all the worst, jean

Кевин любит чёрный цвет. Чёрный выгодно выбеливает кожу перед камерами. Стройнит отёкшее после пьяной ночи в Колумбии лицо. Оттеняет потускневшую после заживления татуировку ферзя на скуле. Чёрный — повязки Эндрю, когда тот держит его, не позволяя упасть, а ткань — единственное, что стоит перед глазами, пока мир рассыпается эпилептическими вспышками. Чёрный — тьма в глазах Нила, что больше не пугает, а наполняет уверенностью после всего пиздеца, через который они проползли, едва не потеряв себя и друг друга. Чёрный — майка-алкоголичка отца, за которую он отчаянно цеплялся, рассказывая о письме матери, о тайне, на которую имели право они оба, что он не должен был хранить так долго. Чёрный — цвет его спасения, струящиеся кудри, оставшиеся позади, когда он, истекая кровью, с висящей безвольной тряпкой рукой бежал из места, которому никогда не принадлежал. Чёрный — цвет его души, ведь убегая, он знал, что трусливо оставляет за плечами не только своё прошлое, но и своё спасение. Кевин вспоминает как ненавидит чёрный цвет, когда возвращается в место, которое надеялся никогда больше не видеть. Прошлый рождественский банкет превратил Нила в Натаниэля, десятку в четверку, самого быстрого нападающего в передвигающуюся с трудом кровавую массу. Красный, Кевин, кстати, тоже ненавидит. Но этого он и не забывал. Этот рождественский банкет не превращает Дэя в названного Морияма, как и не превращает королеву в двойку. Но превращение в комок болезненных воспоминаний для него неизбежно и происходит оно задолго до прибытия в Гнездо. Кевин знает, что он не поедет. Эвермор навсегда закрыт для него в обе стороны. Вороны никогда не забытое его прошлое. Гнездо иногда является ему в кошмарах. Первая точка. Лисы знают, что Кевин не поедет. Паническая атака длиной в половину тайма достаточно убедительна для каждого, чтобы знать — он туда ни ногой. Выхлебанная треть бутылки после этого — аргумент, подкрепляющий заявление. Вторая точка. Вороны знают, что Кевин не поедет. Никто из них не наивен настолько, чтобы думать, что у него осталась хоть одна причина ещё раз ступить на порог Эвермора. Их приглашение — сущая формальность, пустое расшаркивание, отдание растоптанной чести. Третья точка. Точка, точка, точка. Многоточие. Кевин едет в Эвермор. /// Он уже больше года не Ворон. Над его головой небо, а не давящие потолки. Глаза мозолит раздражающий оранжевый, вместо тошнотворного красного. Но легкие сжимаются до размеров спичечного коробка в ту же секунду, как двери с писком захлопываются за спиной Кевина. Его коробок наполнен метаном и любая искра разорвёт изнутри на клочья. Кевин спускается по лестнице один, если не считать встретившего его парня: двадцать восьмой номер, защитник, кажется. Имени он не помнит — тот не был достаточно впечатляющ, чтобы привлечь цепкий на таланты взгляд Рико. А значит, знать о нём больше минимума не стоило и Кевину. Кевин хочет спросить его имя. Он не спрашивает, но благодарит. Кевин больше не знает ни одного кода доступа, но перед каждой дверью неизменно застывает. Пальцы фантомно вводят «пять, три, восемь, шесть». Подушечки покалывает от стали кнопок, к которым он не прикасается. За спиной нет маячащего Эндрю и Кевину холодно от этой непривычной пустоты. Нет того, кто его прикрывает, и, хоть он больше не под прицелом, Кевин чувствует свинцовую тяжесть у себя под кожей, в желудке, в голове. Дробь мурашками расходится по телу и болезненно воспаляется, гноится застарелыми шрамами, моральными и физическими. Рука жалобно ноет. Стены вокруг слишком знакомы, чтобы смотреть на них, но недостаточно выброшены из памяти, чтобы оторвать взгляд от их засасывающей, гладкой черноты. Они движутся мимо него и Кевин, кажется, даже замечает разницу: в день его ухода они двигались в обратную сторону, ведя к свободе. У этих же путь только один — в прошлое. Коридоры пусты, только шаги раздаются в голове эхом. Это эхо имеет форму криков. Одни — отчаянные, другие — мучительные, третьи — принадлежат ему самому. Последним Кевин не хочет давать описания, не желает присваивать их кому-то, но звучат они громче всех. Он на автомате здоровается, жмёт руки, улыбается одними губами, но не видит ни одного лица. Не хочет видеть. Здесь нет никого, чьё присутствие ему приятно. Кевин жалеет, что согласился приехать на день раньше банкета — отрепетировать, как сказал Коер по телефону. Вороны остаются собой, сменив несколько тренеров и нуждаются даже в репетиции смерти. Кевин не Ворон, но привычная рутина кажется зависимостью страшнее алкоголя. Только помани — и он уже там. Наряженная ель в комнате — насмешка над самой сутью Рождества. Символ вечности насмешливо напоминает, что от Идеального корта остались лишь ошмётки душ, от Свиты Короля — тройка на лице Жана, а от самого Короля — некролог на странице университета. Ничто, кажущееся вечностью ею не является. Кевин убедился в этот сам, когда шёпот на нежном языке, его спасительная константа стала числом иррациональным. Тренер Воронов произносит речь и Кевин чувствует, что большая её часть обращена к нему. Взгляды присутствующих тоже, но они даже успокаивают. Каждый из них недовольно кружит над кожей, но проникнуть под неё не может, будучи чужим. Жжение от них напоминает, что это не его место, а его команда, семья, дом ждут его где-то там, далеко за дверями Гнезда. Там нет только одного, но Кевин горьким опытом научен, что жадность ни к чему хорошему не приводит. «Этот год был тяжелым и наполнен потерями для каждого из нас. Мы хотим почтить память и попрощаться с ушедшими. Так будет правильно для каждого Ворона, бывшего или настоящего». Кевин читает между строк. Этот год спутал нам все карты. Мы хотим восстановить репутацию и отвлечь общественность от смертей. Предатели должны искупить свою вину перед Воронами и притворяться. Джоэль Коер остаётся истинным Вороном, расчётливым и убедительным. Кевин никогда не был предателем, но воспоминания о похоронах Рико, дорогой, посыпанной пеплом приводят его сюда. Отец, Бетси и Эндрю — единственные, кто не отговаривали его от приезда. Он предпочитает верить им, но не в своё обещание, что это последняя позволенная себе слабость. У него с обещаниями и их выполнением необъявленная холодная война, которую он не может не начинать, как и не спешит заканчивать. Ещё одного человека, кто принял бы его приезд без вопросов здесь нет. Он всегда был намного сильнее Кевина, чтобы не поддаваться на отголоски звона старых цепей. Его с этим местом связывает не меньше, но в нём достаточно свободной воли, чтобы золотисто-красными ножницами обрезать эти связи. Жан прибудет на банкет вместе с остальными Троянцами. /// Мышечная память весной помогла Кевину забить решающий, десятый мяч в матче с Воронами, но она же предательски ведёт его в Чёрное крыло к последней маняще-отталкивающей комнате. Приехавшие могут занять любую свободную, но никто даже не пытается подойти к вратам Преисподней — она занята для каждого, кроме того, кому она принадлежит. Принадлежала. Сейчас в ней живут только пыль, вещи и призраки ужасов, пропитавшие бетон. Кевин берётся за ручку двери и кожа прилипает к ней. Как язык к железу на морозе, как полосы кожи к раскалённому железу. Ручка одновременно холодная и горячая, пока Кевин, держащий её в горячих и холодных руках никакой. Зайти туда — значит снова позволить Свите проскользнуть в мысли и змеями с крыльями воронов отвратительными химерами улечься там, сдавливая до темноты в глазах и лёгких. Ему кажется, что как только дверь будет открыта, в лицо, как из сосуда Пандоры хлынет всё худшее, что только существует на свете. Смерть матери, сломанная рука, Нил, схваченный отцом. Живой Рико. Мёртвый Рико. Остаться в Эверморе. Уйти из Эвермора без Жана. «Выведи его из моей комнаты». Его надежда вылетела из сосуда-комнаты по его просьбе, когда Кевин захлопнул за своей спиной крышку-дверь, не оборачиваясь и приняла все предназначенные ему невзгоды на свои хрупкие, полупрозрачные крылья. Каждый шаг назад от двери даётся тяжело, но ощущается правильным. Решение не заходить добавляет воздуха в груди, обручи один за другим раскрываются, со звоном падают с сердца. Кевин трусливо пятится, но ему становится лучше и это выше любой гордости, любой победы над самим собой. Он не сразится, чтобы победить, но и не рискует проиграть и это отводит его всё дальше в Красное крыло. Красный цвет ненавистный, но не такой ненавистный, как чёрный цвет его стыда. Мышечная память — сука, но стыд — его личный Харон, что лодкой из запрятанных чувств по Лете коридора доставляет Кевина в Царство мёртвых — бывшую комнату Жана. Он ступает на порог, ожидая новых стальных обручей, нового вакуума, но даже если они и возникают, Кевин их и не замечает — мысли гонят кровь по телу, а вина становится новым кислородом. Внутри нет ничего: вещи Жана давно испорчены и отправлены ему напоминанием о предательстве, которого он тоже не совершал, а Зейн до сих пор проходит лечение в клинике. В комнате не пахнет ничем и это «ничего» трупным смрадом расплывается по рецепторам. От него всегда пахло хлопком, хлопок со спиртом, хлопок с металлом, хлопок с солью и отсутствие хлопка ставит в заключении «отсутствие Жана у Кевина». От правой кровати веет страданиями, от левой — предательством. Кевин выбирает левую и сворачивается на ней лицом к стене. Теперь, когда он знает историю Жана, ему кажется, что он неотличим от Зейна, является приумноженной версией его безразличия. Зейн отвернулся единожды. Кевин отворачивался каждый раз, когда видел хоть что-то, не совпадающее с желаемым. Он отворачивался, видя синяки на бёдрах в раздевалке, слыша крики из коробки, чувствуя запах крови под снаряжением. Когда Кевин отвернулся в последний раз, это почти убило Жана. Между Зейном и Жаном было лишь партнёрство, между ним и Жаном — целая ненаписанная история. Штопаные раны, давление на свежие гематомы, грубое «успокойся», пока не началась истерика. Французский шёпот, ладони на щеках, приводящие в чувства, плечо под рукой, пока Хозяин не заметил, что один из них не может двигаться. История Кевина и Жана переплеталась черной и белой нитью хорошего и плохого, где каждый из них был не отдельной нитью, а чередующимся витком. Плетение оборвалось, повисая пропастью между ними. «Гетеросексуалом быть проще». Это полуправда Кевина, надежда на несуществующий выбор, которым он запирает сам себя. Гетеросексуалом быть проще, но быть гетеросексуалом, имеющим каждое существующее чувство по отношению к человеку, с которого эта ложь началась — тяжелее, чем сказать «я никогда не катался на лыжах». Тяжелее, чем избавиться от двойки, чем вложить клюшку в дрожащую левую руку. Признать своё «всё» к Жану для Кевина — пересечь Рубикон, но он затонул ещё на мелководье. Надежда на сон столь же призрачна, сколь и шансы Кевина пережить это Рождество без нервного срыва. Закрывая глаза, он видит укоряющий взгляд Жана, его презрение и неверие. Открывая глаза, он видит чёрный потолок, чёрные стены, чёрные простыни, безмолвных свидетелей всего произошедшего, что будут хранить в себе мольбы и крики, пока не истлеют, поверженные временем. Кевин не помещается в своём теле, в своей голове: всего так много, что его разрывает на части, мысли незримыми волнами облучают матрас, на котором он то ли лежит, то ли существует. Гнев на всё, а в первую очередь на себя побуждает вскочить и с задушенным вздохом-рыком-всхлипом отшвырнуть каменную подушку и удушающее одеяло. Последним на пол следует предательский матрас и предательский Кевин видит предательски знакомый почерк. Он держит в своих руках конверты с письмами на французском с такой опаской, будто от его прикосновения каждое ясенцем может вспыхнуть в любую секунду. Нет, отличие всё же есть. Красота цветов после огня эфирных масел останется неприкосновенна, а если возгорятся письма, в обожжённых руках Кевина останутся обугленные ошмётки, не бумага, а кусочки Жана. Читать чужие письма — моветон, но то, что касалось Жана для Кевина никогда чужим не было. Письма предназначены ему: завитки в буквах на его имени колючей проволокой впиваются в глаза. Кевин не плачет кровавыми слезами — он не плачет вообще. Но пленником этих букв ощущать себя не перестаёт. /// Лжец, Если ты когда-нибудь посмеешь вернуться, клянусь, я сломаю тебе и вторую руку. Я выкручу её из сустава, с удовольствием раздавлю твои пальцы каблуками туфель, чтобы ты никогда больше не смог взять в них клюшку. Я сказал, что ты больше никогда не сможешь играть, но мы оба знаем, у тебя есть надежда на вторую руку. Только попробуй задуматься о том, чтобы снова появиться на пороге Эвермора, поджав хвост и я лишу тебя последней возможности играть, чтобы ты не видел иного решения, кроме как сдохнуть. Я должен был позволить тебе сделать это ещё там и моя ошибка стоила мне твоего ухода. Ты ушёл бы в любой из возможных вселенных и это заставляет меня желать тебе смерти только сильнее. Надеюсь, твоя машина заглохла где-то на полпути, или ты, не справившись с управлением одной рукой, столкнулся с чем-то не меньше грузовика. И только в этом случае ты смог бы почувствовать то же, что и я после твоего ухода. Если бы я только знал, что ты собираешься сделать, я бы лично проколол её колеса. Следующее, что я сделал бы — позвал Хозяина, чтобы он увидел твою попытку и сделал с тобой всё, чего ты заслуживаешь. Рико бы уничтожил то, что от тебя осталось и я ещё никогда не был настолько согласен с его методами воспитания. Что они должны были сделать с тобой, чтобы в твоей голове не возникло даже мысли о побеге? Неужели, то же самое, что и со мной? Я желаю, чтобы твой отец прогнал тебя, как только ты появишься на его пороге. Но знаю, что это невозможно. Мы оба знаем, ты — последний трус и никогда в жизни не признаешься ему о письме. Я его сжёг, кстати. Видимо, оно было не настолько важным для тебя, чтобы забрать с собой. Было ли для тебя важным здесь хоть что-то? Бумажник и пальто — единственное, что ты посчитал нужным в своей новой жизни. Интересно, что ты сделаешь, чтобы Ваймак позволил тебе остаться? Интересно, окажется ли это вашей семейной чертой — кидать свои маленькие проекты по благотворительности? Думаю, что да. Скажи, ты хоть раз вспомнил обо мне? Думал ли о том, что со мной сделают, когда обнаружат твою пропажу? Размышлял ли, что для Короля наша ценность несопоставима, а тренер сделает что угодно, лишь бы добиться правды о том, куда ты ушёл и знал ли я об этом? Если бы я знал, ты знаешь, я бы раскололся, сдал бы тебя им при первой же возможности. Я бы ни секунды не терпел того, через что они заставили меня пройти. Кевин, ты последняя сука, раз позволил своему эгоизму взять верх и на этот раз. Ладно, я всегда знал, что ты уйдёшь, стоило только дождаться, пока чаша твоего щенячьего терпения к Рико переполнится. У тебя есть право на свободу, в отличие от меня, ты не принадлежишь Эвермору. Знал я и то, что ты оставишь меня, другого варианта никогда не существовало, по-другому ты и не должен был поступить. Но тебе действительно нужно было задействовать в своём ебучем плане меня? Неужели наше «мы» было тебе нужно только чтобы отвлечь Рико в нужный тебе момент? Неужели моя слепая привязанность, слабость, которую я нам позволил, показалась тебе достаточно выгодной, чтобы воспользоваться ею? Если в любом из трёх языков существует слово страшнее, чем «ненависть», это именно то, что я чувствую к тебе, Кевин. Если бы я знал, в тот день я стряс бы с тебя ответное обещание. Моя жизнь взамен на то, чтобы ты остался. Ты был жесток, когда ушёл, жесток, когда оставил меня на растерзание им, но самая большая твоя жестокость — заставить меня существовать, когда тебе самому это больше не нужно. Я был нужен тебе живым, пока ты был в Гнезде, чтобы кто-то справлялся с твоими паническими атаками и их последствиями, чтобы было с кем тихо бунтовать, разговаривая на запретном языке за закрытыми дверями, чтобы было кому говорить все эти красивые слова о том, что мы обязательно справимся. Ты справился, поздравляю. А что насчёт меня? Я не справляюсь, но блядское обещание заставляет меня делать вид, что да. На этом я заканчиваю письмо. И да, не смей, блять, никогда возвращаться. Не тогда, когда ты смог спастись. Всего наихудшего, Жан. /// Трус, Назвать моё имя — единственное, на что ты оказался способен? Что, больше нечего мне сказать? Ах да, ты едва можешь посмотреть мне в глаза, прежде чем твой питомец срывается с цепи, чтобы защитить от такого большого и страшного меня. Он знает? Знает ли он с кем связался? Знает ли он тебя так же хорошо, как и я, что ты отвратителен в своей трусости и кинешь любого ради сохранности своей задницы? Если да, то его IQ раза в три меньше его роста. Если бы он не был таким психованным, я бы сообщил ему, что ты не стоишь таких усилий, что бы ты ему не обещал. Ты не ответил на предыдущее письмо, даже не заикнулся о нём при встрече. Ожидаемо. Хорошо, наверное, закрывать глаза на всё, что тебе неугодно. Тебе плевать на всё, что не касается тебя напрямую. Все должны смотреть только на тебя, великого и неповторимого Кевина Дэя. Я ведь всегда смотрел только на тебя и к чему меня это привело? Могло ли то, что я смотрю на тебя, вернуть тебя обратно? Наверное твой Миньярд так и подумал, раз решил вмешаться. Передай ему, что он идиот. Если бы мои взгляды могли сделать хоть что-то, ты бы не ушёл изначально. Впрочем, теперь я уверен, что ты всё-таки вернешься. Не из-за меня, конечно, какая глупость. Я видел, как ты играешь и Лисы даже близко не на твоём уровне. Даже «позор» слишком мягкое описание для твоей жалкой команды. Лучше бы ты перестал играть вовсе, чем растрачивал свой потенциал на такую бессмыслицу. Ты и сам это понимаешь, не так ли? Твоё место рядом с Рико и ты это прекрасно знаешь. Ты мог стать помощником тренера, со временем, когда Король бы осознал, что ты не несёшь угрозу его первенству, он бы позволил тебе жить спокойно. Но ты сам не захотел этого, выбрав их. Я бы мог сказать, что твоё место ещё и рядом со мной, но это не так: я видеть тебя не хочу рядом. Знаешь, я тоже больше не выбираю тебя. Думаю, Хозяин и Рико наконец поверили, что я не имею отношения к твоему исчезновению и перестали меня донимать. По крайней мере, насчёт этого. Это стоило мне нескольких пальцев, двух упаковок бинта и ещё пары неприятных вещей, которые, конечно же, тебя не должны касаться. Эта боль почти заставила меня самого поверить, что я не участвовал в твоём плане, как и принять то, что никто больше не поможет мне справиться с этой болью. За это время я почти научился дышать без тебя, Кевин, но почему-то всё равно задыхаюсь. Что-то поменялось в воздухе Эвермора после твоего ухода, словно ты забрал вместе с собой большую его часть, оставив за собой пустоту. Я найду чем её заполнить, не беспокойся. Ты и не будешь. Надеюсь, наш скорый матч заставит тебя вспомнить, где ты должен быть на самом деле. С наихудшими пожеланиями, Жан. /// Предатель, Вернуться должен был ты, слышишь? Вместо этого, за тебя как всегда отдуваются другие. Это даже смешно, сколько жертв ты готов принести ради своего спасения. Было ли тебе не всё равно хоть на кого-то? Миньярд был проблемой для Короля и сам видишь, что с ним стало. Мне уже почти жаль Натаниэля — слишком много невезения для одного человека. Быть сыном мясника для покинувшей его Фортуны оказалось недостаточно, раз твоими стараниями он попался на глаза Королю. Не сомневайся, он обязательно поедет в Эвермор, у Рико есть достойные рычаги давления. Не сомневайся и в том, что это лишь начало. Ты будешь следующим. Рико сломает его и Натаниэль присоединится к Воронам, заняв своё заслуженное место, а затем он придёт и за тобой. Я продолжаю не получать ответов, но если тебе всё же хватит смелости, расскажи, каково это: лишаться кого-то? Я наизусть знаю это чувство, но мне интересно, каким оно будет для тебя? Будет ли оно таким же горьким и разочаровывающим? Или же ты снова не почувствуешь целое ничего? Когда я отдавал тебе билеты, то думал только об одном: что, если бы билета было два? Воспользовался бы ты своим? Ещё в начале сезона, несмотря на твоего пиздецки ленивого вратаря, я был уверен, что да. Сейчас мне кажется, что у тебя гораздо больше людей, которые хотят тебя защитить от этого, которые станут твоим сдерживающим фактором. Что же в тебе такого особенного, Кевин, раз люди готовы раз за разом принимать на себя удары, предназначенные тебе? Что сделало когда-то и меня способным на это? Я хотел бы избавиться от желания помогать тебе, но если бы я мог, если бы был хоть немного сильнее, в первую очередь, я бы не учил тебя французскому. Ведь и эту помощь ты обернул против меня. Я хочу тебя ненавидеть, хочу желать смерти, но всё, что я могу — говорить, что хочу этого. На самом деле, это ощущается так странно. Натаниэль займёт своё место и станет моим партнёром спустя столько лет. Я не знаю, о чём ты думаешь сейчас, но я позабочусь о нём. Так, как хотел бы этого ты. Так, как этого хочу я. Отчасти, это будет благодарностью за то, что он и Миньярд позаботились о тебе. Отчасти, это будет моим ответным эгоизмом, ведь я жажду иметь в этом месте что-то своё, когда всё, что делали вы все — брали. Натаниэль — мой обещанный, давно потерянный партнёр и я сделаю всё, чтобы он принял это, как данность. По крайней мере, он не станет мною и никогда не почувствует того же, что и я, ведь моё место в Эверморе и я никогда его не оставлю. Он дикий и не поддаётся контролю, но я сделаю всё, чтобы он позволил быть мне быть сломленным рядом с ним. Кто знает, может то, что он останется, заставит меня забыть о тебе. А может, станет даже хуже чем было. Кевин, ты ведь даже не был моим партнёром, тогда какого хуя я вручил свою жизнь в твои руки? Сколько бы я ни искал этих ответов, я их не нахожу. Должно быть, они разбились вместе с моей жизнью, вместе с твоей рукой. Я пишу это, с надеждой на то, что мне больше никогда не понадобится тебе писать и уже понимаю, что ты проигнорируешь это письмо, как и все остальные. Пусть так и остаётся, слишком уж много вещей я хочу сказать так, чтобы ты о них не знал. На Рождество к нам приедет Натаниэль, но как же я хотел бы, чтобы это был ты; Совсем ненадолго, хоть и знаю, что это невозможно, ведь если ты вернёшься, он тебя уже не отпустит. Чёрный шёл тебе гораздо больше. Но по красному на тебе я не скучаю. Я был рад сделать вид, что не отпускать твою руку — необходимость. Удивительно, но я до сих пор ощущаю её тепло. Я его помню всё это время: не с банкета, а с той ночи, когда ты не попрощался. Неискренне, Жан. /// Здравствуй, Кевин. Прости, что так долго не писал. За последнее время произошло многое, так сразу и не написать обо всём. Например, недавно я узнал, что Зейн не отправил тебе ни одного моего письма. Я просил его об этом, думая, что после твоего побега внимание Рико ко мне станет слишком пристальным, чтобы рисковать обычными сообщениями. В итоге, он сам признался, что даже не пытался. Боялся, что я сбегу вслед за тобой и не помогу ему получить номер. А после отъезда новоиспечённой четверки всё пошло по пизде. Мы с Зейном больше не контактируем вне поля, всё стало слишком сложно. Наверное, это даже к лучшему. Это письмо я тоже не отправлю, положу его под его матрас, к остальным. Скорее всего, позже он их все выбросит, но это это знание даёт мне право писать что угодно. Зря я злился на отсутствие ответа от тебя, оказывается, ты даже не знал о существовании писем. Если честно, в письмах без ответа есть своя прелесть: обычно тебя не заткнуть, а теперь ты наконец-то молчишь. Мне всё ещё нравится представлять, что каждое из этих писем достигло своего получателя. Кроме последнего. Зейн разорвал его у меня на глазах во время ссоры. Оно не было хорошим — я написал его на эмоциях, впрочем, как и все остальные. Если тебе интересно, в нём было много ярости из-за того, что Натаниэль тоже ушёл. И ещё больше извинений. Перед тобой, перед ним, перед вами обоими. Забавно, что по итогу я извинился первее тебя. Крики моего партнёра до сих пор стоят у меня в ушах, а то, как он тонул, никогда не покинет моих кошмаров. На мгновение мне стало интересно: чувствовал ли Рико хоть тень подобного, когда измывался над тобой? Теперь я думаю, что понял, что ты увидел в Натаниэле. Он, как и ты играет с душой. Этой души никогда не было ни во мне, ни в нашем Короле. Для него игра естественна, как дыхание. Для меня экси — кислородная маска, без которой я бы хотел научиться жить, но сдохну, если её сорву. Он не знал, что я буду помогать ему здесь, не знал, что я на его стороне. Ты не сказал ему, Кевин? Говорил ли ты обо мне хоть с кем-то. или я навсегда твоя постыдная тайна? Если это так, то мне даже приятно. Я думаю, он мог бы мне понравиться при других обстоятельствах. При обстоятельствах, где любить кого-то не было бы опасным. Я бы хотел заменить тебя им, но не мог поступить так ни с ним, ни с собой. Я уже не раз был достаточно глуп, чтобы столкнуться с последствиями своего интереса. И даже зная, что ты никогда этого не увидишь, я не могу заставить себя написать ничего из того, что пережил за последние годы и что продолжается до сих пор. Но я не могу и не спрашивать: знал ли ты? Догадывался ли ты, что происходило со мной, пока ты не видел? Понимал ли, что слухи правдивы только наполовину и ничего из случившегося не было по моей воле? Я как никогда рад, что ты не сможешь ответить на эти вопросы, ведь я не вынес бы любого твоего ответа. Натаниэль не единственный, кто смог привлечь моё внимание. Я слишком жалок в том, что так сильно жажду хоть кого-то, кто станет моим так, как не смог стать ты. Моя надежда глупа, но перестать надеяться я не могу. Любой из них лучше тебя — добрее, смелее, — но почему-то для меня это все ещё ты. Всегда был только ты. Иногда мне пишет Рене. Иногда я ей отвечаю. Она милая, правда, жаль, что мой интерес в очередной раз стал слишком заметен для окружающих. Считать её милой опасно, и последствия этого настигнут меня, я не сомневаюсь. Считать её милой опасно, но ты говорил, что гетеро быть проще. Хотя, чтобы ты знал, что угодно в этом мире проще, чем чувствовать что-то к тебе. Ты, должно быть слышал — Кенго болен. Рико твердит прессе, что врачи поставят отца на ноги, но никто в это не верит на самом деле. В Эверморе неспокойно, все стараются лишний раз не попадаться на глаза Королю. Настроение у него хуже обычного, если такое вообще возможно. Ты наверное понимаешь, что всё это значит. Я могу обманывать себя, но не хочу, когда времени так мало. Сколько Кенго осталось? Пара месяцев в лучшем случае, а дальнейший расклад слишком очевиден для нас обоих. Я не переживу день, когда он умрёт, а Рико осознает, что так и не успел доказать отцу свою значимость. Этот день наступил бы рано или поздно, но он наступит рано и я не знаю что чувствовать по этому поводу. Ты не знал, но я собирался покончить с собой в выпускной вечер. Сделать хоть что-то полезное, уничтожить Воронов раз и навсегда. Морияма бы непременно замяли всё, но я мог бы хотя бы попытаться приоткрыть двери наших ужасов. Моих ужасов. Думаю, я бы позвонил тебе в последний раз, когда сделал бы это, пусть это и жестоко. Я хотел бы в последние секунды своей жизни быть не один. Быть с тобой. Мне кажется, умирать очень страшно и это даже страшнее, чем испытывать боль. Я хочу жить, но не хочу жить так. Но слышишь, Кевин, я не нарушу своё обещание. Я не убью себя, ведь он сделает это раньше. Не совсем то, чего ты хотел для меня, но для меня никогда не существовало другого исхода. Обещаю, что когда буду умирать, ты об этом не узнаешь. Ты очень вырос. Я могу убеждать себя в обратном сколько угодно, но теперь ты точно не вернёшься. Впереди у тебя много решений, но самое важное ты уже принял, когда ушёл, и напоследок я могу найти в себе силы это признать. Я не прощаю тебя за то, что ты меня оставил, ведь прощать мне тебя не за что. Я рад, что ты спасся, рад, что нашёл новую семью, людей, которые стали причиной остаться. Причиной, которой никогда не мог быть я сам. Ты сильнее меня, ведь всё, на что хватает меня — писать слезливые письма воображаемому тебе. Писать вещи, за которые я бы вырвал себе язык, если бы попытался сказать вживую. Последняя такая вещь: прошу, забери меня. Я не хочу думать о том, что Рико меня не отпустит, о том, что это невозможно, о том, что меня продали. Я хочу думать только о том, что ты просто придёшь и заберёшь меня отсюда. Эвермор душит меня и я слишком отвык дышать без него, но я хотел бы научиться. Хотел бы научиться вместе с тобой. С любовью, всегда твой, Жан. /// Кевин откладывает письма в сторону, а по ощущениям, словно отрывает от сердца куски, скармливая их внутреннему чудовищу, имя которому Вина. Оно жадное, нетерпеливо выхватывает протянутые шматы и, не дожидаясь следующего, вгрызается в остатки сердца, в гортань, в каждый из внутренних органов, пожирая с урчанием, созвучным с болью. Чудовище жрёт саму суть Кевина и он хочет быть им поглощенным без остатка, лишь бы больше не существовать. Руки трясутся, а каждую клеточку тела штормит, сотрясает тринадцатибальным по шкале Рихтера из двенадцати возможных. Каждое «запятая-Жан» — отдельный сейсмический толчок, что пускает трещины по всей стабильности, что имеется в Кевине, лишая его опоры и подводя его к краю, сбрасывая финальным «с любовью». И он падает вниз, пока стрелы «вернись», «не возвращайся» пронзают его каждую из возможных секунд в любой из существующих систем счисления. Кевин приземляется на дно пропасти, покрытое обрывками бумаг со скачущими на них буквами и сожалеет, что не умер, раздробив позвоночник. Внутри Кевина рушатся города, а новые не возводятся и он стоит на обломках, держа в руках письма, в которых всего так много, что они тёмными водами покрывают всё поверхность, подбираются к ногам и угрожают затопить. Кевин и рад бы затонуть, но вода языками пламени лижет его колени и обжигает холодом того, чего он хотел бы не знать, но знает, хотел бы знать раньше, но не знал. Он искренне полагал, что в порядке, что пошатнувшаяся в собственном исцелении уверенность — лишь издержка необходимости посетить Эвермор. Но теперь он как никогда понимает каждое «я в порядке Нила», ведь теперь, даже когда он вернётся в Пальметто, когда вступит в команду Высшей лиги, эти знания из него не уйдут и тенями будут преследовать до самого конца. Кевин считал возможным сдерживать всё, что он чувствовал, чувствует и будет чувствовать к Жану, это всегда выглядело простым в своей сложности. Но острота бумаги лезвиями прорывает дамбу и из неё хлещет каждое «я тебя», «я без тебя», «я по тебе», «я перед тобой» и множество других «я и ты», тяжестью своих потоков ставящие Кевина на колени перед несуществующим «мы», перед своими-его чувствами, перед человеком, к которому у него слово на любом из трёх языков, что будет хуже, чем «любовь». На негнущихся ногах он оказывается в душе, цепляясь за двери, стены, скребя ногтями по каждой доступной поверхности, лишь бы удержаться. Удержаться только для того, чтобы рухнуть, забившись в угол прямо в одежде и онемевшей левой рукой включить воду похолоднее. Та ледяными иглами сможет вытравить комок паники, застрявший у Кевина в горле на ближайшую вечность. Обычно это раскалённые иглы алкоголя, но сейчас, за неимением лучшего, сойдёт что угодно, что будет способно отвлечь. Он неверяще смотрит на ладони, не обнаруживая в них намертво приросших писем и еле вспоминает, что сам заставил себя не брать их в душ. Он не мог позволить воде намочить бумаги, заставить чернила поплыть, лишая его последней, столь поздно найденной бесполезной ценности. Рука тянется к крану и блаженная пустота на наступает до тех пор, пока ритм сердца не начинает отставать от частоты стучащих зубов, а пересчитывание отпечатков-полумесяцев на голенях не становится успокаивающей рутиной. Кевин засыпает на кафеле, продрогший до костей, но не мыслей, в насквозь мокрой одежде, с насквозь мокрыми волосами, с не желающими высыхать глазами. Отвращение от остывающей сырости перебивает отвращение от самого себя и, как ни странно, успокаивает. Кевина радует, что Эвермор похож везде и он может, засыпая, представлять себя в чёрных давящих стенах раздевалки. Так он может впервые за долгое время почувствовать единение с Жаном. /// Ночью казалось что утро никогда не наступит, но оно наступает, а вот внутри Кевина ночь не кончается. На банкет собирается какая-то другая версия его, способная делать что-то, пока истинный он со стороны наблюдает за этим. Кевин-двойник принимает душ, на этот раз тёплый, натягивает костюм, на этот раз серый и выходит за дверь, на этот раз оборачиваясь. Письма уложены на дно спортивной сумки, но он к ним больше не прикоснётся, перед этим зачитав их до дыр. Переделать поле во временный банкетный зал — ещё одна жестокость, на которую способен только Эвермор. Официанты разносят шампанское по тому же полу, на котором раз за разом Жана валяли в пыли. Столы стоят ровно у тех стен, куда они оба приваливались спинами, измотанные тренировкой, незаметно от Рико касаясь друг друга локтями. Конфетти из бумаги и фольги подошвами приклеиваются к местам, с которых полубессознательный Жан стирал кровь, оставленный убираться после недовольства тренера. Кевин не может смотреть на эти предметы, поэтому ищет людей. Первым он видит отца. Тот смотрит на него в ответ с подозрением, нахмурившись. Когда Кевин подходит ближе, Ваймак ободряюще хлопает его по плечу, одновременно втягивая воздух носом — почувствовать, есть ли от сына запах алкоголя или перегара. У Кевина и мысли не возникло взяться за бутылку, ведь это боль иного рода, его наказание самому себя, чтобы ни на секунду не переставать ощущать то, от чего он прятался. Ваймак бросает что-то вроде: «Дерьмово выглядишь», но обеспокоенность в его взгляде не скрывает даже напускная грубость. Кевин прилагает все силы, чтобы пожать плечами и позволить отцу поправить на себе галстук с сосредоточенным видом. Это бы придало ему сил, но чувство стыда перевешивает весы Фемиды и приговор его — не позволить себя приободриться. Он этого недостоин. Отец думает, что на него так повлияла ночь в гнезде и Кевин не может признаться, что это ночь наедине с самим собой, с письмами Жана. Вороны больше не могут подкосить его так, как это делает он. Сокомандники разбрелись по всему залу, пытаясь в общении с другими командами утопить дискомфорт от нахождения в этом неуютном месте. Кевин тоже высматривает знакомые лица, хоть это ему и не поможет, но что угодно, лишь бы не искать Жана. На глаза попадаются Эндрю с Нилом и секунда радости омрачается необходимостью взглянуть на них и сказать что-то, не выдав себя с потрохами. Когда-нибудь позже — возможно, но сейчас его знание должно медленно сгнить в нём до состояния пыли. Если Кевин откроет рот в ближайшее время, оно зловонной жижей польётся из него и все увидят какую грязь он хранил в себе все эти месяцы. Кевин подходит к Эндрю, про себя считая шаги и собирается прокомментировать его тарелку, что тот наполнил всякой гадостью с праздничного фуршетного стола. Слова застревают в горле, когда он не может даже посмотреть тому в глаза. Узнав всё, Эндрю будет презирать его ещё сильнее. Но даже его презрение не будет сильнее, чем у Кевина к самому себе. Он пускает на своё лицо весь холод, на который только способен, задирает подбородок выше после молчаливого кивка адресованного Эндрю. Тот моментально считывает его, один из немногих, кого этот взгляд Кевина не пригвождает к полу. Эндрю тоже ничего не говорит, но прищуривает глаза, ища в нём признаки срыва и безэмоционально вскидывает бровь, мол, какая муха тебя укусила. Кевин рад, что тот не знает, что это не муха, а целая черная вдова, которой Кевин безвозвратно отравлен. У неё блестящее черное брюшко — темнота, которая не покинет, и красные песочные часы на спинке — время, которого у него с Жаном никогда не было. К Нилу Кевин даже не пытается подойти. Не теперь, когда история его и Жана так похожа на их собственную. Не в месте, что почти разрушило Нила до основания и справиться он смог только благодаря партнёру и неизменному Эндрю. Жан открыл Кевину глаза на то, что в том, что с ним произошло, отчасти и его вина тоже. Он лишь хотел сделать из Нила идеального игрока, воссоединиться на корте с тем, о ком не забывал никогда, взять на себя его игру. Кевин думал, что заботился о нём. Заботился, когда оставил в команде, даже узнав, что Нил — это Натаниэль, когда предложил уйти, зная, что отсутствие сильного нападающего и нехватка игроков уничтожит Лисов. Но это новая мысль: его забота недостаточна и разрушительна для каждого, кого она пытается коснуться. Нил вполуха слушает Мэтта, пока тот всеми силами отвлекает его от необходимости пребывания здесь. Кевин делит со своим другом детства одни мысли на двоих: Эвермор — то, что хочется выбросить из головы, но не получается. Произошедшее здесь навсегда изменило их обоих, но у Нила нет причин оставаться мысленно здесь, он двигается дальше. Он хотел бы тоже, но его с этим местом связывает гораздо больше, чем хотелось бы. Мэтт приветливо машет ему, заметив, подзывая, и Кевин, никогда до этого не остававшийся в одиночестве, выбирает его. Кевин близок к тому, чтобы попросить Нила прикончить его, как и Грейсона. Хотя первое, что убило бы — необходимость объяснить. Но от желания сдохнуть здесь и сейчас это не избавляет, в отличие от Жана у него нет никаких обещаний — он свободен в своей смерти. Вместо этого Кевин выбирает подойти и встать напротив наряженного дерева высотой в несколько метров по центру. Рождественская ёлка переливается всеми возможными цветами и можно с удивлением отметить, что она зелёная, а не чёрная, какой бы глупой эта мысль ни была. Но Кевин думает только о том, выдержит ли она взрыв, сносящий со своего пути всё живое и не особо, что непременно случится внутри него, когда он увидит Жана. ///

One Republic — Apologize

Троянцы прибывают на банкет последними. Они держатся друг друга, приветливо здороваются со всеми знакомыми, но сразу не расходятся, встревоженной стайкой кружа вокруг человека, чья темноволосая макушка возвышается над всеми. Кевин осознаёт, что сжимает руки в кулаки слишком сильно, только когда боль достигает травмированной руки. Он сжимает ещё и зубы. Толпа людей расступается, растекается кто куда и Кевин видит его. Жан выглядит хорошо, держится прямо и даже почти не озирается. В его осанке куда больше внутренней силы, чем в напряжённой спине Кевина. Серые глаза безразлично окидывают каждый уголок зала и даже если там мелькает узнавание, Кевину оно больше не знакомо. Он видит перед собой другого человека, что мастерски скрывает всё беспокоящее его. Если оно ещё беспокоит Жана. Прошло меньше года с момента, как он перешёл в команду Троянцев, вряд ли воспоминания могли бесследно покинуть его. Но Жан всем видом показывает, что да, что ему плевать на место, в котором он находится, что призраки прошлого ничуть его не беспокоят. Кевин восхищен тем, как хорошо он справляется. И благодарен тем, кто помог ему справиться. Кевин делает глубокий вдох и расправляет плечи. Он собирается подойти и спросить, хочет ли он до сих пор, чтобы Кевин за ним вернулся. Он смотрит на Жана. Жан смотрит на Джереми. Плечи опускаются. Жан с теплом в глазах смотрит на своего капитана и это тепло, кажется, сжигает что-то внутри Кевина. Стоит ли подходить, если теперь он выбирает так смотреть на другого человека? Позволено ли Кевину вернуть это тепло себе обратно? В его ушах звучит тихий голос на французском, а перед глазами прыгает «всегда твой» и эти воспоминания пинают Кевина под колени. Он наполняется решимостью. Кевин делает шаг вперёд и спотыкается о белоснежную улыбку Джереми. Джереми улыбается Жану и касается его локтя. В его глазах он видит всеобъемлющее желание защитить. Кажется, что если понадобится, он защитит Жана даже от Кевина. Решимость тлеет, натыкаясь на эту защиту. Кевин всё равно подходит к ним. Не может не подойти. «Привет, Джереми. Жан». «Кевин». Ничего из того, что он говорит после не имеет форму того, что он хочет сказать. Спустя столько времени Кевин всё ещё трус. Никогда он не испытывал такого парализующего страха, что испытывает, стоя перед Жаном. Кевин хочет сказать ему так много. Произнести слова извинений, признаний, восполнить то, чего их лишил Рико, чего он лишил себя сам. Кевин хочет вернуться за Жаном, но видя, как тот нашёл выход к свету самостоятельно, понимает: он опоздал. В динамиках начинает играть тихая музыка и волна передвигающихся людей оттесняет Кевина в противоположный угол зала. Каждый сантиметр отдаления разрывает натянутые между ними нити связи. Они бы прорезали его пальцы до крови, попробуй он ухватиться, но Кевин бы всё равно ухватился, имей это какой-то смысл. Джереми предлагает руку Жану шутливым жестом, и тот фыркает, но принимает её. Он укладывает ладони на талию, пока чужие находят своё место на его плечах. Кевин не хватается за свои нити только потому, что видит золотистые лучи, начинающие возникать между ними двоими. Они ещё совсем тонкие, способны порваться от любого неверного движения. Чудовище внутри твердит, что Джереми никогда не поступит неправильно, не совершит тех же ошибок, не будет бояться, не уйдёт. У золота есть все шансы окрепнуть, окутывая Жана коконом счастья так, как этого никогда бы не сделали душащие черно-красные узы между Жаном и Кевином. Медленный танец начинается и Жан поднимает голову. Кевин смотрит на Жана. Жан смотрит на Кевина. В их взглядах слов больше, чем во всем, что они сказали друг другу за последний год. «Я всё знаю». «Я знаю, что ты знаешь». С Джереми у Жана есть шанс начать новую историю, вместо того, чтобы пытаться сорвать липкую паутину с их собственной. С Джереми у Жана всё может быть легко. Джереми никогда не уходил, а значит, ему не нужно возвращаться, чтобы быть вместе. Кевин смотрит на то, как Жан смотрит на него через весь зал, медленно покачиваясь с Джереми в руках. В его глазах отражается каждый из висящих огней, но блеск в них всё равно оказывается ярче. Кевин хочет найти там свой шанс, но не может прочитать ничего. Письма были проще. Танец заканчивается и Жан позволяет Джереми оттащить себя к столам. За весь вечер он больше ни разу не смотрит в сторону Кевина. ///

Sufjan Stevens — Visions of Gideon

Мой глупый, красивый Кевин, По сравнению с предыдущими моими письмами, это будет просто записка. Которую я тоже не отдам тебе, конечно же. Но весь банкет она пробудет в моём нагрудном кармане, возьму её, как талисман на удачу. Жестоко ожидать того, что ты, не видя ни одного из моих писем, решишь внезапно изменить что-то во время банкета. Не волнуйся, я прекрасно знаю, что ты не можешь читать мои мысли. Это невыполнимое условие я ставлю исключительно для себя самого, иначе попросту не найду в себе сил перешагнуть через это. Я ставлю всё на удачу и пусть она решает, что будет дальше. Это последний раз, когда я дам нам шанс и если ничего не получится, то сожалеть не буду. Я раз за разом выбирал тебя даже после твоего ухода, начиная с согласия играть за Троянцев и заканчивания позволением выбрать одежду мне на интервью. Выберешь ли ты меня хоть раз? Я не строю ожиданий и не буду в лицо ставить перед необходимостью выбирать, но если нам суждено, всё случится само. Я буду идти вперёд несмотря ни на что, и если ты будешь рядом, когда нас больше не останавливает ничего, это сделает меня счастливым. А если нет, то на этом я закончу нашу невыносимо долгую историю. Где-то на фоне собирается Джереми, по моему, он не может найти бабочку. Не думаю, что это тебя удивит, но он мне действительно нравится. Не так, как ты, конечно, но он хороший. На этот раз всё по-другому, и я не хочу, чтобы он был твоей заменой. Ещё рано говорить о чём-то, слишком внутри ещё живо то, что между мной и тобой. Но когда-нибудь, возможно, я начну выбирать его. Правда, только после того, как научусь выбирать себя. И всё же, я хочу, чтобы завтра мы перестали быть Жаном и Кевином из Воронов, перестали быть «я из Троянцев» и «ты из Лисов» и стали просто «мы». Пусть это будет моим тайным желанием, в исполнение которого я хочу верить. И да, если ты никогда не спросишь, сейчас я скажу это в последний раз: я всё ещё хочу, чтобы ты за мной вернулся. С надеждой, что наше Рождество наступит, Жан.