Три акта и немного Прокофьева

Музыкальный магазин «Мелодия» пах старой виниловой пылью, дешевым кофе и отчаянием. Последнее исходило конкретно от Майка Уилера, который в пятый раз за полчаса переставлял одну и ту же пластинку The Clash с полки «Новинки» в «Рекомендованое» и обратно. — Если ты помнешь обложку, Стив заставит тебя купить ее, — раздался голос с прилавка. Рокин Робин , подперев голову рукой, наблюдала за ним с научным интересом, как за редким, явно страдающим видом насекомого. — Я ничего не мну, — буркнул Майк, но все же выпустил пластинку из рук. — Отлично. Теперь можешь объяснить, почему ты уже три субботы подряд приходишь сюда и имитируешь бурную деятельность, вместо того чтобы, например, играть в D&D с парнями? Или, не знаю, говорить с Уиллом Байерсом? При упоминании имени Уилла спина Майка выпрямилась, как по команде. Он медленно повернулся. — Я с ним разговариваю. Мы разговариваем. Постоянно. — По телефону, проходя мимо в школе и обсуждая стратегию для следующей кампании Харпера-полуэльфа, — парировала Робин. — Это не в счет. Я про разговор. — У нас полно разговоров! — Уилл, по-моему, в прошлый четверг пытался рассказать тебе о новом художнике, а ты полчаса говорил о правильной калибровке гравитации в «Звездных войнах» для домашнего задания по физике. Майк покраснел. Это было правдой. Он просто очень нервничал, когда Уилл смотрел на него своими большими, серьезными глазами, и слова из учебника по физике казались единственным безопасным выходом. — Он… он понимает, — слабо защитился Майк. Робин вздохнула, сняла очки и протерла их краем футболки. — Слушай. Я провела достаточно времени с тобой и останной «командой» во всех этих… апокалиптических ситуациях. Я вижу, как ты смотришь на него, когда думаешь, что никто не видит. Такой взгляд обычно бывает у людей, которые либо хотят кого-то съесть, либо влюблены. И поскольку каннибализм — не твоя тема, предположу второе. Майк замер. Он чувствовал, как пол уходит из-под ног, но под ногами был прочный линолеум 70-х годов. Сказать такое вслух… даже подумать было страшно. Это было как признаться в существовании Изнанки — только внутри себя. — Я… мы просто друзья. Лучшие друзья. С того первого класса, — выдавил он. — О, Боже, — Робин закатила глаза. — Ты даже используешь те же клише, что и Стив, когда он пытался отрицать свои чувства к Нэнси. Это скучно, Уилер. И не соответствует действительности. Ты рискуешь? Да. Он может ответить не так? Может. Но знаешь, что хуже? Смотреть, как он с каждым месяцем отдаляется, потому что чувствует эту… стену, которую ты строишь. Он думает, что сделал что-то не так. Опять. Удар был ниже пояса, и Робин это знала. Но она видела, как Уилл иногда смотрел на Майка — с такой преданной, но немного потерянной надеждой. И она больше не могла этого выносить. Майк сел на коробку с пластинками, которые ждали отправки в утиль. — А что, если он… он не такой? Что, если я все испорчу? — Майк, — голос Робин стал мягче. — Ты пережил демогоргонов, Мозгочудовище и русских. Страх перед разговором с парнем, который рисует тебе картины на день рождения, кажется мне слегка иррациональным. Она обошла прилавок и села рядом с ним. — Вот что. Завтра воскресенье. Ты идешь к нему «поработать над картой для новой кампании». Так? Майк кивнул. — Отлично. Ты не говоришь ни слова о D&D. Ты говоришь: «Уилл, мне нужно тебе кое-что сказать. Это важно». И потом говоришь. Прямо. Без физики, без «Звездных войн». Просто правду. — Я не смогу, — прошептал Майк. — Сможешь. А чтобы тебе было проще, — она вскочила и порылась под прилавком, вытащив кассету. — Возьми это. Мое тайное оружие. Майк взял кассету. На ней было написано корявым почерком Робин: «For Emotional Stupidity. Side A». — Это… микс? — Это саундтрек к твоему признанию. Стравинский, Прокофьев, немного Вивальди для драматического накала. Классика. Она не имеет текста, который можно переврать, но говорит о чувствах громче любых слов. Послушай по дороге. Настройся. И, Майк? — Что? — Если ты все испортишь и ему будет больно, я лично научу Дастина таким язвительным комментариям, что ты будешь мечтать о встрече с демодогом. Понял? Майк судорожно сглотнул и кивнул

***

На следующий день, идя к Уиллу, Майк вставил кассету в walkman. Из наушников полились тревожные, порывистые, но безумно красивые звуки. Это была музыка, полная напряжения, поиска и… надежды. Она будила в груди что-то неуловимое, будто кто-то переводил его хаос в ноты. Уилл открыл дверь. Он был в старой футболке с принтом от «Journey» и выглядел уютно. В его комнате пахло краской и яблочным соком. — Привет! Я уже набросал пару эскизов для подземелья, — начал Уилл, улыбаясь. Майк глубоко вдохнул. Музыка Прокофьева все еще звучала у него в голове, смелая и решительная. — Подожди, — сказал он, голос дрогнул лишь слегка. — Сначала… сначала мне нужно тебе кое-что сказать. Это важно. Улыбка на лице Уилла померкла, сменившись легкой тревогой. Он кивнул и сел на край кровати. И Майк начал говорить. Он не планировал слов, они шли сами, подгоняемые мелодией из наушников и месяцами, а может и годами, молчания. Он говорил о том, как ему всегда было лучше, когда Уилл рядом. Как его рисунки — самые ценные вещи у него в комнате. Как страх потерять его в те страшные времена был самым большим страхом. И как теперь этот страх другой, но не менее сильный. — Я чувствую к тебе не просто дружбу, Уилл. И мне очень страшно это говорить, потому что ты — самое важное, и я не хочу ничего разрушать. Наступила тишина. Самый страшный момент в жизни Майка Уилера, превосходящий любой лик Изнанки. Уилл смотрел на него широко раскрытыми глазами. В них плескалось смятение, недоверие, а потом… что-то теплое и хрупкое, как первый луч солнца после хокинской зимы. — Все эти годы, — тихо начал Уилл, — я думал, что со мной что-то не так. Что я… сломанный. И что ты, самый лучший человек в моей жизни, никогда не сможешь понять эту часть меня. Ты всегда был моим якорем, Майк. И я боялся его потерять. — Ты не потеряешь, — выдохнул Майк. — Никогда. Я promise. — Ты уже разрушил, — сказал Уилл, и у Майка сердце упало. Но потом Уилл улыбнулся — по-настоящему, лучисто, так, как не улыбался, кажется, с тех пор, как они были совсем детьми. — Ты разрушил эту стену. И я… я чувствую то же самое. Всегда чувствовал. И тогда Майк перестал дышать, но впервые за долгое время — от счастья. Он осторожно, как бы боясь спугнуть, протянул руку. Уилл встретил ее своей. Их пальцы сплелись, и это было проще, чем любая битва с монстрами, и значительнее любой выигранной игры. Позже, когда они сидели плечом к плечу, уже не разнимая рук, и тихо обсуждали что-то неважное, Майк мысленно поблагодарил Робин. И решил, что завтра принесет ей в подарок самый пафосный классический альбом, какой только найдет в коллекции Стива. А может , даже два