lust [страсть]

Your name is Lust (your name is Pride)

You looked at me with sinful eyes

You never learned to compromise

You only loved me in the night

Leave while you can (I wish I ran)

Pride is a foolish, broken man

Lust will kill you with her demands

No, you can’t fall in love with (hahaha)

Ты — Страсть (ты — Гордыня), В твоих глазах запретный грех. Идти на уступки? Для тебя успех.

Твоя любовь — только для ночных утех.

Беги, пока можешь (а мог бы и я), Гордыня — жалкий, сломанный мужчина.

Похоть убьет тебя своими требованиями, Нет, нельзя влюбляться в (ха-ха-ха)

(Marino ft Alexandria — ‘Lust’)

— Кевин. Кевин! — раздаётся из приоткрытого окна, с улицы, и Кевин закатывает глаза, а после до него доходит почти болезненное осознание: он не мог. Кевин полностью открывает окно, и комната сразу наполняется морозным воздухом, но сейчас неважно. Он смотрит вниз и видит перед собой его — такого как всегда улыбающегося ехидно, но сейчас почти что виновато, смотрящего снизу вверх (так, как никогда в жизни бы не посмотрел, не стой он прямо под окном). Кевина пробирают мурашки, он надеется, что от холода. — Ты…Как ты тут оказался, Рико? — спрашивает он удивлённо, замечая невольно, что парень на улице дрожит от мороза. Рико Морияма, который сейчас какого-то хера стоит прямо под окном Кевина и будто просит впустить его, фыркает так, будто у Кевина недоставало хромосомы. А Кевин думает, что у Рико недостаёт пули во лбу. — Ну как же, Кевин? Неужели не ждал? — фактически игнорируя вопрос, елейно тянет Рико. Внутри Кевина мешается тихое раздражение, боязнь и любопытство, глушимое этой же боязнью. Кевин вспоминает его губы на своих, болючие укусы аж до крови, его любимое будоражаще-боязливое ‘отец убьет, если узнает’ и от него же после — такое же возбужденное ‘тогда будем осторожнее’. Быть осторожнее не вышло. Отец Рико — Тэцудзи Морияма — посадил Рико на домашний арест. Тюрьма без срока, ограничения без правил как таковых за исключением одного: Из дома — ни ногой. Рико прекрасно знал, что будет, если отец заметит его отсутствие в холоде. А он обязательно заметит — Рико даже не удосужился закрыть окно, когда вылез в него. Отец почувствует холод из комнаты сына — ха, такой же смертельно-зимний холод, какой исходит от самого Тэцудзи каждый раз, когда он говорит с сыном — почувствует и навсегда запрёт Рико в клетке, которую ошибочно называет домом, изобьет до невозможности стоять на ногах, исключит любую возможность его выбраться из дома — даже из своей комнаты — и на этот раз лично всё перепроверит. Кевин вспоминает рассказы Рико об отце. Говорил так непринужденно, будто не его тем же вечером били тростью. Сейчас на лице Рико, как он замечает, нет ни свежих следов побоев, ни синяков, ни потерянного выражения лица. — Не ждал, — тихо признаётся Кевин. Конечно. Как он мог ожидать увидеть у себя под окном человека, которого дома запер отец? — Пошли гулять, пожалуйста? — голос Рико звучит неожиданно нежно, и Кевина будто на секунду парализует. Он, уставившись на Морияму, поднимает брови в удивлении. — Чего? Я хотел отпраздновать с семьей, — Кевин хмурится. Отец и мама будут, конечно, не против, если Кевин пойдёт гулять в новогоднюю ночь, но не с Рико. Нет, точно не с ним. Кевин почти уверен, что мама замечала его покрасневшие от крови губы после того, как Рико — его ‘друг’ — выходил из его комнаты, бывая в гостях. Уверен, что отец видел едва-едва заметные, если смотреть вблизи, синяки на запястьях. Иногда Рико более груб, особенно если отец здорово на нем отыгрался. — Нахуй ее, пошли со мной. Вот так просто, да? Кевин мотает головой, пытаясь в целом осмыслить происходящее. А после дыхание перехватывает — в лицо прилетает горсть снега. Щёки тут же ошпаривает холодом. — Блять! — громко шипит Кевин, быстро утирая рукавом лицо, гневно смотря на Рико. Тот снисходительно улыбается, ожидая ответа. Кевин шумно выдыхает, а после рывком закрывает окно. Пошел нахуй. На полу комнаты растаявший снег, теперь превратившийся в маленькую лужицу. Потом вытрет, плевать. Кевин быстро натягивает на себя теплый свитер и джинсы, проклиная и Рико, и себя, и этот новый год. Он не предупреждает ни маму, ни отца о том, что, видимо, новый год он проведет не с ними. Когда он выходит на улицу, его лицо сразу обдает морозом, и щеки начинает покалывать. Кевин выдыхает и идет за угол дома — туда, куда выходит окно его комнаты. Как только он заворачивает, то видит перед собой темную фигуру. В голове набатом отдается ‘не иди. Сбеги. Еще не поздно’. Почему-то это едкое волнение на секунду вырывает Кевина из реальности, и перед ним те же воспоминания — болезненно-сильная хватка в волосах, безвольное подобие похвалы, более походящее на попытку доказать свое нездоровое ты-меня-привлекаешь-поэтому-будь-только-м-о-и-м, поцелуи с привкусом виски, украденного у отца, и какого-то отдаленного сигаретного дыма. И крови. — Кевин! — раздается восторженное, и Кевин закрывает лицо ладонью и обреченно стонет. Поздно. Рико подходит к нему — подбегает даже — и приобнимает за плечи, убирая его руку от лица. — Пошли на площадь. — Ага, — бессильно выдает Кевин, а Рико тянет его на себя за шарф и впивается в губы. Кевин закрывает глаза, на секунду приоткрывая для него губы, а после, будто опомнившись, отталкивает. Вся та скопившаяся обида вперемешку со звенящей злостью пробегает по венам, электризуя тело и давая возможность мыслить здраво. Рико склоняет голову и облизывает губы, прекрасно понимая, что скажет Кевин. — Ты совсем ебанулся? Рядом с моим домом же! — Думал, тебе нравится риск, — начинает Рико, и Кевин сильно и зло пихает его в плечо. Потому что всё не так. Всё совершенно не так. У Кевина не было выбора, когда, сидя у него в гостях, Рико касался кончиками пальцев его щеки, заставляя растеряться. Кевину не нравился риск — только не когда Рико, сидя за столом и ужиная с семьей Кевина, клал ладонь на его бедро. Это не нравилось, это бесило. — Нихуя подобного! Пошли уже, — чуть остыв, добавляет Кевин. Голос дрожит яростной сталью, но выражение лица Рико спокойное. Он ухмыляется и хватает Кевина за запястье почти до боли, ведя по улице. Со стороны могло бы показаться, что они — лучшие друзья, просто разнящиеся характерами, но и для Кевина, и для Рико это было иначе. Недоотношения, но не передружба — потому что дружбы даже не было. Кевину на секунду показалось, что все пялятся на них. Пустая паранойя. Кевин не был собакой Рико, конечно нет. От глупости этой мысли захотелось предательски улыбнуться, но лицо Кевина оставалось раскрасневшимся от холода и совершенно пустым, в то время как на лице Рико отражалась какая-то ненормально-маниакальная улыбка. Они дошли до площади, минуя улицы, людей, магазинчики — Рико вёл так стремительно, что Кевин, хоть зная свой город достаточно хорошо, не успевал рассматривать. Рико не остановился даже перед бесконечной толпой людей, он протискивался между ними, утягивая за собой Кевина и желая подобраться поближе к мероприятию. До нового года оставалось несколько минут, хотя Кевин отчетливо помнил, что, когда он сидел дома в своей комнате, оставался минимум час. Неужели время так быстро летит? — Пришли, — говорит Рико, и так и хочется ответить колким ‘а то я не понял’, но Кевин искренне держится. Рико, наконец, отпускает его запястье, и Кевин, чувствуя слабое жжение, тут же пихает руки в карманы, избегая последующих возможных синяков. Огромная толпа людей стоит в предвкушении праздника. В предвкушении традиции — падения новогоднего шара. Кевин каждый год смотрел по телевизору, но вживую не видел никогда. Отец говорил, что людей на площади слишком много, видно плохо. И отчасти Кевин был согласен. Тут огромный новогодний шар, сияющий голубым-фиолетовым-красным, начинает ‘падать’. Люди начинают отсчитывать секунды до нового года. Кевин завороженно смотрит и не может оторвать взгляд. Рико невесомо кладет ладонь на щеку Кевина, и тот оборачивается почти нехотя. И Кевин видит Рико, и сейчас — в свете новогодних сияющих огней, с алеющими на бледной коже щеками, со снежинками на ресницах — он почему-то кажется Кевину невероятно красивым. Люди вокруг выкрикивают обратный отсчет, так громко, что, кажется, Кевин оглохнет. И он неотрывно смотрит в лицо Рико, а тот смотрит на него. И сейчас в его обычно зверином и жадном взгляде нет и доли того, что Кевин видит каждый день. Тут — нежность, неприкрытое обожание. Может, даже ненормальное, но сейчас плевать. Три. Два. о д и н. Толпа взрывается громкими поздравлениями, и этого всего так много — салюты, музыка, крики, конфетти с пожеланиями на каждой бумажке. И губы Рико на его губах — кажется, Кевин поцеловал первым. — С новым годом, Рико, — шепчет в губы Мориямы, зная, что тот не услышит. Кевин глупо улыбается и сцеловывает каждую снежинку с сухих губ. И слышит в ответ: — С новым годом, Кевин. И это — всё, что имеет значение. Нахуй домашний арест, разгневанного отца Рико. Кевин целует Рико, и всё вдруг становится таким неважным — все эти люди, снег, неудобно падающий снежинками в лицо, последствия их вылазки. Всё так неважно, и внезапно вся ненависть, вся ярость и тупая злость становится чем-то мелким и решаемым простым поцелуем. Уже завтра Кевин, вероятно, пожалеет об этом, уже завтра как обычно попытается забыть, пряча смущенное лицо в подушке до часу дня, пока мама не попросит вставать. Но всё кажется ненастоящим в хорошем смысле. Рико, не цепляющийся за Кевина, как делает это обычно — почти что зло, по-собственнически, требовательно — сейчас Морияма стоит на месте, держа руки в карманах куртки, пока самого Кевина одолевает бесконечное желание-обожание. Будто сейчас или никогда. Люди, проходящие мимо, протискиваются через толпу и пихают Рико и Кевина, и они отстраняются. В глазах Кевина, он надеется, хоть немного осталось то же усталое нежелание, то же прежнее презрение. Но на самом деле — он, конечно, этого и не узнает — неприкрытое ч-у-в-с-т-в-о. Не гнев, не злость и ярость, нет всего этого. И всю эту широту ощущений он может из своих глаз увидеть в отражении темных-темных — на его бледном лице почти смольно-черных — глаз Рико. Зеркала отражают чувства лучше, чем мысли. А глаза — зеркала души, своей и чужой, если она с твоей связана.