Странно

— Вам не кажется, что иметь у себя в башне картину со своим злейшим врагом на ней — крайне странно? Брушиста всегда двигалась незаметно. Как дым или туман, тихо проскальзывала в помещение, едва волоча хвост-кисточку по полу словно нарочно оставляя след везде, где она проходила. Всегда говорила будто прирывистым шелестом с придыханим словно от переизбытка эмоций, которые она ещё не успела излить в свои произведения. Её прикосновения казались дуновением прохладного осеннего ветерка, коего ни один из обитателей садика никогда на себе не ощущал — да и скорее всего, не ощутит. В этом был её шарм. Невидимая, незаметная, наблюдающая за всем без исключения происходящем в королевстве (а позже и в Ситингеоне). Будто львица, муравьедица элегантно ступала через порог помещения, неизменно сложив руки за спиной… В этом они с Серенгионом как раз похожи. Одно хладнокровие, один острый анализирующий взгляд на коже второго, одна и та же чёртова поза. Два гения на перекрёстке жизней, по воле судьбы (или собственных пытливых умов) решившие работать вместе. Хирург усмехнулся на подобное замечание. Едва, уголком рта. Как он привык это делать, когда нервничает или сдерживает подступающий к горлу ответный едкий комментарий. Или может ему действительно смешно, кто же разберёт тёмную душёнку того, кто сам привык разбирать других на части. Он отвернулся корпусом от стены, на которой до этого долгое время созерцал небезизвестную картину самой Брушисты «двойная жизнь». — Ты так думаешь? Почему-то я не слышал подобных замечаний, когда давал указ нарисовать её. Муравьедица позволила себе ответный аристократичный, как и всегда, смешок, тут же возвращая лицо в прежнее уважительно-снисходительно выражение. — Прошу меня простить. Написать а не нарисовать, в первую очередь — она даже слегка скривилась, будто в сторону её творений это было величайшее оскорбление — это же не те каракули, которые люди считают приемлимыми в достаточной степени, дабы калякать на каждой свободной стене в этом учреждении… — Ближе к делу, дорогуша — Серенгион фыркнул, складывая верхнюю пару рук на груди, а нижнюю упирая в бока. Он не любил пустых разговоров, в отличие от самой Брушисты. Хирург в глубине души так-то тоже был тем ещё болтуном, если кто-то вдруг был заинтересован в его работе, и при этом не мешал непосредственно её процессу — или тебе заняться нечем? Муравьедица пожала плечами, миролюбиво прикрывая глаза в дружелюбном жесте. — Можно и так сказать. Просто, чем дальше, там чаще я замечаю как вы стоите на этом самом месте и глаз не можете отвести от этой конкретной моей работы — Брушиста подошла ближе, бережно огибая тонким пальцем позолоченную раму — не буду отрицать: возможно, вам нравятся мои творения, а я просто-напросто всегда захожу в неудачный момент, именно тогда когда вы наслаждаетесь этой конкретной… Муравьедица бросила саркастичный взгляд в сторону Серенгиона. Он, задумчиво стянув губы в уголок лица снова занимался созерцанием полотна, циклично почёсывая шею. Это едва ли заметно, но его глаза неспеша ползают по чужому силуэту, глядящему на него отчасти из мира фантазии автора. Пожалуй, зубы у Дададу в жизни совсем не такие белые. Да и инструменты у хирурга давно так не сверкали. Но улыбки… Брушиста застала те времена, когда они ещё были вместе. Неспешно перекочёвывали из операционной и изолятора на четвёртый этаж, перешёптывались о плане побега вдвоём, пересказывая другим только самое важное. Стыдно вспомнить — вежливо посмеивались на шутками Биттергигла, дружески толкались под рёбра, при входе за ворота махали Китти и откровенно потешались над учёными, что сбросили их на нижние этажи как мусор, а минус на минус даёт плюс. Были времена… Были времена, когда они вот также как на картине улыбались. С триумфом и уже чувствующемся на самом кончике языка вкусом предвкушаемой победы и побега из этого Сада Пыток. Хирург помнил всё это. Будто на внутренней части его черепа отпечаталось чужое решительно-добродушное лицо, расплывающаяся в улыбке пасть и каждое чёртово невольное прикосновение. Дададу был — как любой хороший лидер пышущий харизмой — экспрессивным. Не как какой-нибудь шут, скачущий из стороны в сторону от перевозбуждения и размахивающий руками как полоумный. Его эмоции и мысли отпечатывались в каждом слове, что он глубоко промурликивал, в каждом невольном прикосновении. «Он точно делает это специально — рассуждал Серенгион, бросая очередной мимолётный взгляд на друга, что-то пылко объясняющего нынешней публике и приобняв его, Серенгиона, за талию где-то между нижней и верхней парой рук — он не может каждый раз метить загребущими ручонками именно туда, куда не стоило бы…» Хирург определённо мысленно уже раз двести оттолкнул пиявку в сторону, да посильнее, чтоб руки не распускал, и не заставлял его вымучивать спокойное выражение лица, пока голова накаливается до температуры плавления рамок пристойного. Очередная попытка не смутиться — провалена. И так всегда: Дададу — говорит, Серенгион — терпит, остальные — слушают. А Брушиста наблюдает, не отрывая взгляда. В чёрных глазах отражается пышущее в душе пламя, догадки и невидимая усмешка. Она-то всё знает, кому как не ей моментально анализировать всё творящееся вокруг и быстро делать выводы, не фильтруя на пристойное и непристойное — странное и обычное. Это всегда было несомненным плюсом — для неё нету рамок. Она всё видит так, как есть, без всякого осуждения. Расскажи ей все свои проблемы — она нарисует из них картину. Не рассказывай — она всё увидит сама и всё равно нарисует, ведь для неё это самое главное. Когда всё рухнуло она превратилась в ветер. Ветер, разгуливающий по этажам и сметающий мелкий мусор к ногам героев истории и становясь героями её картин и сюжетов. Вездесущий и незримый ветер или туман, неслышный шёпот и неразборчивые силуэты — тень всего происходящего, а не часть этого. Серенгион горько усмехнулся, отводя взгляд от картины на помощницу и потирая переносицу. — Я в последнее время сам не свой. Много размышляю… — он говорит именно это, подбирая слова дабы избежать углубления темы. Он молчит о своих переживаниях, о ноющем недоброй прохладой телом, будто скучающим по родным прикосновениям. И художница также молчит, огибая взглядом собственную картину. Она вздыхает, также пряча в уголках губ невесёлую улыбку. Вздыхает. — Хотите я напишу ещё одну? Сможете повесить у себя прямо в кабинете, а не прибедняться и стоять посреди коридора. Хирург оборачивается на неё, резче чем хотел, не скрывая того, как заблестели у него глаза. Он берёт себя в руки, но в выражении лица всё же остаётся нечто, даже неестественно тёплое. — Да, пожалуйста.