the laws of mike wheeler's universe

Есть определенные законы Вселенной, то, как она работает, о которых ты знаешь даже в пять лет. Цепи качелей могут обжечь руки, если дотронуться до них в особенно жаркий день. Самая высокая точка траектории, этот захватывающий дух момент невесомости, — это самое близкое к полету птицы ощущение, которого человек способен достичь. И если ты прыгаешь, ты должен приземлиться правильно, иначе, согласно закону, ты будешь плакать. Когда он падает, больно царапая колени и ладони о гравий, Майк не ожидает чуда. Он ожидает, что будет громко плакать, жертва ужасной шутки гравитации. Чудо все же происходит: Уилл Байерс, тихий, скромный мальчишка, не подает ему руку, чтобы помочь подняться. Вместо этого он садится рядом и протягивает ему печенье из своего ланчбокса. Он не говорит не плакать, не спрашивает, в порядке ли Майк. Он просто сидит, прижав колени к подбородку, и ждет. Плач Майка утихает. Он принимает печенье из чужих рук. Шоколад тает от летнего солнца. Майк доедает печенье, сладость которого ощущается во рту как неоспоримая истина. Связь между ними возникает мгновенная, бессловная. Доказывается фундаментальная теорема: когда я падаю, Уилл рядом. Это не похоже на начало чего-то большего. Это так же естественно, как солнце, согревающее твою спину. Он не задаёт вопросов. Он просто принимает это, и вытирает рот рукавом своей кофты. К восьми годам это уже такой же неоспоримый факт, как и то, что небо голубое. В хаосе подвала Уилеров Лукас и Дастин ведут войну за право быть его партнером по велогонкам, и Майк недоумевающе слушает их. — Я быстрее! — настаивает Лукас, скрестив руки, его голос эхом отражается от стен. — После нас останется только дорожная пыль. Это логично. — Но на моем велике есть спинка! — кричит Дастин, поскольку это огромное стратегическое преимущество. — Майк сможет легко за нее держаться! Безопасность И скорость! Они стоят перед Майком, который хмурится, разглядывая запутанный узел на шнурке. Спор пролетает над его головой. — Спинка сиденья не имеет значения! — Она не не имеет значения, это аэродинамика! — Ты даже не знаешь, что это слово значит, идиот! Майк наконец поднимает взгляд, нахмурив брови, но не от размышлений, а от искреннего замешательства. Вопрос кажется ему абсурдным. Словно его спросили, какую из своих рук он хотел бы использовать для еды. Он пожимает плечами, непринужденным, легким движением. — Уилл — мой партнер. Тишина. Лукас и Дастин моргают. — Что? — спрашивает Лукас. — Но его даже здесь нет! — И что? — говорит Майк, как будто Лукас указал на то, что трава зеленая. Истино, но абсолютно не важно. — Мы сейчас спорим об этом, — пытается Дастин, используя логику как последнее оружие. — Ты должен выбрать одного из нас. Майк качает головой, не упрямо, а с безмятежной уверенностью. Проблема в его понимании мира не в том, почему он должен выбрать Уилла; проблема в том, почему они вообще задают этот вопрос. — Всегда я и Уилл, — говорит он, и все просто. — Так заведено. И вот оно. Фундаментальный закон мира Майка Уилера, обнажившийся во всей красе. Не выбранный, не внезапно принятый за правду в этот момент, но наблюдаемый годами: солнце встает на востоке, садится на западе, Майк и Уилл всегда вместе. Одно целое. Неразлучимы. Лукас и Дастин ворчат. Они пинают ворсистый ковер, но больше не протестуют. Они принимают это, вплетая это новое, древнее правило в ткань их текущей реальности. Они будут бороться за второе место, потому что первое место — первый выбор Майка — никогда по-настоящему не может быть предметом борьбы. Это неизменная точка. Небесная истина, которую Майк никогда не подвергнет сомнению. Он находится в блаженном, абсолютном неведении относительно сути этого закона. Что Уилл не просто его партнер. Уилл — это его гравитация. Тихая, постоянная сила, которая удерживает его мир вместе, настолько органично вписываясь в его атмосферу, что Майку никогда не приходило в голову задуматься, что же удерживает его на земле, или почему его орбита всегда, всегда возвращается к мальчику с тихой улыбкой и печеньем. Для Майка это не про любовь. Это просто то, как устроен мир. В десять, на ночевках, они говорят о будущем. Это игра, в которую они играют. Лукас будет миллионером, играющим в баскетбол, с десятью кубками и машинами, чтобы менять их каждый день. Дастин запихивает в рот читос и рассказывает, что он будет первым, кто войдет в контакт с внеземной цивилизацией. Доктор Дастин Хендерсон, глава человеко-инопланетных отношений. Майк, однако, слушает лишь наполовину. Его королевство сейчас — это еще не достроенный замок из лего, стены которого под его сосредоточенными руками поднимаются неровными башнями. Уилл стоит рядом, молча сортируя кирпичики по цвету и размеру, тихий архитектор. Он передает Майку определенный серый кирпичик именно в тот момент, когда тот тянется за ним, их система безмолвна и совершенна. Лукас толкает Майка ногой. — Ну же, Уилер. Твоя очередь. Кем ты будешь? Майк не поднимает глаз. Его брови нахмурены от сосредоточения, когда он вставляет деталь на место, закрепляя башню. Ответ приходит не как громкое заявление, а как простой, логичный следующий шаг. Это очевидный вывод из уравнения его жизни. — Я, наверное, просто выйду замуж за Уилла, — говорит он беззвучно, словно подтверждая, что им нужно больше синих кирпичиков. В подвале воцаряется тишина, нарушаемая лишь гулом радиатора. Дастин перестаёт жевать. Лукас разражается резким, прерывистым смехом. — Что? Парни не могут жениться на парнях, Майк! Теперь Майк поднимает взгляд. Его замешательство абсолютно и безупречно. Он переводит взгляд со смеющегося лица Лукаса на Уилла, который замирает, сжимая в руке блок красных кирпичей. — Почему нет? — спрашивает Майк серьёзно. — Мы всё делаем вместе. Это просто логично, — для него это самое логичное будущее в мире. Логичнее, чем инопланетяне, конечно. Ты взрослеешь, и твой лучший друг остается с тобой навсегда. Механизм этого — брак. Это просто… следующий уровень. Затем он смотрит на Уилла не для защиты, а для подтверждения этого основного факта. Ну? Уилл не улыбается. Это слишком серьезный разговор для смеха. Но он медленно, обдуманно кивает, не отрывая взгляда от Майка. Его голос, когда он наконец появляется, едва слышен, но звучит в тишине подвала, словно клятва. — Да, — говорит Уилл. — Мы поженимся. Это не шутка. Это не игра. Это соглашение. Договор, подписанный в тишине подвала. Смех Лукаса затихает, подавленный глубокой серьезностью момента. — Вы такие странные, — бормочет он. Дастин лишь пожимает плечами, съедая ещё одну чипсину. — Мне это кажется логичным. У вас будет, наверное, самая крутая коллекция лего в мире. Майк, получив необходимое подтверждение, возвращается к замку с довольным кивком. Дело решено. Он кладёт ещё один блок с мягким щелчком. — Хорошо, — говорит он, как будто они только что решили, во что будут играть завтра. — Значит, так и будет. Ему двенадцать, и мир становится всё громче, запутаннее, полный новых и непонятных кодов. От банального киношного поцелуя его кожа становится слишком стянутой. Позже, в безопасной темноте после титров, остальные обсуждают первый поцелуй — экстравагантный, публичный, межзвёздный. Голос Уилла — мягкая рябь в шуме, истина, произнесённая для пространства между их плечами. — Я думаю, первый поцелуй должен быть особенным. Не на какой-нибудь вечеринке. В тихом месте. С тем, с кем… ты чувствуешь себя в полной безопасности. И вот он. План. Майк мгновенно впитывает его с абсолютным благоговением. Все остальные идеи кажутся глупыми и безвкусными. Конечно. Конечно, он должен быть тихим и безопасным. Он не представляет себе безликого человека. Ему это и не нужно. Кто — это самый старый закон, который он знает. Он просто вписывается в другую сторону идеального, тихого сценария Уилла. Это не тоска; это неизбежность. Ещё одна запись в священном тексте: Уилл определяет то, что имеет значение. Я буду рядом, когда это произойдет. Уилл Байерс — не любовь всей его жизни. Уилл Байерс и есть его жизнь. Первый и последний закон. И Майк, довольный своим положением, никогда не задумывался над тем, почему его Вселенная вращается именно вокруг этой оси. Он просто знает, что она вращается. Три недели спустя Уилл исчезает. Мир Майка — конструкция, так тщательно сбалансированная на оси присутствия Уилла — рушится, превращаясь в помехи. Его паника — это не просто беспокойство. Это фундаментальное, кричащее чувство неправильности в самой глубине его существа. Он ищет не пропавшего человека. Он ищет свой собственный центр тяжести. Лес перестает быть местом приключений и превращается в зияющую пасть, поглотившую самый важный закон существования. Он едет на велосипеде, пока ноги не начинают болеть, кричит имя Уилла, пока голос не дрожит, движимый ужасом, который кажется старше его самого. Ты не можешь просто исчезнуть. В этой пустоте он находит Элевен. Она — новая, шокирующая перемена: девочка с короткой стрижкой и глазами, простирающимися до конца галактики, словно свалившись с далеких звёзд, приходит в его жизнь. Его инстинкт защитника пробуждается мгновенно, словно вулкан. Это похоже на судьбу, на сюжет лучшего комикса всех времён. Он даёт ей имя, одежду, дом в своём подвале. Чувство настолько огромное, настолько наполненное драмой и жертвенностью, что он принимает его за ответ. Должно быть, это оно, думает он, глядя на её маленькую фигурку, завернутую в его одеяло. Это большое, дрожащее, эпическое чувство… это та самая «любовь», о которой они говорят. Это настолько отличается от спокойного, размеренного состояния, которое он ощущает рядом с Уиллом, что, должно быть, это и есть настоящие чувства, просто не может быть иначе. Он представляет себя рыцарем. Она — потерянная принцесса. История подходит, и он цепляется за неё. Когда Уилл возвращается из тьмы, хрупкий, словно призрак, и дрожащий от холода, не имеющего ничего общего с температурой, вселенная возвращается в нормальное русло с глубоким, глухим стуком. В первую ночь у Байерсов Майк ничего не спрашивает. Он просто остается. Он помогает Джойс уложить Уилла спать, а потом просто не уходит домой. Он садится на край кровати, а затем ложится поверх одеяла. Когда дыхание Уилла прерывается беззвучными рыданиями, когда его тело дрожит от кошмаров, которые видит только он, Майк не колеблется. Он забирается под одеяло и прижимает Уилла к себе, обнимая его слишком худое тело, удерживая его от падения во тьму. Он шепчет не пустые банальности, а знакомые истории их D&D-кампании — подвиги паладина и клерика, где они герои, вместе и в безопасности. Дрожь Уилла утихает, его дыхание выравнивается на шее Майка. Постоянство их совместного существования восстанавливается. Спустя неделю после возвращения Уилла они лежат в постели Майка, укрывшись одеялом и погрузившись в уютный, уединенный полумрак. Они сплетаются в единый клубок под одеялом, сталкиваются коленями, их плечи вжимаются друг в друга, пока они играют в карты. Тело Уилла здесь спокойно, наконец-то тепло, он успокаивается их совместным существованием и от тепла тела Майка рядом. И Майк рассказывает ему об Эль. Он говорит о её силах, её храбрости, о том, как она спасла Уилла. — Она как супергерой, — говорит он, голос полон благоговейного воодушевления. — Я должен её найти, понимаешь? У неё больше никого нет, — он говорит о том, как нашёл её в лесу, как учил её словам, о ее взгляде. Его сознание одержимо этой новой, эпической историей любви и спасения. Уилл слушает, каждое слово вызывает у него легкую, ощутимую боль за ребрами. Но его тело, предав сердце, все глубже погружается в общее тепло. Он прижимает голову к плечу Майка, к тому самому месту, которое он считал своим с детства, и Майк инстинктивно прижимает его ближе, усиливая контакт, и продолжает историю о том, как Эль заставила банку колы сложиться силой своей мысли. Весной они устраивают масштабную, на все выходные, D&D-кампанию, чтобы отметить тот факт, что Уилл чувствует себя все более… собой. Она проходит в подвале Майка, повсюду карты, кубики и листы персонажей. Уилл — ведущий игры. Майк расстраивается во время решения головоломки. Он не может разгадать загадку Сфинкса, и они теряют драгоценное время. — Это невозможно! — стонет Майк, разводя руками. — Формулировка не имеет смысла! Лукас и Дастин начинают выдвигать дикие, с каждой минутой всё более глупые предположения. Майк чувствует, как краснеет его лицо. Он ненавидит чувствовать себя в тупике. Он смотрит через стол на Уилла, который спокойно наблюдает за ним из-за своей ширмы ведущего. Уилл не даёт ему ответа. Но он встречается взглядом с Майком и едва заметным, почти незаметным кивком указывает на лист персонажа Майка, затем дважды постукивает себя по виску. Подумай. Подумай головой. Майк снова смотрит на свой лист, на перечисленные навыки своего паладина. И тут всё становится ясно. Ответ не в грубой силе или тайных знаниях — он в дипломатии, в рассуждениях. В силе его паладина. — Я не разгадываю загадку, — говорит Майк, в его голосе слышится новая уверенность. — Я оспариваю её логику. Я спорю со Сфинксом. Медленная, гордая улыбка расплывается по лицу Уилла. — Брось кубик на убеждение. Майк выбрасывает двадцатку. Стол взрывается аплодисментами. И триумф Майка не в броске, а в общем, молчаливом языке, который помог его разгадать. Уилл знал, что ему нужно, и показал, где искать. Именно такие моменты наполняют год. Тихий обмен пудингами за обедом, потому что Майк ненавидит кусочки фруктов в нем. Уилл сохраняет последний кусок любимой пиццы для Майка, хотя это и его любимая тоже. Майк без просьб носит книги Уилла, когда тот выглядит чересчур уставшим после долгого дня. Это не грандиозно. Это не эпично. Это обыденное, ежедневное поддержание порядка в их мире, мягкое подтверждение древнейшего закона, известного Майку: когда я здесь, Уилл тоже здесь. И сейчас, после ужаса его отсутствия, этого более чем достаточно. Майк не сомневается в том покое, который это ему приносит. Он просто принимает это, как солнечный свет. Эль возвращается в его жизнь год спустя. Радость Майка взрывная, словно фейерверк неистовой энергии. Он бежит к ней, слова застревают в его голове, руки трепещут, словно он хочет обнять ее, но не знает, куда их деть. Это главный герой его грандиозной истории, снова на страницах книги. В голове Майка, они немедленно начинаются встречаться. Их «свидания» — это странная пантомима. Они заключаются в том, что Майк водит её на прогулки по Хоукинсу, указывая на обычные вещи, словно на святые реликвии. — Это почтовый ящик, — объясняет он, голос его полон важности. — Кладешь туда письма. Почтальон их забирает. Его зовут Гэри, и у него больное колено. Он ведёт её в городскую библиотеку. — Эти книги, ты можешь их брать на время. Но нужно вести себя тихо. Миссис Дрисколл злится, если шуметь, — он сорок пять минут объясняет ей десятичную классификацию Дьюи. Эль слушает, её большие глаза прикованы к его лицу, она воспринимает его слова, как истину в последней инстанции. Она впитывает информацию, но пространство между ними на библиотечной скамье остаётся тщательно разделенным. Они не держатся за руки. Мысль о поцелуе здесь, среди энциклопедий, кажется такой же чуждой, как и сами цифры Дьюи. Его привязанность — это лекция. Его роман — экскурсия с гидом. Он рассказывает про их "отношения" Уиллу. — О, — говорит тот тихо. Медленно кивает, все еще глядя на раскраску. Он делает ещё несколько аккуратных штрихов. — И каково это? — наконец спрашивает он. Майк пожимает плечами и возвращается к раскраске. — Ну, мы проводим время вместе. Я вожу её куда-нибудь. Мы болтаем. Очень похоже на наши с тобой тусовки, — методично объясняет он. — Я рассказываю ей про мир. Всё хорошо. Она мало что знает, поэтому мне всегда есть что рассказать. — А вы… — Уилл сглатывает, разглядывая лист перед собой, его пальцы крепко сжимаются на карандаше, аж костяшки белеют. — Держитесь за руки? Или… целуетесь? Майк так резко поворачивается к нему, так, что чуть не падает со стула. — Что?! Нет! — его лицо искажается гримасой неприкрытого ужаса. — Это было бы как-то… странно. Однажды Эль и Майк сидят в подвале его дома. Эль пристально рассматривает фигурку из «Звездных войн». — Это Хан Соло, — объясняет Майк. — Он негодяй. Но он крутой. Он и принцесса Лея… они встречаются. Эль поднимает взгляд. — Встречаются? Майк краснеет. — Да. Ну, ты понимаешь. Они… парень и девушка. Брови Эль хмурятся. Это новые слова в ее лексиконе. — Ну, — говорит Майк, набирая обороты и переходя в режим учителя. — Это когда у двух людей… есть особые чувства. Они особенные друг для друга. И они встречаются. Они постоянно тусят вдвоем, только вдвоем. Эль медленно кивает, осмысливая услышанное. Она переводит взгляд с Майка на фигурку, затем обратно. В её уникальном, буквальном сознании внезапно возникает некая мысль. Её голос чистый, деловой, она произносит решенное уравнение. — Уилл. Твой парень? Лицо Майка вспыхивает багровым румянцем. — Что? Нет! Ты — моя девушка! Уилл это… Уилл! Эл выглядит глубоко растерянной. — Ты с Уиллом. Все время. Ты… обнимаешь, — она имитирует непринужденные объятия Майка, его плечо прислонено к ней. — Ты говоришь тихо. Ты смотришь, — она с трудом подбирает слово. — Мягко. Майк качает головой. Эль смотрит на него. Ее лицо — маска искреннего недоумения. Логика не сходится. Она проанализировала данные и пришла к очевидному выводу, но Майк говорит, что ее решение задачи — неправильное. Майк не знает, как объяснить ей. — Забей, — бормочет он, и поворачивается, пытаясь восстановить повествование. — Итак, э-э… Хан Соло. У него есть корабль, который называется "Сокол тысячелетия"... Субботний полдень застаёт компанию в её естественной среде обитания: подвале дома Уиллеров. Воздух пропитан запахом старого ковра, чипсов, и мальчишек. Уилл лежит на животе на полу, сосредоточенно рисуя новое существо для их кампании — многоглазого зверя из Долины Теней. Майк лежит точно так же на диване, прямо над ним. Их позы — пример симбиоза. Рука Майка свисает с края подушки, его пальцы небрежно перебирают волосы Уилла, пока тот говорит, рассеянно разглаживая мягкие пряди, обводя линию его шеи. Это движение такое же автоматическое, как дыхание. Лукас и Дастин ведут жаркий спор о правилах действия заклинания «Огненный шар». — Там написано десять футов, Хендерсон! Это диаметр, а не окружность! — Ты неправильно читаешь, Синклер! Посмотри на ауру! Майк, поглаживая волосы Уилла, настраивается на свою личную частоту вместе с ним. — Третий глаз должен быть немного левее, — шепчет он, не критикуя, а как соавтор. — Иначе он будет выглядеть косоглазым, когда мы его уменьшим, — Уилл тихо соглашается, поправляя карандаш в своей руке. Спор разгорается. Наконец, Лукас вскидывает руки: — Похрен! Ты всех нас убьешь своими математическими способностями. Майк, поддержи меня! Майк моргает, выныривая из их общего с Уиллом мира. — А? О. Да, Дастин не прав, — он лениво произносит это, его взгляд уже возвращается к рисунку, а большой палец медленно поглаживает Уилла за ухом. — Но это неважно. Мы с Эль завтра идем в кино. Она до сих пор не совсем понимает, что такое фильм, поэтому сначала мне нужно объяснить ей всю концепцию, типа, киноповествования. Это целое дело. Он произносит это с абсолютной, непринужденной серьезностью. Констатация факта о своих планах на выходные, произнесенная, пока его кончики пальцев зарыты в волосы лучшего друга. Последовавшая тишина отличается. Лукас и Дастин смотрят на него. Они переводят взгляд с серьезного лица Майка на его руку, которая теперь нежно поглаживает кожу головы Уилла. Уилл замирает под прикосновением, наслаждаясь, карандаш в его руке неподвижен. На лице Дастина расплывается медленная улыбка. Он фыркает. Глаза Лукаса расширяются. — Ах, да, — произносит Лукас, в его голосе звучит смех. — Ты и Эль. Вся эта тема. Большое, серьезное свидание, на котором нужно объяснять, что такое фильм, — он толкает Дастина локтем. — Звучит мега романтично, чувак. — Безумно романтично, — соглашается Дастин, в его голосе сквозит сарказм. — Ничто так не говорит "я люблю тебя", как лекция о технологии создания фильмов. Они думают, что это шутка. Классическая шутка Уилера. Майк, явно полностью поглощенный Уиллом — гладя его, как любимого кота, и обсуждая свидание с другим человеком, — наверняка разыгрывает сложную, невозмутимую сцену. Это единственное объяснение. Однако Майк не улавливает их сарказма. Он просто серьезно кивает. — Ага. Важно, чтобы она понимала контекст, — Майк искренне тронут тем, что они, кажется, всё поняли. Наконец он убирает руку с головы Уилла и произносит: — В конце концов, нельзя же сразу начать смотреть «Империя наносит ответный удар», не понимая базовые кинематографические приёмы, верно? Прежде чем Лукас или Дастин успевают разразиться громким смехом, дверь в подвал распахивается. Макс и Эль с грохотом спускаются по лестнице, в руке у Макс пакет с печеньем из кухни. — Вы, придурки, все еще спорите из-за игральных костей? — спрашивает Макс, плюхаясь на пол. Разговор мгновенно переключается на печенье и последнее падение Макс со скейтборда. Момент проходит. Позже, когда все расходятся, Лукас перекидывает рюкзак через плечо. Он ловит взгляд Майка, ухмыляется и качает головой, бормоча достаточно громко, чтобы Майк и Дастин услышали, — своего рода знак препинания в абсурдности этого дня: — Свидание… Он произносит это как шутку. Майк слышит это. Он рассеянно улыбается Лукасу, уже поворачиваясь к Уиллу, чтобы спросить, хочет ли тот остаться на ужин. Он не воспринимает это как шутку. Он воспринимает это как подтверждение. Да, свидания. Вот чем я занимаюсь. Он совершенно, блаженно не осознает, над чем они смеются на самом деле. Несколько дней спустя Уилл снова находится в доме у Уилеров. Они сидят в комнате Майка, спина к спине на кровати, оба погружены в комиксы – Майк в «Людей Икс», Уилл в «Человека-паука». Тишина комфортная, нарушаемая лишь шорохом страниц и тихими комментариями. — Смотри, когти Росомахи торчат не из того места, — бормочет Майк, тыкая пальцем в страницу. — Это стиль художника, — шепчет в ответ Уилл, не отрывая взгляда от своей страницы. Он ерзает, сильнее прижимаясь плечом к позвоночнику Майка, ощущая тёплый, плотный контакт. Они увлеченно спорят о том, смог бы Человек-паук победить Циклопа в бою (Майк доказывает тактическое превосходство, Уилл — исключительную ловкость и непредсказуемость), когда раздаётся тихий стук, и дверь открывается. Карен Уилер стоит в коридоре, на ее лице легкая улыбка. — Привет, мальчики. — Привет, мам, — Майк едва поднимает взгляд на нее. — Просто решила узнать, как у вас дела. Майк, можешь оказать мне услугу и оставить дверь открытой, пожалуйста? — ее тон легкий, но это не вопрос. Уилл поднимает глаза, смущенный. — О. Хорошо, — произносит он. Майк, однако, напрягается. Медленный, глубокий румянец ползет по его шее. — Мам, да ладно тебе. — Это просто правило, Майкл. Дверь открыта, — ее улыбка не дрожит. — Но мы же просто читаем! – протестует Майк, повышая голос. — Я знаю. Просто послушай меня, ладно? — она слегка машет рукой и отступает, оставляя дверь заметно приоткрытой. Уилл смотрит ей вслед, затем поворачивается к Майку, нахмурив брови от неподдельного недоумения. — Зачем? Майк плюхается на спину на кровать, закрывая глаза руками. Румянец расплывается по его щекам. — Уф. Она просто ведет себя странно. — Что ты имеешь в виду? — Она думает… — стонет Майк, звук приглушен его рукой. Он опускает ладонь от лица, уставившись в потолок, его лицо красное, как помидор. — Она думает, что если дверь закрыта, мы можем… ну, ты понимаешь. Делать что-то, — замешательство Уилла только усиливается. — Делать что? Например… планировать кампанию, не сказав ей? Майк издает сдавленный звук, наполовину смех, наполовину стон от полного смущения. Он садится, не в силах смотреть на Уилла, сосредотачиваясь на торчащей из одеяла нити. Его голос понижается до смущенного шепота: — Нет, не… аргх. Она думает, что мы можем… целоваться или что-то в этом роде. Понятно? Последующая тишина оглушающая. Уилл осмысливает сказанное Майком, и по мере осознания его собственные щеки начинают краснеть. Эта мысль настолько абсурдна, настолько совершенно выходящая за рамки их реальности, что на секунду ему кажется, что Майк шутит. Но глубокое, мучительное смущение Майка абсолютно реально. — Но… мы так не делаем, — наконец говорит Уилл тихим, недоверчивым голосом. — Я знаю! — восклицает Майк, наконец глядя на него, его глаза широко раскрыты от досадного унижения. — Ты думаешь, я этого не знаю? Это просто… это глупое правило. Глупое, идиотское правило, — он замолкает, пытаясь зацепить ногтем за нитку. — Она никогда так не делает, когда здесь Эль. Только с тобой. Уилл опускает взгляд на руки, жар на его лице превращается в настоящий ожог. Комикс забывается. Майк, неправильно истолковав молчание Уилла как их общее возмущение этой несправедливостью, фыркает. — Это так глупо. Да ладно. Просто… игнорируй это, — и он снова хватает свой комикс, пытаясь вернуть ситуацию в нормальное русло. — Итак, как я уже говорил, оптический луч Циклопа — это концентрированный луч, а это значит, что на близком расстоянии ловкость Человека-паука играет меньшую роль… Хоукинс погребен под толстым, нетронутым слоем снега. Занятия в школе отменяют и они все, вооружившись санками и крышками от мусорных баков, собираются на лучшем склоне города. Это чистая, хаотичная радость. Лукас и Макс яростно соревнуются в скорости. Дастин пытается сконструировать многоместный поезд, который постоянно сходит с пути и разрывается. Эль экспериментирует, используя крошечную каплю своей силы, чтобы дать санкам дополнительный толчок, и её смех звучит чисто и ярко. Майк и Уилл начинают кататься на санках по отдельности, но после того, как Майк в третий раз падает, кувыркаясь прямиком в сугроб, Уилл подъезжает к нему. — Ты едешь прямо по самому крутому участку, — говорит Уилл, вдыхая холодный воздух. — Тебе надо заезжать туда под углом. — Это для трусов, — заявляет Майк из снежного сугроба, улыбаясь. — Прямой путь — самый честный. — Именно поэтому твоя шапка вся в снегу, — парирует Уилл, поправляя свою. В глазах Майка сверкает вызов. — Да? Спорим, меня не победить. Давай вместе. Ради стабильности и чести. Уилл не колеблется ни секунды, прежде чем кивнуть. Они с трудом дотаскивают красные пластиковые санки Майка до вершины. Очевидно, они предназначены для одного. Майк садится между ног Уилла, прислонившись спиной к его груди. Уилл обхватывает Майка за талию, и держится за веревочные ручки саней. — Видишь? Все дело в тактике, — говорит Майк, его голос немного дрожит от подъема и близости. — Только не впечатай нас в дерево, — бормочет Уилл в плечо куртки Майка. Они отталкиваются. Ветер свистит, обжигая им лица. Майк радостно кричит, и Уилл инстинктивно крепче обнимает его. Они летят вниз по склону, размытое пятно из красного пластика и переплетенных рук, каким-то образом идеально сохраняя равновесие. Они не побеждают в гонке — побеждают Макс и Лукас на гоночных санях, — но когда они падают внизу, смеясь, в мягкий снежный сугроб, они не сразу поднимаются. Майк лежит на спине, задыхаясь смехом. Уилл наполовину лежит на нем, опираясь на локоть, снег прилипает к его бровям и волосам. Их смех сменяется довольными, задыхающимися улыбками. Рука Майка, которая во время аварии оказалась на плечах Уилла, не шевелится. Майк протягивает свободную руку и осторожно счищает снег с волос Уилла. Уилл на секунду закрывает глаза от прикосновения. — Вы милашки! — кричит им Макс, смеясь. Майк оборачивается и смотрит на своих друзей, сталкивается взглядом с Эль. Та, улыбаясь, кивает: — Милашки. Снег тает, превращаясь в слякоть, затем в грязь, и наконец, в хрупкую зелень весеннего Хоукинса. Лукас и Макс становятся реальностью, такой же прочной и ничем не примечательной, как старые качели на детской площадке. Они держатся за руки в коридорах, их сцепленные пальцы — непринужденное признание. Разговоры Лукаса, когда-то посвященные «Охотникам за привидениями» и баскетбольной статистике, теперь приобретают новый, приглушенный, благоговейный оттенок, когда он говорит о ней. — А потом, не знаю, чувак, это просто случилось, — говорит Лукас, прислонившись к стене гаража Уилеров однажды днем. Дастин возится с радио, Майк перетягивает руль своего велосипеда, а Уилл что-то рисует на куске картона. Улыбка Лукаса ошеломляющая. — Мы просто разговаривали после школы, вокруг было тихо, а потом… мы просто поцеловались. Это было как… круто. Пальцы Майка неуклюже возятся с остатками противоскользящей ленты. Слово «поцелуй» повисает в воздухе, густое, как запах моторного масла. Оно бьет его в живот холодным, тяжелым ударом. Он не смотрит на Эль, которая сидит на перевернутом ящике и тихо отклеивает этикетку с бутылки газировки. Он чувствует странное, скручивающееся давление, словно забыл важный шаг в ритуале, который все остальные уже освоили. Позже, когда они с Лукасом идут вдвоем, вопрос вырывается у него неуклюже и слишком громко: — Как ты понял? Что пришло время… ну, ты понимаешь. Сделать это? Лукас удивлённо смотрит на него, затем пожимает плечами. — Ты просто чувствуешь это, Майк. Это приходит к тебе. Ты не планируешь это. Ты просто… смотришь, и тебе хочется, и… и ты просто делаешь это. Майк пинает камешек. Он падает в ливневку. — Я не думаю, что чувствую это, — признаётся он, слова звучат горько. — То есть, я хочу это чувствовать. Нам четырнадцать. Мы должны. Я парень, я должен хотеть целоваться, верно? — его голос сквозит напряжением и разочарованием. — Я чувствую себя плохим парнем. Как будто я всё порчу… все эти штуки с отношениями. Лукас останавливается. Он смотрит на Майка с выражением, в котором нет жалости, только глубокое недоумение. Он коротко и недоверчиво смеется и качает головой. — Майк. Да ладно, чувак. Ты же, типа, образцовый парень. Ты буквально эталон. Тебе не нужно беспокоиться о “бойфрендских штучках”, — он хлопает Майка по плечу, и на его лице расплывается улыбка. — Уиллу очень с тобой повезло. Мир переворачивается. Майк моргает. Весенний солнечный свет вдруг кажется слишком резким, слишком ярким. — Что? — выдыхает он, сконфуженный. Хмурится. — Я не говорю о Уилле, я про Эль! Улыбка Лукаса застывает. Она не исчезает, а лишь превращается в маску чистого, непонимающего шока. Его рука опускается с плеча Майка. Он смотрит в пустоту. Между ними повисает тишина, нарушаемая лишь отдаленным криком играющих на улице детей. — Майк, — медленно произносит Лукас, понижая голос до шепота. — Дружище. Я думал, ты пошутил. Насчет свиданий с Эль. Лекции в библиотеке. И… объяснения по поводу фильмов, — Майк просто смотрит в ответ, полный замешательства. — Зачем мне шутить про это? — Затем! — восклицает Лукас, вскидывая руки. Он делает шаг ближе, его голос становится резким, настойчивым шепотом. — Майк, вы с Уиллом вместе. Все это знают! Вы… всегда были вместе. Ты держишь его за руку, когда ему страшно! Ты позволяешь ему спать в твоей постели! Ты кормишь его своим пудингом! Ты споришь со своим отцом из-за него! Мы с Дастином… мы просто думали, что ты пошутил! Потому что даже Эль не в курсе, что ты с ней встречаешься! Эти слова поражают Майка, словно физический удар. Все знают. Всегда были вместе. Они встают на место рядом с его собственными законами — когда я падаю, Уилл рядом, всегда я и Уилл. Он думает о маме и ее правиле открытых дверей. Он думает о том, как Макс называла их, лежащих в сугробе, «милыми». Он думает об ухмылке Дастина, об искреннем, озадаченном вопросе Эль: «Твой парень?» Давление, заставляющее его поцеловать Эль, исчезает, уступая место колоссальному, сокрушительному грузу иного понимания. У него пересыхает во рту. Он пытается подобрать слова, но в голове у него экран ошибки. Все тихие, неизменные истины его существования — тихие перешептывания за столом во время D&D, случайные прикосновения, абсолютная важность присутствия Уилла — наконец, открываются ему. — О, — произносит он. — Ага, — фыркает Лукас. Они расходятся, но теперь прогулка не бесцельна. Его ноги, словно сами по себе, несут его мимо собственного дома, мимо дома Синклеров, по извилистой дороге, ведущей к небольшой, часто незаметной детской площадке, спрятанной за почтовым отделением. Эль здесь. Он не удивлен. Словно его подсознание уловило ее сигнал. Эль медленно качается на качелях, ее кроссовки слегка царапают грязь. Она видит, как он подходит, и останавливается, позволяя качелям мягко остановиться. Ее лицо спокойное, наблюдательное. Она всегда может понять, когда с ним что-то не так. — Майк, — говорит она. Не вопрос. Мягкое подтверждение. Он не садится на качели рядом с ней. — Мы не встречаемся, — говорит он, и видит на ее лице неприкрытое замешательство. — С тобой. Мы не встречаемся. Ноги Эль перестают колупать землю. Цепи качелей замирают. Она смотрит на него, глубоко, искренне растерянная. Ее голова наклоняется так, будто ей объясняют слово, которое ей непонятно. — Не встречаемся — ее утверждение звучит чуть вопросительно, как будто она не понимает, почему он вообще это спрашивает. — Нет, — говорит Майк, и это слово звучит одновременно пугающе и правдиво. — Мы… я думал, что мы встречаемся. Я… я всем говорил, что мы встречаемся. Но это… это не правда. Он беспомощно жестикулирует руками. Эль смотрит на свои руки, сложенные на коленях. Она обрабатывает информацию по-другому — не эмоциональными бурями, а фактами. — Ты мой друг, — заявляет она. — Да. — Ты друг Уилла. — Да. — Но вы с Уиллом… вы также больше, чем друзья, — лицо Эль выражает понимание. Она познала мир благодаря его объяснениям, и теперь применяет ту же логику. — Ты принадлежишь Уиллу, — просто говорит она. — А Уилл принадлежит тебе, — это её окончательный анализ данных. У Майка в горле комок. Он кивает, не в силах говорить. Эл встаёт с качелей. Она делает шаг к нему, и на секунду ему кажется, что она вот-вот обнимет его. Но она просто смотрит на него, её большие глаза видят всё. Ничего не меняется. В этом вся суть. Тем вечером Уилл находится в комнате у Майка. Дверь, как всегда, приоткрыта. Они распластаны по кровати, между ними лежит общий комикс. Уилл лежит на спине, глядя на светящиеся в темноте звёзды на потолке. Майк лежит на боку, подперев голову рукой, и пальцем обводит узор на одеяле. — Итак, — говорит Майк низким, гулким голосом в тихой комнате. — Мы с Эль. Мы никогда по-настоящему не встречались. Это было… недоразумение. Шутка, наверное. Уилл поворачивает голову на подушке. Его глаза широко раскрыты, он ищет взглядом лицо Майка. Он не выглядит удивлённым. — О, — шепчет он. — Да. “О”, — палец Майка замирает. Он опускает голову на подушку рядом с Уиллом, так, что они оказываются плечом к плечу, вместе глядя на пластиковый космос. Вдыхает запах Уилла и шепчет: — Так гораздо лучше. И это действительно так. Истина оседает между ними не как нечто новое, наоборот. Общая подушка, синхронность их дыхания, то, как мизинец Майка находит и обхватывает мизинец Уилла там, где лежат их руки на кровати между ними, привычно и знакомо. Майк все так же покупает любимую газировку Уилла, когда идёт в магазин. Уилл подгибает манжету рукава Майка, когда она выворачивается не в ту сторону. Они делают домашнее задание за кухонным столом Байерсов, их лодыжки переплетены под ним. Майк засыпает на диване Уилла во время просмотра фильма, и Уилл берет одеяло и накрывает им обоих, позволяя голове Майка тяжело лежать у него на плече. В дождливую летнюю субботу в подвале Майка партия вовлекается в жестокую, многочасовую настольную игру. Напряжение зашкаливает. Союзы рушатся. Кубики прокляты. Майк, командующий осажденными советскими войсками, зажат в пучине. Уилл, как представитель Соединенного Королевства, имеет флот, готовый к маневру, который мог бы спасти западный фронт Майка. Но Уилл колеблется, просчитывает разные варианты, нахмурив брови от сосредоточенности, обдумывая ситуацию на тихоокеанском театре военных действий. — Уилл, ну же, — стонет Майк, проводя рукой по и без того растрёпанным волосам. — Просто переведи корабли на Балтику. Это единственный выход! — Я думаю, — бормочет Уилл, вместо этого перемещая одну пехотную фигуру в Индию. — О чём тут думать? Он меня разгромит на следующем ходу! — разочарование Майка, накопившееся после череды поражений и общего напряжения, выплескивается наружу. Он срывается, голос его резче, чем он хотел. — Просто сделай это уже, Уилл, не будь таким трусом! Эль, наблюдающая за игрой с отстраненным интересом с дивана, переводит взгляд с обиженного выражения лица Уилла на раздраженное лицо Майка. Ее голос прорезает тишину, спокойный и абсолютно авторитетный, лишенный злобы, но полный неопровержимых фактов. — Так не говорят со своим парнем, — заявление повисает в воздухе, безупречное и недвусмысленное. Макс тут же фыркает от смеха, резкого и взрывного. — Да, Уилер, — ухмыляется она, указывая на него пальцем. — Так нельзя, перечитай правила! Голова Майка резко поворачивается. Его лицо вспыхивает, багровый поток, пылающий от воротника до линии волос. Он смотрит на Уилла, который смотрит на него в ответ, его щеки приобретают глубокий, смущенный розовый цвет. Их взгляды встречаются на обширной карте мнимой войны, и реальный мир сужается до этой единственной, пылающей точки соприкосновения. Отрицание не приходит. Неловкое исправление, заикание «мы друзья, мы просто друзья» — оно умирает, не успев родиться. Это была бы ложь, противоречащая законам его собственной вселенной. Его гнев испаряется. Всё, что он ощущает — это жгучая волна стыда. Он смотрит только на Уилла, его голос понижается, теряет всю остроту, становится нежным: — Прости, — шепчет он. Майк не отводит взгляд от Уилла, пока тот не улыбается ему в ответ и не кивает, отчего румянец на его щеках смягчается, становясь теплее. Майк улыбается в ответ, молча и наедине, прежде чем вернуться к игре. Его нога находит ногу Уилла под столом и прислоняется, оставаясь рядом. На следующий день Майк появляется у дома Уилла. Он не стучит в дверь, он просто входит, быстро кричит: «Это я!» в общей пустоте гостиной и следует в знакомую комнату. Он видит Уилла, стоящего перед холстом, залитого пыльным золотистым светом, проникающим через высокое окно. В воздухе пахнет скипидаром и деревом. Уилл не оборачивается, лишь слегка кивает головой в приветствие, когда дверь со скрипом открывается. Он полностью погружен в работу, кисть движется осторожными, размеренными мазками. Майк ничего не говорит, заваливается на кровать, берет комикс с тумбочки у кровати и начинает читать. Единственные звуки — это мягкое шелестение кисти Уилла, шорох страниц Майка и отдаленный шум улицы. Тишина не пуста. Она густая и уютная, живая, сотканная из лет совместного, безмолвного времяпрепровождения. Проходит час. Свет, заливающий комнату, меняется, становясь теплым янтарным. Уилл наконец ставит кисть в банку. Он потягивается, его спина тихонько хрустит, и он проводит рукой, испачканной краской, по волосам. Он не смотрит на Майка, пересекая небольшое пространство. Он просто опускается на кровать рядом с ним, из его губ вырывается вздох, и он тяжело и доверчиво кладет голову на плечо Майка. Майк не колеблется. Он поднимает руку и обнимает Уилла за плечи, притягивая его ближе, пока Уилл не прижимается к нему всем свои телом. Майк прижимается щекой к макушке Уилла. Осенью, когда по Хоукинсу проносится резкий ветер, Уилл дрожит по дороге домой из школы, крепко скрестив руки на груди. Майк, посреди объяснения химического уравнения, не прерывает свою тираду. Он просто расстегивает свою поношенную серую толстовку, снимает ее и накидывает на плечи Уилла, на мгновение останавливаясь, чтобы поправить воротник, прежде чем засунуть руки в карманы джинсов и продолжить рассказ, будто он просто поправил шнурки. Уилл, окутанный знакомым, успокаивающим запахом Майка и его детства, сует руки в рукава, все еще хранящие его тепло. Он не говорит спасибо. Он просто слушает химический монолог, а на его губах играет легкая, таинственная улыбка. На пятнадцатый день рождения Уилла они не закатывают грандиозной вечеринки. Компания собирается за пиццей и провальной попыткой Джойс испечь торт. Подарок Майка — простая кассета без этикетки. Позже, в укромном уголке комнаты Уилла, под приглушенный гул голосов друзей снизу, Уилл вставляет ее в проигрыватель. Это не микстейп с их обычными песнями или саундтреками. Плейлист начинается со знакомых, успокаивающих аккордов из «Бесконечной истории». Но затем музыка перетекает в нечто более мягкое: «Love My Way» The Psychedelic Furs, затем «Nightswimming» R.E.M., и, наконец, когда сторона кассеты подходит к концу — пронзительная, мучительная уязвимость «Please, Please, Please, Let Me Get What I Want» The Smiths. Уилл сидит на кровати, поджав колени, и смотрит на вращение катушки. Он не плачет, но его дыхание прерывисто. Майк, сидящий рядом с ним плечом к плечу, пристально смотрит в пол, его уши пылают. Он ничего не говорит. Ему и не нужно. Музыка говорит всё за него, и Уилл слышит каждое слово. Их жизнь еще сильнее сливается воедино. В доме Байерсов Джойс кричит: «Ужин готов, мои мальчики!» — и это становится неопровержимым фактом. Ящик в комоде Уилла, когда-то заполненный запасными носками, постепенно уступает место вещам Майка: футболкам, спортивным штанам, запасному белью. Его зубная щетка в ванной становится постоянным атрибутом. Это практичность, рожденная из бесконечных ночевок. У Майка здесь есть свое место, он пускает корни. Хоппер, угрюмый и наблюдательный за чашкой кофе по утрам, просто кивает Майку и молча пододвигает ему тарелку с омлетом. Учеба превращается в ритуал. Учебники по биологии и исторические заметки расстилаются на кровати. Они сидят, обсуждая причины Первой мировой или подписывая схемы клеток. С наступлением ночи они сползают к изголовью, прижимаясь плечами. Один зевает, и их головы наклоняются друг к другу. Подушка становится общей. Однажды ночью Майк, полусонный над Версальским договором, просто сползает на бок, положив голову на грудь Уилла. Дыхание Уилла замирает, а затем выравнивается. Он осторожно вынимает учебник из расслабленной руки Майка, откладывает его и кладет свою голову рядом, обняв его за плечи. Они просыпаются на рассвете, все еще одетые, переплетенные, как лианы, с блокнотами, смятыми под ними. Никто не произносит ни слова. Но они повторяют этот сценарий это снова и снова. Прикосновения становятся их языком. Рука на пояснице, направляющая другого в школьной толчее. Пальцы, сплетающиеся под обеденным столом. Как Майк рассеянно перебирает волосы на затылке Уилла, когда они смотрят телевизор, а Уилл прижимается к его прикосновению, как лепестки цветка льнут к лучам солнца. И вот этот язык находит новые слова. Уилл по-прежнему кладет голову на плечо Майка во время просмотра фильмов. Но теперь Майк иногда поворачивает голову и погружает лицо в его волосы, оставляя там легкий, почти невесомый поцелуй. Это естественно, как дыхание. Остальные даже не моргают. Макс может пихнуть Майка ногой и буркнуть: «Эй, ты загораживаешь экран», — но сам жест для них так же обычен, как его рука на спинке дивана. Майк по-прежнему яростно спорит с Уиллом о тактике в D&D. Но теперь, когда Уилл разбивает его аргументы безупречной логикой, Майк не смущается. Он просто широко улыбается, толкает Уилла плечом и говорит: «Ладно, ты прав. Как всегда». Оно происходит во вторник. Комната Майка залита бледным послеобеденным светом, что просачивается сквозь окно, и пыль танцует в золотых лучах. На полу разбросаны учебники и листы бумаги, они готовятся к контрольной по геометрии. Но Майк уже двадцать минут не слышит ни слова. Уилл сидит, скрестив ноги, его спина прислонена к дивану. Он терпеливо чертит на листе в клетку, объясняя задачу с равнобедренным треугольником. — Видишь, если основание здесь, а углы при нем равны, то высота будет медианой и биссектрисой, — говорит он, голос спокойный, методичный, тот самый, что всегда мог утихомирить любую бурю в голове Майка. Но Майк не смотрит на треугольник. Он наблюдает за Уиллом. За тем, как карандаш послушно выводит четкие линии под его пальцами. За тем, как его брови сдвигаются в легком усилии концентрации, образуя едва заметную вертикальную складку у переносицы. За тем, как его губы, чуть приоткрытые, шепчут термины — «основание», «высота», «равнобедренный». Солнечный луч цепляется за прядь волос на его виске, окрашивая ее в теплый медный оттенок. И в Майке возникает не порыв, не вспышка, а тихое, бесповоротное знание. Оно приходит не сверху, а снизу, из самой глубины, где покоятся все его фундаментальные истины: когда я падаю, Уилл рядом. Всегда я и Уилл. Солнце встает на востоке. Это ощущение — простая, непреложная необходимость. Следующий логический шаг. Не прыжок в неизвестность, а мягкий, уверенный шаг на знакомую, давно протоптанную тропу, которая просто вела чуть дальше, чем он раньше заглядывал. Он перестает слушать. Звук растворяется в тихом гуле вселенной, которая наконец-то сложилась в идеальную, завершенную картинку. Он протягивает руку и осторожно берет карандаш из пальцев Уилла, перехватывая его посередине, где еще сохраняется тепло его кожи. Уилл замолкает. Он поднимает глаза, и в них нет досады, только мягкий вопрос. Карие глаза, такие знакомые, такие глубокие, в которых Майк всегда мог прочитать все, что угодно, — и сейчас он читает в них тихое ожидание. Ожидание, которое длилось не минуты, а годы. Майк ничего не говорит. Слова здесь были бы лишним шумом, нарушением священной тишины их общего мира. Он просто медленно наклоняется. Медленно, чтобы дать Уиллу вечность на то, чтобы отстраниться, отвернуться, остановить его. Но Уилл не двигается. Его глаза сначала расширяются, отражая приближающееся лицо Майка, а потом смягчаются. Длинные ресницы опускаются, закрываясь, как будто он принимает что-то долгожданное и очень хрупкое. Их губы встречаются. Это не поцелуй из фильма. Не страстный, не драматичный. Просто касание, длится всего несколько секунд. Но в этих секундах — вся история. Это не взрыв новой звезды, ощущение такое знакомое, такое правильное, что у Майка перехватывает дыхание не от новизны, а от осознания: так вот как это должно было быть всегда. Они отстраняются всего на сантиметр, их дыхание смешивается в теплом пространстве между ними. Щеки Уилла розовеют, как персиковый рассвет. Уши Майка пылают, и он чувствует этот жар во всем теле. Тишина не неловкая. Она густая, сладкая, наполненная смыслом, как воздух после долгожданного дождя. Они просто смотрят друг на друга. Майк видит, как в уголках глаз Уилла собираются крошечные морщинки от сдерживаемой улыбки. Майк шепчет, его голос хриплый от переполняющих чувств, которые он даже не пытается назвать: — Так… это теперь то, что мы делаем? И тогда улыбка расцветает на лице Уилла. Не смущенная, не сдержанная, а широкая, лучезарная, наполняющая светом всю комнату. — Да, — выдыхает Уилл, и в его голосе звучат смех и облегчение. — Думаю, так и есть. Майк кивает, совершенно серьезно, чувствует, как собственные губы растягиваются в такой же яркой, дурацкой улыбке. Потом его взгляд падает на забытый учебник, на начертанный равнобедренный треугольник. Он хмурится, уже возвращаясь в привычную колею, но теперь эта колея сияет новым светом. — Ладно, — говорит он, указывая пальцем на злосчастный треугольник. — Но это все равно не имеет смысла. Объясни еще раз. С самого начала. Уилл смеется. Это звук чистого, безудержного счастья, который звенит в подвале, как колокольчик. Он поднимает карандаш, который Майк все еще держит в ослабевших пальцах, и его рука накрывает руку Майка, сплетая их пальцы. Он прижимает эту сплетенную ладонь к странице с задачей, поверх начерченных линий, как будто закрепляя новый факт поверх старого. — Хорошо, — говорит Уилл, и его голос сверкает от счастья. — С самого начала.