Virgin Mary

В кабинете было нестерпимо душно. Талейран не любил сквозняков, поэтому окна были заперты, и в этом импровизированном террариуме господствовала вязкая жара. Жозеф сидел верхом, нелепо расставив колена, и эта поза — худшее, что можно было придумать для сохранения лица. Из-за увечной ноги Талейрана, Фуше приходилось то и дело ловить равновесие, вцепившись пальцами в расшитый камзол бывшего епископа, точно утопающий в декоративный куст, пока тот вальяжно почивал в глубине своего кресла. Талейран не помогал. Он вообще редко делал что-то просто так. Его искалеченная нога была вытянута под столом, а здоровое бедро служило опорой для этого нелепого, постыдного акта. — Вы дрожите, Жозеф, — прошептал Талейран. Его дыхание, пахнущее хересом и мятой, обжигало шею Фуше. — Неужели это страх? Я был совершенно уверен, что министр полиции не знает этого чувства за ненадобностью. Фуше закинул голову назад, и на его длинной, худосочной шее остро, как-то по-птичьи, обозначился кадык; он судорожно дёрнулся, точно проглатывая горькую обиду. Лицо, которое современники называли «лицом мертвеца», сейчас было искажено гримасой; в ней сквозила и застарелая ненависть, и то наслаждение, за которое человеку порядочному бывает совестно перед самим собой уже на следующее утро. Он ненавидел Талейрана. Ненавидел его аристократическую небрежность, его умение совершать самые гнусные предательства с видом человека, подносящего даме чашку чаю, его чёртову непотопляемость. — Заткнитесь... — он дёрнулся всем телом, намереваясь отстраниться, вернуть себе хотя бы малую долю пространства, но цепкие пальцы Талейрана мгновенно впились в его затылок. Фуше, почувствовав, как корни волос натянулись до нестерпимого жжения, невольно склонился ближе и зашипел от боли, точно прищемлённый дверью кот. Его лицо оказалось в нескольких дюймах от лица князя. Взгляд этих светлых, почти прозрачных глаз пригвождал Фуше к месту надёжнее, чем любые кандалы в тюрьме Тампль. Это был взгляд трезвый, оценивающий, до обидного скучающий, в то время как сам Жозеф тонул в мутном мареве, где экстаз так причудливо и гадко перемешался с самым обыкновенным человеческим стыдом. Он мельком увидел своё отражение в зрачках Талейрана: бледный, с сухими глазами, в которых плескалась загнанная гордость. Всю жизнь он почитал себя тенью, сумерками, но здесь, в свете канделябров, он выставлен на всеобщее обозрение одному-единственному зрителю, который знал цену каждой его слабости. Под взглядом Талейрана было невозможно спрятаться, как невозможно укрыться от дождя на голой равнине. Нельзя было опустить веки, нельзя было отвернуться, точно какая-то посторонняя сила заставляла его принимать это разоблачение. Фуше ощущал, как его эго, выпестованное годами интриг и страха, который он внушал окружающим, сейчас медленно тает и стекает вниз по позвоночнику, превращаясь в чистую, постыдную физиологию. Жозеф поддался вперёд, охваченный почти детским желанием спрятать лицо на плече Шарля, уткнуться в накрахмаленный галстук, зажмуриться и замереть, лишь бы не видеть этой снисходительной улыбки. Но Талейран выставил руку, упираясь ладонью в его грудь, останавливая этот нелепый порыв. Холодный шёлк его манжеты казался калёным железом. — Нет-нет. Оставайтесь там, где вы есть, — вкрадчиво произнёс Шарль, и в ту же секунду его бёдра подались вверх резким, коротким толчком. Фуше захлебнулся собственным стоном. Он чувствовал, как его хвалёная выдержка, его ледяной рассудок, его «я», которое он строил годами, сейчас рассыпается в прах. Его гордость корчилась в конвульсиях. Он был на коленях, буквально и метафорически. Жозеф всею душой, каждой капелькой своей желчной крови ненавидел то, как его тело предательски и по-собачьи отзывалось на каждое движение этого калеки. Оно выбивало из него последние крохи достоинства, оставляя лишь голый, пульсирующий нерв. Это было падение, но не в торжественную бездну, а в грязь, где они оба чувствовали себя как дома. Фуше ощущал, как пот катился по его спине, как горячая кожа Талейрана жгла его бёдра. Он хотел бы оттолкнуться, встать, с достоинством плюнуть в эту холёную рожу, но вместо этого он лишь плотнее прижимался к Талейрану, жадно ловя каждое движение, которое убивало в нём человека и воскрешало зверя. — Вы всегда пытались сымитировать контроль, вы завели картотеку на каждого парижского лавочника, на каждую куртизанку, — продолжал Талейран. — Вы знаете, кто с кем спит и кто что ест на завтрак. Но вы всегда хотели другого. Быть ведомым, быть тем, кого используют. Где-то в самой глубине вас, всё ещё дрожит тот маленький семинарист, который ждёт наказания от своего епископа. Ну же, Жозеф, побудьте честны хоть на мгновение, признайтесь себе в этом. — Хромая тварь, — выплюнул Фуше. Слюна сорвалась с его губ и упала на шёлковый галстук Талейрана. — Выродок... — Оставьте эти комплименты для министерских отчётов, — Талейран чуть сузил глаза, и в их глубине блеснуло что-то по-настоящему мерзкое. — Вы ведь... вы ведь сдохнете скоро, Шарль, — пытаясь вернуть себе хоть каплю контроля, Жозеф начал двигаться сам, порывисто и угловато, надеясь причинить Талейрану дискомфорт, который заставил бы князя поморщиться и отпустить свою добычу. — Черти в аду уже прогуливают вашу коляску. — Стало быть, мы встретимся там раньше, чем вы рассчитывали, — его руки вдруг переместились и железным обручем перехватили Фуше за талию, намертво фиксируя его на месте. Жозеф зажмурился, внутри него проворачивается раскалённый прут, выжигая всё, что ещё оставалось в нём человеческого. — Пожалуйста, Шарль... довольно, — это слово вылетело само, против воли, жалобно и тонко. Фуше сразу захотелось вырвать себе язык. — «Пожалуйста» что именно, мой дорогой герцог? — Талейран даже не шелохнулся. Лицо его оставалось неподвижным, как у мраморного фавна, лишь в уголках губ залегла глубокая, едва заметная складка. — Это не то слово, которое я ждал от вас. Но оно вам идёт. Повторите. Фуше безмолвствовал, только хрипло и надрывно дышал, уткнувшись лбом в плечо Талейрана. Внутри него всё натянулось, зазвенело, словно струна, когда по ней бьют с безрассудной силой перед самым обрывом. — Скажите это, Жозеф. И я закончу. — Пожалуйста... — это слово вырвалось вместе с клоком лёгкого. Он давился не то рыданием, не то внезапным приступом дурноты. — Сделайте... сделайте же это. Морис внезапно, с площадной резкостью, сменил темп. Фуше вскрикнул, напрочь позабыв и о своей министерской осторожности, и о приличиях, и о том, что за дверью, в анфиладе комнат, могут находиться люди. Звук утонул в тяжёлых складках штор, мир сузился до точки соприкосновения их тел. Жозеф чувствовал себя марионеткой, балаганщик обрезал все нити, кроме одной, той, что держал в руках этот хромой бес. Он был грязным, использованным и абсолютно, пугающе живым. Он был ничем. И в этом была высшая свобода. — Вы ничтожество, Жозеф, самое полезное и самое отвратительное ничтожество во всей Франции. Именно поэтому мы так идеально подходим друг другу. Фуше не нашёлся что ответить. Да и к чему были слова? Талейран перехватил его поудобнее, прижимая его к себе с хозяйской бесцеремонностью, лишая последней возможности двигаться самостоятельно. Последние несколько секунд были короткими, грязными и лишёнными всякого изящества. Фуше кричал, некрасиво, в голос, захлёбываясь воздухом, пока его тело сотрясали судороги, принимая тотальное поражение как высшую награду, пока за окном шумел Париж, даже не подозревая, что его судьбу решает человек, который не может даже твёрдо стоять на ногах, и человек, который только что окончательно потерял самого себя. В кабинете снова стало тихо, и только слышно было, как где-то за стеной монотонно бьют часы, отсчитывая время, которому нет дела ни до величия, ни до позора.