Должен был заметить неладное. Я… не должен был думать о таком. О тебе. Я ужасен. Всё это случилось из-за меня. Если бы только… — Деку тяжело выдохнул и сбился с мысли. — Я обязан стать сильнее, чтобы подобное никогда не повторилось.       — Хах. Стать сильнее? Как? Ты чуть не сдох на обычной тренировке, кретин. Ты сейчас — пустое место. Ничтожество, которое даже в собственной башке прибраться не может. Такими темпами ты сам себя в могилу загонишь быстрее, чем любой злодей.        Мидория вымученно улыбнулся:       — Ты прав, — голос был едва слышным шелестом, лишённым всякой воли.       Время в стерильной палате будто остановилось, превращаясь в вязкий, липкий шум. Он долго смотрел в одну точку, прежде чем его покрасневшие глаза впились в лицо Бакуго.        — Скажи, почему ты ничего не сделал, Каччан? Ты ведь мог дать мне отпор, мог подорвать меня на месте, мог переломать мне руки, чтобы я не смог к тебе даже прикоснуться. В конце концов, ты мог сдать меня в полицию… Почему вместо этого покрывал меня? Неужели только из-за репутации? — Он рвано выдохнул. — Мне плевать, что обо мне скажут. Даже если лишат лицензии героя — это будет справедливо. Каччан… давай во всём признаемся. Тебе нужна помощь. Пожалуйста…       — Какая нахрен помощь?!       — То, что я сделал, — не шутки. Это насилие, понимаешь? — Изуку приподнялся на локтях, шипя от резкой боли в плече. — Тебе нужно хотя бы поговорить с психологом.       На лице Бакуго на долю секунды промелькнуло нечто почти дикое, смесь чистого изумления и бешенства. Затем он одним движением забрался на кушетку, бесцеремонно вжимаясь бёдрами в бёдра Изуку. Его горячая ладонь прижалась к груди Деку, резко впечатывая его обратно в подушки.       — Хочешь сказать, что я слабак?! — выплюнул Бакуго, угрожающе сверля взглядом. — Что если я не поплачусь в жилетку какому-то мозгоправу, то сломаюсь? Иди в жопу!       Он схватил подол своей футболки и стянул её через голову. Мидория невольно затаил дыхание, вжимаясь затылком в подушку.       — Вот, смотри! Со мной уже всё в порядке. Синяки уже сошли, а вот твоя башка — неисправима! Ты кусок...       Бакуго ругался и плевался оскорблениями, но Изуку уже не слышал ничего. В стерильной палате, где не было никого кроме них, Бакуго сидел на его бедрах, обнажённый по пояс, и свет из окна жадно облизывал его рельефные плечи. Бархатная кожа, выпирающие кости таза, упругие мышцы — всё в нём заявляло о жизни, которую невозможно было сломать.       — …что ты тогда вякнул? Никогда больше не прикоснешься? — Бакуго крепко схватил запястья Изуку и прижал его ладони к своей талии, выводя того из оцепенения. — Давай! Сожми пальцы!       — Что ты делаешь? — ощутив прикосновение к тёплой коже, Мидория попытался отдернуть руки, словно обожженный.       — Вдалбливаю в твою тупую башку, что ты — просто жалкий неудачник, который никогда не сможет мне навредить! Делай со мной что угодно — бей, трахай, вырывай куски мяса — мне насрать! Ты никогда не сможешь меня сломать, понял?!       Бакуго качнулся назад, придавливая бедра Изуку своим весом. Не выпуская его запястий, он с силой потянул их вниз, заставляя ладони накрыть свою задницу. Изуку вздрогнул, чувствуя под пальцами теплую плоть.       — Каччан… — почти умолял Деку и отчаянно замотал головой. — Я не…       — Отомсти мне за все то, что я делал с тобой в детстве, — прорычал Бакуго, наклоняясь ниже. — Ну же, не жалей меня!        — Прекрати!        Мидория вырвал руки с такой силой, что Бакуго на мгновение потерял равновесие. От резкого движения по белой марле на плече медленно поползло алое пятно. Бакуго не стал давить, чувствуя, как Изуку весь затрясся, загнанный в угол, как дикий зверь.        — Какая ещё месть?! — Деку посмотрел на него широко распахнутыми, влажными глазами. — Я никогда не хотел навредить тебе. Даже в мыслях… я бы ни за что… Ты ведь знаешь, Каччан, — Мидория судорожно выдохнул и закрыл глаза рукой. — Ты всегда был для меня недосягаемой вершиной. Моей целью. Я всю жизнь только и делал, что пытался дотянуться до тебя. Хотел стать равным. Чтобы не плестись у тебя за спиной, а стоять рядом и сражаться плечом к плечу. Чтобы однажды, если бы у меня хватило смелости… просто признаться во всём.        Голос стал тише, приобретая какую-то новую, искреннюю глубину.       — Я мечтал не о том, чтобы причинить тебе боль, а о том, чтобы иметь право обнять тебя. Почувствовать, как ты дышишь, знать, что ты не оттолкнешь. Я хотел бы… поцеловать тебя… Хотя бы раз в жизни. Может, это не возможно, — едва слышно прошептал Изуку, убирая руку с лица. — Чтобы ты сам этого захотел.        Бакуго застыл, слушая этот сбивчивый бред. Открытый взгляд Мидории вскрывал его, как скальпель: в огромных зрачках отражалась вся та трепетная, болезненная нежность.        — Я не хотел… того, что случилось…        Кацуки не выдержал. Он наклонился и грубо, коротко впился в его губы поцелуем.       — Заткнись уже, — выдохнул он, отстранившись.        Они смотрели друг на друга — глаза в глаза. Изуку оцепенел: он не понимал, почему после всего ужаса, что он сотворил, Каччан делает такое.       О Боже, они действительно соприкоснулись губами? Это был поцелуй? Неужели это произошло наяву? Он пытался найти ответ в глазах напротив, но…        Бакуго снова прильнул к нему.        На этот раз поцелуй был настоящим, долгим и мокрым. Деку, ведомый инстинктом, зарылся пальцами в колючие волосы на затылке Бакуго, притягивая его ближе. Его ладонь скользнула по шее, кончики пальцев прошлись по загривку, слегка надавливая на шейные позвонки. Кацуки внезапно охнул от этого касания. Мидория в испуге отдернул руку, собираясь отстраниться, но Бакуго перехватил его запястье.        — Сделай так ещё, — приказал он хрипло.        Деку робко коснулся: руки невесомо накрыли спину. Он боязно поцеловал его и встретил ответный порыв, от которого сердце замирало в груди. Они отчаянно целовались и не могли насытиться внезапной близостью, словно так можно было сказать друг другу то, что вслух обычно не произносят.       В короткой паузе между вдохами, когда казалось, что мир вокруг принадлежит только им двоим, Мидория выдохнул прямо в губы:       — Я люблю тебя.       Бакуго отшатнулся. Он никак не ожидал услышать это сейчас — в лазарете, посреди белоснежных простыней, стерильных бинтов и запаха лекарств — после всего того, что они пережили. Кацуки отвел глаза, уставившись в сторону залитого солнцем окна.       Эти слова... эти бережные движения рук...       Изуку был слишком внимательным, заботливым. Слишком преданным. От этого внутри всё выгорало. Их первый раз мог бы стать чем-то прекрасным и правильным. А стал — насилием, которое теперь невозможно было вычеркнуть из памяти.       Солнце нещадно жгло глаза, и, вопреки всей его стойкости, в горле встал колючий ком. И Бакуго уронил голову на грудь Деку, пряча лицо в изгибе его шеи.       — Я знаю, что тебе сложно, — чувствуя, как плечи Кацуки мелко задрожали, Мидория обнял его, стискивая в руках так сильно, будто боялся, что Каччан может раствориться в этом ярком весеннем свете.       — Не обнимай меня, — буркнул Бакуго и, отталкивая теплые руки от себя. — Твоё плечо… идиот.       Красное пятно на бинтах стало пугающе большим. Бакуго рывком поднялся с кровати, подхватил футболку и натянул её через голову, незаметно потерев глаза тыльной стороной руки.       — Я позову медсестру, — бросил он, уже шагая к выходу и намеренно не оборачиваясь, чтобы не столкнуться с невыносимым нежным взглядом "больного". Он промедлил у выхода. Его пальцы на дверной ручке едва заметно дрожали, выдавая всё то, что он не решился произнести вслух. — И не смей больше выкидывать подобное! Никогда!        Дверь захлопнулась с тяжёлым стуком, оставив Изуку в звенящей тишине палаты. Пылинки медленно кружились в золотых столбах света. Этот жаркий майский день, — день, начавшийся с нелепой травмы и закончившийся поцелуем с Бакуго; день, принёсший ему самое великодушное прощение в жизни, — он не забудет уже никогда.