Электроведьма

Ведьма жила в маленьком, крытом старой черепицей домике у самых скал. У нее не было ни внуков, ни детей, ни мужа, только одноглазый серый кот, наводивший ужас на всех живых существ — от лесных птиц до мальчишек. Она ходила в горы и летом, и зимой, иногда с корзинкой для грибов и трав, а иногда — с огромным рюкзаком и ледорубом. На вид ей было лет триста — из-за сильного загара, морщин и распущенных волос, будто пересыпанных мукой. Ведьма преподавала географию в средней школе, и каждый раз, когда Томас встречал ее в коридоре, казалось, что светло-серые глаза просвечивают учеников насквозь. — Распустила космы! — сердито сказала бабушка, когда Ведьма, в джинсах, красном свитере и жилетке с карманами прошла мимо нее в сырной лавке. — Седая совсем, а все думает молоденькая! — Да она всегда такая была, — дед откашлялся. — А мамашка ее, помню, была блондинка из тех самых… — Мы подарки не забыли? Проверьте! Бабушка дернула плечом и решительно двинулась к прилавку. Дед для порядка заглянул в сумку, где лежали вышитые салфетки и баночка с вареньем из цветков шиповника — бабушка обожала варить странное и дарить своим подругам. Томас же скользнул поближе к сырам. Ведьма покупала сыр для фондю. Интересно, подумал Томас, в чем она плавит сыр? В медном котелке? — Томас, привет! — мелодичный ведьминский голос чуть не заставил его подпрыгнуть от неожиданности. — Придешь сегодня на игру? — Добрый день, фрау Штайнмайер. А разве не профессор Хубер проводит… По субботам в школе собирались любители настольных игр под предводительством, как выражался дедушка, учителя физики. Томас частенько приходил, но именно сегодня, наверное, просидит до самого вечера у бабушкиной подруги среди вязаных салфеток и плешивых от старости болонок. — Сегодня он не сможет, так что веду я. Приходи! А, Генрих! Ведьма помахала дедушке. — Добрый день, Ева. Как здоровье? Как ученики? — Твоими молитвами. Заходи завтра на фондю. — Наверное, — дедушка покосился туда, где бабушка расплачивалась за сыр с большими дырками, который, кроме нее, никто не любил, — откажусь. Но спасибо. — Ладно. Тебя жду в половине четвертого! Ведьма подмигнула Томасу и пошла к двери, по пути что-то сказала бабушке, отчего та снова недовольно фыркнула. — Можно будет уйти в три от тети Маргарет? — спросил Томас, и дед пообещал отпустить.

***

На игру в этот раз пришло меньше людей, чем обычно. Всего шестеро. Может быть, их отпугнуло отсутствие привычного ведущего, а может — холодный ноябрьский дождь, зарядивший после обеда. Вместо обычных лампочек зажгли фонарики, похожие на свечи. Ведьма, то есть, фрау Штайнмайер, и Биргит, глава клуба настолок, сделали травяной чай и всем раздали по два печенья с тягучим сливовым джемом. Маленький школьный класс стал уютнее, чем гостиная тетушки Маргарет, пускай и без вышитых подушек и чашек с золотыми завитками. Они играли в монополию. Томас был банкиром, ему нравилось считать игрушечные купюры, и хотя улицами и домами не повезло, он не расстроился. Зато Биргит быстро собрала два комбо и отчаянно торговалась с мальчиком из выпускного класса, чтобы собрать третье. Даже встала со стула и нависла над беднягой. Ее светлые короткие волосы растрепались, а щеки стали красными как Ведьмин свитер. В какой-то момент Томас отвлекся на качающиеся ветки за окном и перестал слушать, о чем спорят за столом, и вдруг… Что-то тяжелое упало. Томас повернулся на звук и увидел, что Биргит упала на колени, хватаясь за грудь. Через секунду кто-то убежал по коридору, а Биргит из красной стала белой и повалилась на пол окончательно. Ведьма наклонилась к ней. Потрогала шею. Стала сама бледная, как смерть. — Свен, — она толкнула оцепеневшего старшеклассника, — помогай… — Что делать? — Помоги ее положить… ровно. Все, считай. Томас ничего не понимал. Девчонки бегали по школе, сказали, что позвонили в больницу, в скорую, что побегут встречать. Ведьма, стоя на коленях около Биргит, быстро-быстро нажимала ей на грудь, Свен что-то считал, а иногда Ведьма наклонялась и делала несколько вдохов Биргит в рот. — Черт. Черт! — Она умрет? — спросил Свен. — Нет! — тряхнула волосами Ведьма, и Томасу показалось, что между седых прядей заискрились маленькие голубые молнии. — Нет, мы не допустим этого. Отойди. Не смотрите. Она расстегнула молнию на синей кофте Биргит и подняла белую футболку под ней. Загорелые руки с выступающими венами легли на белую кожу — Томасу бросился в глаза этот резкий контраст, и он почти упустил момент, когда тело Биргит немного тряхнуло. И еще раз. Затем Ведьма сделала несколько нажатий и два выдоха в рот. — Заработало, — шепнула она и похлопала Биргит по щеке, — эй. Давай, открывай глаза. До ушей Томаса донесся рваный вздох, кашель. Потом Биргит на полу пошевелила пальцами и моргнула. «Я думала умираю», — сказала она. — Не в этот раз. Сейчас поедешь в больницу. Лежи смирно… черт! Ведьма теперь дышала так, словно сама чуть не померла. — Скорая приехала! — девчонки вернулись вместе с врачом в синей форме и куртке поверх. — Вот! — Биргит Шмидт, пятнадцать лет. Что-то вроде аритмии, была остановка сердца. Мне нужно ехать с вами? Врач опустился рядом и пощупал шею Биргит. — Вы учитель? Да, лучше будет вам поехать. — Дети! Приберите класс, хорошо? Свен, вымой чашки, пожалуйста. — Да, фрау Штайнмайер, — хором ответили девочки и Свен. И только Томас все не мог найти собственный голос. Он стоял на месте, смотрел, как Биргит садится на носилки, а медики подхватывают их и уносят, девчонки начинают убирать игру, Свет собирает посуду. Все двигались словно маленькие фигурки в анимированном ролике. И только когда Ведьма подошла к нему и положила руку на плечо, словно вспомнил, как дышать. — Идем, — сказала она, — идем со мной. — В больницу? — Да. Оттуда позвоню Генриху, чтобы тебя забрал. В приемном отделении Томасу измерили давление, температуру и сказали сегодня лечь спать пораньше. Затем кто-то принес стакан горячего сладкого чая, а затем он уснул. Проснулся от дедушкиного голоса. Оказалось, что его голова лежала на коленях Ведьмы, а ее жилетка — накрывала его ноги, что стулья в приемном отделении — оранжевые, а на полу лежит плитка с яркими голубыми и красными крапинками. — Немного перенервничал, — сказала Ведьма. — Выспится и завтра будет в порядке. — Понятно. Ну, пошли домой, там бабушка гренки с сыром делает. Ева… пока! — Аривидерчи, Генрих. Дедушка улыбнулся в усы, и пока они шли домой, был особенно молчаливым и задумчивым.

***

Ночью Томасу снилась Ведьма в пустом школьном классе. Она держала глобус как магический шар, и океаны на нем мерцали зловещими белыми огнями. Ее тощий кот с горящими глазами прыгнул с парты, острые стальные кости нацелились в лицо! Сон развеялся. Луна светила прямо в окно комнаты, рисовала на полу дрожащие серебристые прямоугольники. Задернутые шторы не помогли снова уснуть, и в пять утра Томас спустился на кухню. Дедушка сидел за обеденным столом и листал большой старый альбом — зеленоватые картонные страницы с черно-белыми фотографиями. Перед ним стояли две пустых кофейных чашечки, на плите поблескивала медными боками джезва, и по всему дому расплывался замечательный кофейный запах. Аромат утра. — Полнолуние, — сказал дедушка, будто извиняясь, — не спится. Вот… Он прикрыл альбом — на обложке была незнакомая Томасу эмблема. — … университет наш. Смотрю, какие мы были молодые. Внутри-то кажется, ты все такой же… — Можно мне тоже завтрак? — Порежь-ка хлеб, дружочек, а я кофе сварю. Через десять минут они сели за стол, на котором стояли джем, масло, вареные яйца и тарелка с хлебом и ветчиной. Дедушка налил Томасу капельку кофе в горячее молоко и украсил взбитыми сливками, как всегда по воскресеньям. Интересно, Биргит отпустили из больницы или она там будет завтракать? А фрау Штайнмайер сделает фондю сегодня? Томас жевал бутерброд, а мысли его крутились вокруг незавершенной игры, смуглых рук на белой коже, пестрой плитки в больничном холле. — Деда, — позвал он, — а почему фрау Штайнмайер называют Ведьмой? — Ведьмой? Нехорошо так про учителей говорить. Съешь яйцо, кому варил? Яйцо оказалось недоваренным, но Томас зажевал его кусочком сладкой булки, а затем попробовал спросить снова: — Деда? Можно фотографии посмотреть? Дедушка вздохнул и посмотрел на другой край стола, где теперь лежал старый альбом. — Смотри. Что ты там высмотришь? Ну давай, узнаешь меня молодого? — Этот! Томас уверенно показал на гитариста в узких брюках и расстегнутой пестрой рубашке. Не угадал. Его дедушка оказался скромно одетым студентом, почти всегда на заднем плане. И везде рядом с ним была Ева Штайнмайер. На старых фото ее волосы казались темнее, а лицо светлее. Только на кадрах, где они с дедушкой стоят рядом на горной вершине, оба выглядели черными, словно африканцы. — Это мы на Килиманджаро. Помнишь, вы с мамой на сафари были? — Правда? — вытаращился Томас. — На той горе на самом верху? На минутку он отвлекся, размышляя, какое путешествие мама придумает в этом году. Она работала в далеких азиатских странах загадочным «консультантом по автоматизации производства», и виделись они нечасто. На Рождество и Пасху мама проводила по неделе в швейцарском городке, где жили бабушка с дедушкой, а летом они вдвоем летели в большой отпуск. Так их семья жила почти десять лет, и Томас, которому в этом году исполнилось одиннадцать, давно привык. — На вершине, конечно. Всю ночь шли. Каждый раз на штурме думаешь «больше никогда», а потом все равно тянет. А это видишь, приятели наши концерт давали. Дедушка рассмеялся и показал на фотографию, где он стоял около ударной установки, а Ева делала вид, что бьет гитариста барабанными палочками по голове. Ее короткое платье в крупные черные кружочки и бант в волосах казались совершенном кукольными. — Красивая! — сказал Томас, хотя не собирался. — А сейчас? — подмигнул дедушка. — Ну она не такая, как другие учителя. И смотрит, будто просвечивает. И вчера я видел… Что он видел? Ведьма делала Биргит массаж сердца. Он видел уже такое, подсмотрел в бабушкином сериале. Ничего особенного вроде бы, но он отчетливо помнил, как дернулось безжизненное тело. Будто ударили током. — Да тебе показалось, наверное. Перепугался за девочку? Я бы и сам испугался, — дедушка захлопнул альбом и потянулся. — Не вздремнуть ли нам еще часок? Дедушка пошел наверх, а Томас снова открыл альбом. Тяжелые картонные страницы пахли табаком и старыми духами. Ничего интересного, только незнакомые лица молодых людей, которые теперь сами бабушки и дедушки. Ведьма выделялась широкой улыбкой и пронзительным взглядом — даже с крошечного бумажного прямоугольника светлые глаза с загорелого лица смотрели прямо в душу через время и пространство. Томас пролистал до конца, а на последнем развороте нашел приклеенный к обложке конверт. Внутри лежали две карточки. На одной дедушка и Ева целовались, как целуются парочки в кино. На другой они, оба в черном, стояли среди печальных людей на кладбище. Ева держала букет, а дедушка поддерживал ее под руку.

***

— Томас, фрау Росси просила тебя зайти, — сказала учительница немецкого, когда уроки закончились. — Помнишь, где ее кабинет? — Да, — неловко кивнул Томас, — до свидания, фрау Мюллер! Фрау, а на самом деле синьора Росси — школьный психолог, а значит, будет спрашивать про субботу. Томас нехотя поплелся на второй этаж. Из-за доклада по истории, который он делал вместе с одноклассницей Сабриной, и теста по немецкому, он успел позабыть о Биргит и Ведьме. Сидя в мягком синем кресле он рассказал все, что вспомнил. Фрау Росси размеренно кивала, говорила про какой-то короткий интервал, из-за чего Биргит нужно будет поставить специальный приборчик прямо в сердце. В самом конце, когда Томас устал и почти не слушал, она спросила: — Последний вопросик, хорошо? Когда фрау Штайнмайер делала массаж сердца, ты не заметил ничего… странного? Отчего-то в этот момент ее голос изменился. Из мягкого и уверенного стал ломким. Такой голос бывает у Сабрины, когда она не сделала домашнее задание, но пытается ответить на вопрос учителя. — Нет, — сказал Томас. — Просто было немного страшно. Фрау Росси заверила, что все в порядке, и он всегда может поговорить с ней о любых беспокоящих его вещах. Дома оказалось, что бабушка уехала в Вену, чтобы пойти в Оперу на день рождения сестры. «Она же предупреждала, забыл?» Дедушка потрепал Томаса по голове, а тот прикусил щеку. Почему у него нет ни брата, ни сестры, и на его день рождения мама не приезжает, чтобы сходить с ним в кино или еще куда-нибудь? Вместо того, чтобы плакать, Томас рассказал про разговор с психологом. Сначала дедушка ругался, затем улыбался, в конце схватился за голову и велел срочно одеваться на улицу. — Куда мы идем? Можно было не спрашивать. По узким переулкам мимо супермаркета, библиотеки и старых деревянных домиков они почти бежали в сторону гор. — Генрих? — Ведьма в фартуке и с забранными в пучок волосами была больше похожа на бабушку, чем на себя обычную. — Томас, привет. Что-то случилось? — Опять ты выпендрилась! Дедушка выдохнул шумно, снял куртку и тяжело опустился на единственный стул в прихожей. — Запарился весь. Бежал! — Мог и не бежать, уже ведь выпендрилась, обратно не отмотать. — И что думаешь делать? Томас ничего не понимал, но тоже снял куртку, разулся и спросил, где помыть руки. Ведьма проводила его в ванную — в темно-синей плитке с медным смесителем над старой раковиной, ванной на высоких гнутых ножках, полками, уставленными баночками из старого толстого стекла, совершенно ведьминскую. Она дала маленькое полотенце с вышитыми иероглифами и пригладила растрепавшиеся на ветру волосы Томаса. — Я сказал им, что ничего странного не заметил, — шепнул Томас. — А ты заметил? Идем, скажем Генриху, чтобы тоже вымыл руки. — Не знаю… вроде и нет, а вроде да… В полутемном коридоре казалось, что серые глаза светятся. — Это? Она вытянула два указательных пальца, и между ними проскочила маленькая, но совершенно настоящая молния. — Вот кто тебя просил? — дедушка стоял у Ведьмы за спиной и качал головой, явно раздосадованный. — Ева! Сколько лет одно и то же! — Он все видел. Да, малыш? Все понял, но не смог выразить словами. Ладно. Если Свен ошалел достаточно, чтобы не запомнить ничего, то все будет в порядке. — Вы правда ведьма? — Правда. Будешь картофельный салат? Томас не любил картофельный салат, но был очень голодным и проглотил его и куриный шницель, и несколько кусочков поджаренного хлеба в придачу. Вместо травяного чая Ведьма заварила черный, такой же крепкий, как делают турки в Стамбуле, и Томас тоже выпил стаканчик с парой кубиков сахара. После ужина, пока взрослые убирали со стола, он устроился в кресле и почти заснул в тепле от настоящего камина, но услышал, как Ведьма говорит дедушке: — Надо рассказать! Он наблюдательный, чуткий ребенок. Лучше пусть знает, чем придумает себе неизвестно что. — Ева-Ева… Амелии мы не рассказывали. — Она была другой и выросла такой же, как я в молодости. А мальчик весь в тебя. Амелия — это мама, а Томас на самом деле похож на своего родного отца, который с ними никогда не жил, чем на деда. От отца у него темные волосы и чуть смуглая кожа. И о чем рассказать? Что-то важное про Ведьму? — О чем рассказать? — спросил он, приоткрывая слипающиеся глаза. — О девочке, которая давно выросла, и почти настоящей магии. Только это длинная и не всегда приятная история, малыш. Будешь слушать? Рот сам растянулся от зевания. Ведьма рассмеялась, дедушка тоже улыбнулся. Томас нахмурился. Захотелось надуться и отказаться, но если бабушка больше не пустит сюда в гости, он не узнает про магию, а в том, что именно благодаря магии ожила Биргит, сомнений у него не осталось.

***

— Где они? Грета! Куда они делись? Хавва проснулась от громкого, перепуганного голоса мужчины, которого она называла «доктором». — Они спят, сейчас час ночи, — ответила фрау Гесс очень тихо. — Почему ты кричишь? — Где спят? Лаборатория пуста! В коридоре раздались шаги, и за секунду до того, как дверь с тихим скрипом открылась, Хавва успела юркнуть под одеяло. — Почему… Подними их, одень. Министр приехал! Хочет видеть результаты! — Сейчас? Включился свет, и Хавва зажмурилась. Фрау Гесс поставила ее на ноги и прямо поверх ночной рубашки натянула синее платье. — Не бойся. Ты просто покажешь что умеешь и вернешься в кроватку. Будь хорошей девочкой, Ева. Говори только «здравствуйте» и «да, господин министр». Поняла? — Да. — Славно… Фрау Гесс пробежалась гребнем по ее спутавшимся волосам и перевязала их тонкой ленточкой. — Девочки достаточно, — доктор заглянул в комнату. — Идем. Давай-ка! — Удачи. Осторожней! Доктор подхватил Хавву на руки, и они, прямо без пальто и шапок, нырнули в зимнюю ночь. Они ехали на черной машине совсем недолго, лишь до самого большого домика в городке. Там, в полутемной, жарко натопленной комнате, собралось множество незнакомых Хавве людей в черной военной форме. И только один был одет в обычный костюм. — Это она? — раздался голос из-за завесы табачного дыма. — И вы, Гесс, готовы показать нам электрочеловека? — Так точно, — кивнул доктор. — Это лучший образец. — Надеюсь, мы не зря ждали так долго, доктор Гесс, — мягко протянул человек в костюме. — Приступайте. «Просто покажи нам то же самое, что вчера в лаборатории, — доктор присел к Хавве. — Надо, чтобы лампочки горели!» Он подвел ее к тумбочке, на которой лежала гирлянда. Пальцы, державшие Хавву за плечо, дрожали. У нее самой ладони стали мокрыми, а спину будто сверлили ледяные буравчики взглядов. — Здравствуйте! — сказала она и взяла в ладони две палочки, как всегда в лаборатории. Лампочки на гирлянде тускло засветились и тут же погасли. Хавва попыталась вытереть ладони о синее платье. В комнате раздался разочарованный гул и смешки. — Дрессированная обезьянка, — бросил кто-то из черноформенных. — Это всё, Гесс? — Наверное, не проснулась… сейчас попробуем… — Если это все, то пора списать расходники и закрыть проект, как думаете? Она не обезьянка! Хавва открыла в возмущении рот, но вспомнила, как фрау Гесс велела ничего больше не говорить. И чтобы доктора не ругали, она изо всех сил сжала палочки в руках. Гирлянда вспыхнула всеми десятью разноцветными лампочками. Люди в комнате замолчали, затем кто-то бросил «другое дело». — Это лучше, — человек в костюме подошел к Хавве и потрогал ее голову, будто убеждался, что перед ним живая девочка, а не кукла. У него на руке не хватало одного пальца, и красная выпуклая полоса пересекала ладонь. — Достаточно. Хавва отпустила палочки. Гирлянда погасла. — Сколько ей лет? — Четыре с половиной года, господин министр, ее брату на год меньше. Мы начали эксперимент два года назад и… — И когда вы готовы отгрузить нам эти образцы, Гесс? — Не раньше, чем через три года. Это связано с ростом… Военные переглянулись. Хавва видела, что они недовольны. Ей не нравился вопрос министра, но она смотрела на свои ноги в белых носочках и молчала, как сказала ей фрау Гесс. — Полтора года, Гесс. Постарайтесь, чтобы ваши лабораторные зверьки научились фокусам поинтереснее. — Да, господин министр, — ответил доктор. Обычно Хавва боялась его. Доктор Гесс несколько раз делал ей и Давиду больно, хотя сейчас она не могла бы вспомнить, что именно причиняло боль. Он надевал им шапочки с металлической проволокой внутри, заставлял сидеть в лаборатории на неудобных стульчиках, опускать руки и ноги в разные жидкости, от которых щипало кожу, делал уколы. Только сейчас доктор Гесс и сам боялся, и отвечал точно так, как ответила бы Хавва. — Нас заберут? — спросила она в машине. Один раз их уже забирали. Давно-давно они жили в большом городе, и мама работала у Гессов кухаркой и уборщицей, а жила с Хаввой и Давидом в подвальчике в тот же доме. Потом она пропала, но Хавва помнила ее темные волосы, запах свежих булочек и мягкость домашнего платья. «Мы и так забрали их у матери…» — сказала один раз фрау Гесс. Хавва не хотела бы, чтобы ее забрали еще раз. — Не бойся, — ответил доктор, — не бойся. Я что-нибудь придумаю. — Они уедут вчера? — Завтра. Ты вечно путаешь. Проснешься, и будет завтра. Да, уедут. Дома фрау Гесс сняла с нее синее платье и налила стакан молока. Прежде чем доктор вернулся из ванной, Хавва отправилась в кровать. — Сделала им детскую? Зачем? — Комната стояла пустая… Лене купила сыну кроватку, мне так понравилась! — Ладно, как скажешь. Наверное, я должен быть рад, что хотя бы ты пережила смерть детей. Из коридора в комнату светила лампочка, значит, скоро нужно будет вставать. Хавва притворялась, что спит. Вдруг доктор передумает? Скажет, что они снова должны спать на одной железной кровати в комнатке без окон возле лаборатории. Ей так нравились эта комната с обоями в голубой цветочек, маленькие кроватки с вырезанными птичкой и цветочком, игрушки — мягкие звери, мячик, машинки! Раньше у них были только деревянные кубики и пара карандашей, чтобы рисовать. — Не отдавай их! — кто-то закрыл дверь, но голос фрау Гесс все равно был слышен. — Давай уедем… — Перестань! Ты сразу знала, что это не навсегда. Даже если сделать им документы, волосы потемнеют, и все станет ясно! — Нам надо было остаться в Дрездене. Остаться дома! Звук удара заставил Хавву сжаться под одеялом. Это доктор ударил фрау Гесс? Вот бы он снова уехал надолго, и они могли жить втроем! — Дети! Дети, встаем! — дверь снова распахнулась, спокойная на вид фрау Гесс вошла в комнату и открыла форточку. — Скорее на горшок, а то написаете в кровати! — Утро… — пробубнил сонный Давид. — Доброе утро! Встаем, давайте, подъем! Хавва решила не говорить брату, что их могут забрать. Он же маленький, испугается, будет плакать. Сколько это — «полтора года», она не знала, но решила, что к тому времени они будут почти большие. После отъезда страшного министра жизнь снова стала обычной. Доктор часто уезжал на несколько дней, и тогда фрау Гесс учила Давида рисовать, Хавву читать и считать до пяти, и они играли в «обед» с куколкой и зайчиком. В те дни, когда приходилось сидеть в лаборатории, не было больно, только очень скучно. И один раз им сказали сунуть руки в плотную серую жижу, отчего кожа стала сухой и красной. — Сейчас помажем, и к утру все пройдет, — фрау Гесс принесла красивую баночку, в которой лежал прохладный желтый крем. — Ох уж этот Ульрих с его наукой. Не понимает, как важны красивые руки для женщин, да? — Спасибо, — сказала Хавва. Ей хотелось бы немного обнять фрау Гесс или чтобы та обняла ее, но, наверное, это было нельзя. — Давид, давай ладошки. Вот так… От нее едва заметно пахло странной водой, которой доктор протирал все подряд в лаборатории. С кожи такая вода испарялась, оставляя холодок, а если лизнуть, то язык обжигало огнем. — Дети! Давид убрал смазанные руки за спину, а Хавва юркнула за юбку фрау Гесс, но оказалось, что доктор пришел не ругаться. Он привел Клауса, своего водителя, с пахучим маленьким деревом в руках. Клаус сказал «С Рождеством!» и дал им с Давидом по зеленому носку. — Спасибо! — сказали хором Хавва и Давид. — Вы, наверное, и не знаете про Рождество? Гимны петь не будете? — Вот и не надо им знать, — доктор покачал головой, — времена сейчас не те. Это Грета вечно устроит представление! Клаус рассмеялся, а потом потрепал Давида по голове и ушел. Фрау Гесс достала маленькие пряники и фигурки, которые она называла — танк, самолет, дирижабль, и велела повесить на елку. Наутро в носках оказались конфеты в золотистой фольге, орехи, которые доктор потом раскалывал страшными на вид щипцами, и по ярко-оранжевому мандарину.

***

— Я до сих пор помню, тот аромат! — сказала мечтательно Ведьма. — У мандаринов запах далеких стран и приключений. — Они ставили над вами эксперименты? — ахнул Томас. — Ничего себе! — Да. Мы были слишком маленькими, чтобы понимать. К счастью, наверное? Дедушка принес очищенные мандарины. В гостиной, темной, тесной от книжных шкафов, запахло волшебными берегами и опасными дорогами. Серый кот, до того спавший незамеченным на верху этажерки с деревянными статуэтками и загадочными кристаллами, обижено чихнув, убежал в прихожую. — Вам было страшно? — Томас застыл с долькой мандарина в руке. — Страшно? В лаборатории — нет. Неприятно, тревожно, но не страшно. Страшно стало потом.

***

В конце зимы что-то случилось с Дрезденом. Об этом Хавва услышала, когда смотрела в окно на большой каменный дом. Она и раньше замечала, как длинная очередь людей в темных одеждах заходила внутрь, но никогда не видела, чтобы они выходили. Куда они девались? Может быть, был выход с другой стороны? — … весь дом. И все, кто остался. Задохнулись в подвале. — Боже мой, — бормотала фрау Гесс, — боже мой! Как же… Нам выделят другую квартиру? Снова звук удара. Даже стена дрогнула. Хавва слезла с подоконника и спряталась под кровать. Давид продолжил рисовать за столом. — Штукатурка посыплется, Ульрих. Не надо. — Ты дура? Русские в Силезии! Они знают, что такое лагеря, Грета, все знают! Они придут сюда! Какие квартиры? Что ты несешь? Тяжелое дыхание и тихий шепот: «Извини». — Но что же теперь будет? — Мы сгорим в аду с нашей любимой Германией! Вот что! Быстрые шаги доктора подсказали, что занятий в лаборатории сегодня не будет. Фрау Гесс вошла в детскую. Села на кровать Давида. Руки у нее тряслись, она дрожала, вытирала глаза краешком одеяла. Когда Хавва вылезла из-под кровати, фрау Гесс попросила сесть рядом с ней. — У нас были дети, знаешь? — ее мокрая от слез рука обхватила Хавву. — Сын и дочка. Почти как вы. Сейчас… Через минуту она вернулась с двумя карточками. С них смотрели мальчик и девочка со светлыми волнистыми волосами. Мальчик был одет в рубашку, а девочка — в платье с белым воротником. — Их звали Дитрих и Ева. Ева, понимаешь? Вот почему фрау Гесс называет ее «Евой», догадалась Хавва. — Они умерли. От дифтерии. Задохнулись, один за другим! Как будто… как будто Бог заранее взял с нас плату за все, что мы сделаем потом. Хавве стало очень жалко фрау Гесс, и она обняла ее вцепившуюся в край кровати руку. — Ты утешаешь меня? Хорошо, что у меня есть вы. У Ульриха остались только эти карточки… другие теперь сгорели. Все сгорело! Даже документы, что мои дети жили и умерли. Слезы падали на ее ладонь и на рукава одинаковых серо-зеленых платьев — взрослого и детского. Маленькие теплые капли. На лице фрау Гесс появились красные пятна. — Не плачь, — тихо сказала Хавва. — Как не плакать? Вся наша жизнь сгорела. Вся жизнь… Но может быть, — фрау Гесс вдруг поцеловала Хавву в макушку, — может быть, это не так и плохо! Она снова убежала из детской и не возвращалась до самого обеда. В тот день они ели за столом все вместе, и доктор выглядел не особенно сердитым. Прошло совсем немного времени, но успели зацвести одуванчики во дворе. Однажды утром Клаус приехал на очень грязной машине, из которой вышел доктор в таких же грязных ботинках и пальто. Хавва и Давид отложили мячик, который кидали друг другу. — Доброе утро, доктор Гесс! — Привет, дети! — Клаус помахал им. — Во что играете? — Просто так, — Хавва подкинула мячик и поймала. — Вам нужно помыть руки. Его руки были перемазаны черным. Они вошли в дом все вместе, и там Давид пошел с Клаусом в ванную, а Хавва — искать фрау Гесс. — … Ева. Дитрих. И Грета Штайнмайер. Доктор протянул жене один за одним три коричневых бумажных пакета. — А ты? — Если я уеду, станет ясно, что мы сбежали. — И когда… мне надо ехать? — Они дали два дня, чтобы ликвидировать лабораторию. Уедете завтра утром. Клаус отвезет вас до… Ты тут! — доктор заметил Хавву и присел на корточки. — Слушай внимательно. Тебя зовут Ева. Поняла? Ева Штайнмайер. У тебя день рождения весной, когда цветут одуванчики. — Сегодня? — спросила Хавва. — Нет. Послезавтра. Когда будет завтра? — Когда мы заснем вечером и проснемся утром. — Да. Беги, позови брата. Теперь она Ева, а Давид — Дитрих. Хавва поняла, что это очень важно. Может быть, важнее, чем лаборатория и все остальное. Она нашла Давида, который пускал с Клаусом мыльные пузыри, и все рассказала. Он маленький и может не запомнить, подумала Хавва, но она точно знала, что это очень-очень важно.

***

Утром черная машина стояла у двери, Давид еще до завтрака увидел ее в окно и рассказал. Фрау Гесс собирала вещи — то укладывала что-то в чемодан, то вытаскивала. На Хавву и Давида она надела новые ботинки и одинаковые куртки. — Гесс! — кто-то постучал в дверь. — Ты куда-то едешь? — Жена едет на озеро. Успокоить нервы, говорит. — Отлично, значит, Мюнхен почти по пути! — обрадовался невидимый Хавве гость. — Попросишь Клауса передать пакет? — На обратном пути, хорошо? — Лучше бы сразу, начальство ждет, знаешь ли… Выручай, Ульрих, пожалуйста! Фрау Гесс раздосадовано выругалась. Вынула из сумки флакон, заполненный темно-желтой жидкостью, покрутила в руках, сунула обратно. Пересчитала какие-то бумажки и заново уложила в кошелек. Накрасила губы. Стерла помаду. — Пора, — позвал доктор. — Надо ехать. — Ульрих… Он отцепил пальцы жены от своего рукава. — Перестань, Грета, не время. Мы зашли слишком далеко. Поезжайте! — Ты приедешь к нам? Пожалуйста, скажи, что приедешь! — Я постараюсь, обещаю тебе, очень постараюсь. Дети! Садитесь, живо! Давид пулей вылетел из дома и через секунду сидел на заднем сиденье. Он любил Клауса, который часто угощал его леденцом или кусочком сахара. Фрау Гесс села рядом с ним, а Хавва в последний момент поняла, что ей надо в туалет. — Как всегда, — доктор злился. — Давай быстрей! — Да, — кивнула она и побежала в ванную. Она очень торопилась, но у самой двери доктор вдруг задержал ее. «Постой, — сказал он. — Держи. Держи крепко, отдашь маме. Будь умницей, Ева». Он вложил Хавве в ладонь что-то маленькое и холодное с гладкими гранями и неровными краями, потрепал ее по голове и подтолкнул к выходу. В машине она увидела, что это украшение с блестящими зелеными камушками. Она хотела сразу отдать его фрау Гесс, но та плакала, закрывая лицо руками. Затем попытался заплакать Давид, и Хавва дала красивую штуковину ему, а сама засмотрелась в окно на облака и деревья и вскоре позабыла о наставлении доктора.

***

— Этот доктор Гесс, получается, придумал ваше имя? — перебил Томас. — Сделал нам документы с девичьей фамилией своей матери. Настоящие! — Ева подмигнула дедушке. — Генрих долго подкалывал меня, что я живу по поддельному паспорту. Томас чувствовал себя как в кино, на триллере или ужастике. Бабушка говорила, что такие фильмы — не для детей, но ведьминская история, совершенно точно, была еще пострашнее многих!

***

Машина все ехала и ехала. Облака и деревья сменились высокими зданиями. Некоторые были целыми, а другие — черными и сломанными. Хавве стало страшно, и хотя она ничего не сказала, фрау Гесс прижала их с Давидом к себе, как птица на картинке в книжке собирала под крыльями птенцов. — Завезем пакет, — сказал Клаус. — Здесь недалеко. — Конечно. Бог мой, как все разрушено! Такой был красивый город… — Да, фрау Гесс, ему досталось. Клаус остановил машину возле здания, на котором висел флаг с огромным черным крестом. Хавва захотела спрятаться, чтобы страшный крест не заметил ее снаружи. Она видела такие флаги раньше, и кресты эти были повсюду, но этот, огромный, пугал ее словно не рисунок, а живое существо. — Отдал! — довольный Клаус вернулся в машину. — Поехали? — Надо их покормить. Здесь остался хотя бы один ресторан, что-нибудь? — Надо подумать. Все ж порушено… впрочем… Он нажал на педаль, и черная машина покатилась по лабиринту улиц. «Не ресторан, но сойдет» как сказал Клаус, находился в единственном целом доме среди черных обломков. Окна были закрыты досками, в полутемном зале стояли два длинных стола, где сидело три или четыре человека. Хавва засмотрелась на пышные усы мужчины в фартуке, который с удивлением смотрел на них с Давидом. — Нам предстоит долгая дорога, — фрау Гесс коснулась его толстой руки, — покормите их чем-нибудь, пожалуйста. — Продукты пока не привозили, да и не знаю, удастся ли купить. Вчерашнего хлеба, огурчик и одну колбаску на двоих могу дать. Пойдет? Вам, может быть, налить кружечку? Есть не очень хотелось, но Хавва послушно жевала. Давид капризничал, хотя Клаус кое-как впихнул ему пару кусочков колбаски. — Привезла хлеб и картофель! — в пивную вошла женщина в брюках и куртке, плечи у нее были шире, чем у Клауса. — С каждым днем все хуже. Ого, какие у нас гости! — Добрый день, — сказала фрау Гесс. — Нам очень повезло, что удалось перекусить. — Как тебя зовут, маленькая подружка? Хавва открыла рот, куда только что затолкала последний кусочек хлеба, и кое-как выдавила «Ева». На столе стояла вода в большой кружке, и ей очень хотелось пить, но вдруг нельзя? — Запей, а то хлеб сухой — сказала фрау Гесс. — Хорошо… — Милейшие ребятишки. Ладно, пойду разгружать. Она пошла на улицу, и в дверях чуть не сбила с ног человека в костюме. Его лицо показалось смутно знакомым, а когда он сел за стол и процедил хозяину «наливай», красная полоса на ладони бросилась в глаза. Хавва вспомнила. — Там министр, — шепнула она, но фрау Гесс не расслышала. — Что ты говоришь? — Министр, — сказала она чуть громче. Фрау Гесс скосила глаза. Прикусила губу. Клаус озадаченно пожал плечами. — Не смотрите на него, — сказала фрау Гесс тихо. — Мы обычная семья, зашли на обед. Какое нам дело до других? — Он нас не заберет? — Хавва подергала за рукав синего платья. Лампочка в светильнике на стене мигнула. Они в самом дальнем углу, но в маленькой полупустой пивной нельзя спрятаться. Хавва знала, что министр увидел их и узнал. Холодный сосредоточенный взгляд касался ее как некогда в полной дыма и людей комнате. — Поели? — спросила фрау Гесс. — Надо сходить в туалет и поедем. Клаус, своди Давида, а потом садитесь в машину. Никому в глаза не смотри не смотри, если будут останавливать — извинись и иди мимо. — Понял! — Так. Деньги. Оставлю на столе и всё. Ева, еще будешь пить? Хавва сделала глоток из большой кружки. Они подождали немного и вместе пошли к двери, на которой висела картинка с писающим мальчиком. Клаусс и Давид вышли им навстречу, и непроизвольно она обернулась, чтобы посмотреть, как они идут за руку к двери. Министр бросил монеты на стол и поспешил вслед за ними. И тут же пронзительный, разрывающий голову звук заставил Хавву в испуге прижаться к фрау Гесс. «Бегом в подвал», — крикнул кто-то, и подхватил ее на руки. Они сидели на деревянных ящиках, прикрытых старыми пальто. Сначала было так тихо, что стало слышно дыхание хозяина пивной, а потом раздался грохот. И снова, и снова. Старые стены вздрагивали и стонали, и люди вздрагивали, ругались и плакали вместе с ними. Наконец всё закончилось. Хавва думала, что встретится с Давидом и Клаусом в машине, но не их, ни машины на улице не было. Фрау Гесс побежала в одну сторону. Затем в другую. Она стучала в окна уцелевших домов и заглядывала в черные развалины. Она звала Клауса и Давида, но никто не отозвался, а одного окна раздался окрик: «Проваливай, у нас чужаков нет!» — Он забрал Давида? Страшный министр забрал ее братика. Теперь они остались вдвоем с фрау Гесс. — Я не знаю, — фрау Гесс уронила руки, как куколка с тряпичным телом, и заплакала. — Вы плачете? Что случилось? Женщина с сильными руками привела их обратно в пивную и усадила за стол. Перед ними появилась тарелка хлеба и пара кусочков сыра и кружка с толстым слоем пены наверху. Хавва не удержалась — сунула в пену палец, облизала и сморщилась. Горькая гадость, зачем взрослые пьют такое? — Бомбы же не упали на эту улицу? Они же могли уехать на машине… — Так наверное и уехали. Меня зовут Хайке, — сказала женщина. — А вы? — Грета. Грета Штайнмайер. Фрау Гесс сделала большой глоток из кружки. Вытерла рот ладонью. Посмотрела на Хавву, сжала губы и кивнула сама себе. А Хавва впервые заметила, какие ярко-голубые у нее глаза. — Хайке, у вас же есть автомобиль? Нам нужно на озеро. В Линдау или… откуда можно доплыть до Австрии? Я заплачу. — А как же тот мужчина и мальчик? И ваша машина? — Это мой брат. Дитрих с ним в безопасности. Мой муж… понимаете, он бил меня и детей, — тараторила фрау Гесс. — Мы сбежали. Я отвезу Еву к своим родным и вернусь… Она говорила так убедительно, что Хавва поверила — они скоро будут дома. Правда, где ее дом, сложно было сказать. Точно не в городе, откуда они уехали, когда исчезла мама. И не в маленьком домике с лабораторией. Где-то в другом месте, где нет страшного черного креста. Хайке сказала, что может помочь, но отказалась везти их к озеру. Вместо этого она велела подняться за ней в комнату с диваном на второй этаж и ждать.

***

— На месте фрау Гесс, — сказал дедушка, — я стукнул бы ее по голове пивной кружкой и сбежал немедленно. — Когда я думаю об этом сейчас, склоняюсь к такому же варианту! — Ева рассмеялась, ее и без того сияющие глаза стали яркими как звезды. — Но тогда, думаю, мама устала бояться и доверилась ей. И Хайке действительно хотела помочь. — Она сдала вас в полицию? Томас чувствовал, как дрожь рождается в животе и разбегается волнами по всему телу. Вовсе не кружка крепкого кофе с жирными сладкими сливками была тому виной, а история, увлекательная и пугающая одновременно. — Да. Можно сказать и так. Ева подошла к одному из своих стеллажей. Достала очень старую жестяную коробку и вынула из нее металлическую пуговицу. Символ, выбитый или отчеканенный на ней, давно запрещен, но в глубине ведьминского дома нашлось место и таким вещам.

***

— Что с ними делать? — раздавался из-за стены раздраженный голос, невидимый собеседник отвечал очень тихо, — Какие-то Штайнмайеры. Да вроде семейная ссора. Что? Определенно, да. Из Дрездена. Ладно. Мужчина с жестким квадратным лицом вошел в комнату со столом и двумя очень узкими жесткими стульями, где уже долго сидели Хавва и фрау Гесс. Полицейские задержали их, потому что Хайке сообщила — женщина по имени Грета Штайнмайер пытается убежать из страны с чужим ребенком. — Фрау Штайнмайер? Пройдемте со мной. — Это, — фрау Гесс нервно оглянулась на Хавву, — надолго? — Нет. Подпишем документы и всё. Фрау Гесс сжала сумку в ладонях. Шепнула «я сейчас вернусь» и пошла вслед за полицейским. Дверь в коридор закрылась, но Хавва слышала, что на ней не было никакого замка. Она сидела одна в пустой комнате с темно-зелеными стенами, крошечным окошком и картинкой с лицом какого-то неприятного мужчины на стене. В комнате было прохладно, и этот сырой холод мгновенно пробрался под воротничок платья. Тогда Хавва подумала, что если сейчас заберут и фрау Гесс, то она останется совсем одна, и она сделала единственное, о чем сумела додуматься. Выбежала в коридор и крикнула: — Отпустите мою маму! Голос звонким эхом разлетелся между каменными стенами. Лампочки на потолке мигнули и тут же засветились по-прежнему. — Кто это тут? — из соседней двери выглянула женщина в форме. — И где твоя мама? — Ее забрал тот господин… — И какой тот? — женщина огляделась, достала из кармана пуговицу и отдала ее Хавве. — Вот, держи и сиди тут, не бегай! Хайке точно так же велела посидеть, и что из этого вышло? Хавва дождалась, пока шаги стихнут и сама пошла на поиски. Она вспомнила, как пробиралась иногда из лаборатории на кухню или в гостиную. Нужно было идти очень тихо, чтобы доктор не ругался, а у фрау Гесс всегда можно было попросить сухарик или кусочек яблока для себя и Давида. В коридоре пахло бумагой и пылью. Она прошла до той двери, откуда раздавались голоса. Прислушалась. Может быть, фрау Гесс там? Хавва прислонила ухо к двери, и неожиданно та открылась. Ладони и коленки больно ударились об пол. Кто-то поставил Хавву на ноги, а она увидела фрау Гесс и как будто чайничек со слезами образовался в носу. — Мама! — крикнула Хавва и подбежала, вцепилась в подол синего платья. — Идем! — Ева? Я же ска… — Мама, пойдем отсюда! — всхлипывала Хавва, не зная, зовет ли она фрау Гесс или ту маму, которая исчезла уже так давно. — Идем, ну пожалуйста! Свет в кабинете то моргал, то вовсе выключался. — Девочка, тихо! — грозно окрикнул ее мужчина с квадратным лицом. — Что за скандал? — Отпустите маму! «А ну!» — он попытался поднять Хавву на руки, та завизжала. Лампочки вспыхнули и взорвались, рассыпаясь стеклянными осколками. — Простите, она испугалась… — Испугалась! Со светом что такое? Полицейский ушел, заперев дверь снаружи. В давящей тишине фрау Гесс сначала тяжело дышала, зажимая пальцами переносицу, а затем крепко прижала Хавву к себе. Ее взгляд бегал по комнате от стола до двери, от двери к окну, снова к двери. — Так. Наши документы! Она сгребла что-то со стола и сунула в сумку. Взяла другие бумаги. Что-то черкнула ручкой, порылась в тумбочке и прижала к краю листа предмет, от которого кончики пальцев стали синими. Затем начала колотить в дверь изнутри, требуя выпустить их в туалет. Тот полицейский с квадратным лицом не возвращался, но пришел другой. С некоторым сомнением он разрешил «немецкой матери сводить ребенка в туалет!» — Помнишь, где выход? — спросила фрау Гесс шепотом. — Да! — так же тихо ответила Хавва. — Вот и славно. Готова? Пошли, пока он не вернулся!

***

— В жизни не поверю, что вас так легко отпустили из полиции, — надул губы Томас. — Не исключаю, что позже я сама додумала эту часть истории, но в тот день мы все-таки выбрались, нашли что-то вроде гостиницы и переночевали там. — Они не захотели признаваться, что упустили женщину с пятилетним ребенком, — сказал дедушка. — Или вовсе не собирались арестовывать фрау Гесс, точнее — фрау Штайнмайер. Не знаю. Как бы там ни было, в итоге девочка Ева с матерью приехали в швейцарский городок, а не попали в тюрьму, где точно разлучили бы — решил Томас. Он натянул на плечи мохнатое клетчатое покрывало и приготовился слушать дальше.

***

Маленькую лодку шатало и подкидывало на волнах, хотя с берега озеро казалось спокойным. Луна то выбиралась из-за бежавших по небу черных стилетов облаков и прокладывала серебристую дорожку, то скрывалась, и тогда тьма неба сравнивалась с тьмой воды под ним. Два или три дня назад фрау Гесс, которую Хавва все чаще называла мамой, поговорила «с одним человеком», и тот отговорил ее от побега в Австрию. — Инсбрук, если вы не знаете, ничем не лучше ни Мюнхена, ни Дахау. Те же налеты, те же лагеря… — сказал маленький, сгорбленный, будто свернутый в комочек часовщик, рассматривая часики, который фрау Гесс всегда носила на левой руке. — Я бы взял их. — И что нам делать? Та фрау, хозяйка, сказала, что вы можете… дать совет. Часовщик на секунду поднял голову. Из-за лупы, закрепленной на лбу, один его глаз казался гораздо больше другого. Хавва хихикнула. — Швейцария — прекрасная страна. — Они не пускают никого, — фрау Гесс с сожалением посмотрела на свои часы. — Даже… сами понимаете. Никого. — Скажите им правду, от кого бежите и почему. Всегда есть те, кому везет. — Правду? Хочу ли я сама знать правду? И фрау Гесс взглянула на Хавву, будто спрашивая «попробуем?». На следующий день она то шагала по комнате туда-сюда, то сидела на кровати, обхватив себя руками. Затем достала из сумки стеклянный флакон. — Это пять? — спросила Хавва, рассмотрев цифру на бумажной этикетке. — Пять! Правильно! — фрау Гесс капнула немного желтой, густо и тепло пахнущей жидкости, себе на пальцы и приложила к шее, пробежалась по волосам своим и Хаввы. — Номер пять! Нравится, как пахнет? — Нравится! Аромат, не похожий ни на что из других известных запахов, рассказывал историю о какой-то другой жизни. В той жизни все ходили в красивых платьях, какие были нарисованы в журналах, и ели конфеты в золотистой шуршащей обертке. — Мы с тобой выберемся отсюда, и еще купим себе самые лучшие духи! Обязательно! Она ушла, строго наказав никуда не убегать и спуститься в подвал, если завоют сирены. Вернулась поздно вечером. У нее больше не было часов и духов номер пять, но была большая сумка, в которой лежали два плаща — взрослый и детский, и резиновые галоши. Хавве все было великовато, но фрау Гесс сказала — так даже лучше. И вот в этих плащах и галошах они теперь сидели, прижавшись друг к другу. Часовщик не обманул и за «адские деньги» помог им доехать до озера и разыскать владельца лодки. Перед тем, как выезжать, фрау Гесс порвала в мелкие клочки и сожгла в пепельнице какую-то бумагу. «Прощай, малыш», — сказала она, когда остался только серый пепел. — Долго еще плыть? — Полчасика, думаю, — ответил мужчина в плаще с большим капюшоном. — Дождь начинается. У вас есть другая одежда? — Только то, что на нас. Все пропало в бомбежке. — Что же. Удачи. Если есть на небесах Бог, пусть вам поможет. Хавва смотрела на лунные проблески и боялась, но ее пугала не темная вода и не холодная ветренная ночь. Она думала, могут ли ее забрать на том берегу, что будет, если их «не пустят», увидит ли когда-нибудь Давида еще раз. Очень хотелось спать и есть, и в туалет, а в голове стучал сначала один молоточек, а потом несколько. Дальше она помнила, как лодка наткнула на какие-то камни и мужчина в капюшоне сказал «Ну вот, мы на месте». Было темно, гораздо темнее, чем на озере, ноги то попадали в мокрую траву, то запинались о корни деревьев. Они шли, шли, шли, пока впереди не показались огоньки домов. И фрау Гесс начала стучать в первую же дверь и кричать: «Позовите полицию!» Когда Хавва открыла глаза, то сразу же зажмурилась — от яркого света. Она заснула в маленькой прихожей, на табуретке, поставленной под вешалкой с кучей одежды, а проснулась — в просторной белой комнате, залитой солнечным светом. По обе стороны от нее стояли заправленные кровати с железными спинками, а на одной из них сидела девочка с короткими темными волосами и коричневыми, как чай, глазами. — Нас забрали? — спросила Хавва. — Забрали? — смешно выговаривая слова, переспросила девочка. — Откуда? Я Лючия, а ты кто? Хавва открыла рот и вспомнила, что ей говорил доктор Гесс. — Ева Штайнмайер. — Понятно, — Лючия слезла с кровати и потрогала лоб Евы. — Температуры нет. Я пойду скажу, что ты проснулась. — А где… Ева хотела спросить, где они, но Лючия убежала, но совсем скоро вернулась с одетой в серое платье и белый фартук женщиной. — Проснулась? Проспала и завтрак, и обед. Идем, выпьешь молока с хлебом, а потом надо тебя вымыть. — Это лаборатория? — Лаборатория? — женщина вытащила Еву из кровати. — Какая ты маленькая, а тебе, говорят, пять лет! Нет, малыш. Это больница, хотя лаборатория у нас тоже есть. — Меня забрали? — Ева смотрела, как маленькие колечки на висках женщины подпрыгивают, когда та идет. — Ух, я бы забрала такую любопытную девочку! Но твоя мама не отдает! Мама. Фрау Гесс, конечно. Интересно, где она сама? Ева хотела спросить, но ей велели сходить в туалет, к тому же она была такая голодная, что едва увидела мягкую булку с маслом, забыла обо всем. Фрау Гесс пришла вечером. На ней было такое же платье и фартук, как на других женщинах в больнице. Она казалась уставшей и будто похудела, но улыбалась, и Ева тоже улыбнулась и обняла ее за руку. — Где ты была? — Работала. Нам с тобой очень повезло. Очень! — Нас пустили? — Пока пустили. Нужно время, чтобы они решили окончательно, но пока мы можем жить тут, и я буду работать медсестрой. Ева, я так давно училась! Думала, что все забуду, но не забыла! Представляешь? Мы с доктором делали операции! — Доктор как доктор Гесс? — Нет, — фрау Гесс, погладила Еву по голове, — совсем не так. Это другой доктор, который лечит людей. Пойдем, нам с тобой выделили комнатку. Им разрешили жить в кладовке около котельной. Пробираться к двери приходилось по черному от угля проходу, умываться нужно было холодной водой из умывальника, готовить — на примусе во дворе. Единственному окошку нашлось место под потолком, а в саму кладовку кое-как влезла кровать с железной спинкой и тумбочка без одной ножки, подпертая старыми книгами. На кровати лежало немного одежды — белье, платье с цветочками для Евы и юбка и мужской свитер для фрау Гесс. — Мы красавицы? Пусть кто-то не согласится! — Красавицы! Ева расправила юбочку. Потрогала цветочки на краю. — Это кто-то сам связал. Если захочешь, я тебя потом научу, — сказала фрау Гесс. — Пойдем. Нам дали карточки, может быть, удастся купить поесть. — Мне давали шницель и салат. — Это хорошо. Надень кофточку. Туфли тебе не малы? Коричневые туфли немного давили по бокам, но Ева ничего не сказала. Ее захватили виды нового города. Она никогда не была в таком месте! Все дома казались нарисованными, будто в книжке с картинками. Воздух сначала пах озерной водой и мокрой травой, затем первыми клейкими листочками. — Все лавки закрыты! — вздохнула фрау Гесс. — Вот там вроде кто-то есть… Простите! Она окликнула мужчину, который закрывал ставни на окне. — Простите! Может быть, у вас остался хлеб? Вчерашний или позавчерашний? Мы только что приехали… — Беженцы? Фрау Гесс кивнула. Когда Ева попробовала повторить незнакомое слово — ей не понравилось. Мужчина дал им бумажный пакет, из которого пахло хлебом, назвался Густавом и просил заходить еще. Маленькую картонку, которую фрау Гесс протягивала ему вместе с деньгами, он не стал брать. Сказал, пригодится. В витрине одного магазина лежали конфеты. Темные, почти черные, и посветлее. Некоторые были украшены кусочками засахаренных фруктов, другие орехами. Вокруг, на подоконнике собралась пыль, будто конфеты лежали уже очень долго, но Ева все равно чувствовала их аромат. — Вы что, нищие? — раздался недовольный голос. — А ну идите, отсюда! Из окна над магазином высунулась недовольная женщина в бигудях на голове. — Идите отсюда! Понабежали, пшеки чертовы! — Не обижайте мою маму! — Ева топнула ногой, и тусклый свет в витрине мигнул. — Она медсестра, и никакой не шпек! — Я сейчас полицию вызову… Женщина кричала еще что-то, но фрау Гесс взяла Еву за руку и почти побежала по улице. Она вытирала глаза. Было непонятно, от слез или от смеха.

***

— Когда начался новый месяц, — сказала Ева, — нам выдали новые карточки на еду, и среди них был талончик на шоколад. Мама тогда из принципа нашла другой магазин. Накрасила губы красной помадой, надела платье из прошлой жизни и пошла. — Самые вкусные конфеты были, — дедушка мечтательно чмокнул, — сейчас, конечно, не то. — Потому что сейчас их завались! Мы купили пять штук и ели по одной в неделю, я все мечтала, что когда-нибудь куплю целую коробку! — Вы что, — Томас зевнул, — так и жили в кладовке? — Как мы жили, давай-ка в следующий раз. Спать пора. Ты предпочитаешь в комнате с котом или в комнате с часами? Серое чудовище сверкнуло единственным глазом и скрылось в глубине дома. Томас знал, на что оно способно, поэтому выбрал часы. Стоило ему залезть под тяжелое, немного пахнущее сыростью одеяло, как сон накрыл черной пеленой. Проснулся он под душераздирающий скрежет и грохот. На верхушке огромных, почти со шкаф высотой, напольных часов открылась дверца, за которой металлические человечки изображали кузнецов, явно призывая как следует поработать утром нового дня. Томас моментально вспомнил про несделанные задания и грядущий тест по итальянскому. Время на часах — половина восьмого — красноречиво намекало, что вернуться домой, позавтракать и взять учебники на сегодня он не успевает. — Деда, — Томас старался растормошить крепко спящего на диване дедушку, — мы проспали! — Что? Да и ладно. Иди дальше спи. За все годы учебы, начиная с самого детского сада, бабушка ни разу не позволила пропустить, если не было высокой температуры. Сегодня же дед позвонил в школу и бодро соврал, что у Томаса прихватило живот, и он придет после обеда. — А вам разве не надо на работу? — спросил Томас у Евы, которая что-то помешивала в медной кастрюльке. Зелье, наверное. — У меня вторник свободный день. Сейчас вас выгоню и пойду по горкам гулять. — Почему у детей нет свободных дней… Вопрос риторический. Известно, что у взрослых всегда будет тысяча причин, почему школьники должны трудиться как в самых отсталых странах. — Давай, дружочек, тебя математика с итальянским ждут, — поторопил дедушка, — времени в обрез! — Куча времени! Томасу совершенно не хотелось в школу. Вот бы дослушать ведьминскую историю! Он еле дождался конца уроков, но оказалось, что дедушка вовсе не собирался к Еве ни сегодня, ни завтра, а послезавтра вернется бабушка! — Может быть, ты расскажешь, что было дальше? — Томас сделал несколько попыток разговорить деда, но все заканчивались одинаково: — Это же не моя история. Так будет нечестно. Подожди немножко и все узнаешь. Так прошел вторник. И среда, и четверг. Жизнь нырнула в размеренную повседневность. Томас сделал еще одну презентацию вместе с Сабриной, на этот раз по биологии. Через пару недель в школу вернулась Биргит и снова начала ходить в клуб настольных игр. В начале декабря городскую площадь, школу и библиотеку украсили к Рождеству. В середине — одноклассники устроили тайного Санту. Из мерного течения дней выбивались только визиты к школьному психологу. Два раза сеньора Росси осторожно спрашивала, не нужна ли Томасу помощь, а в третий, почти перед Рождеством, вместе с ней пришла совершенно незнакомая женщина. Томаса снова очень подробно расспрашивали про реанимацию Биргит. Что именно происходило перед тем, как та упала без сознания. Что было после. Как фрау Штайнмайер прикасалась к Биргит. Кто из учеников был рядом. Что конкретно произошло перед тем, как Биргит снова задышала. На следующий день бабушка устроила скандал в школе. Обычно подчеркнуто вежливая и спокойная, даже если это спокойствие брызжущей ядом кобры, она кричала и хлопала дверями, что никто не смеет допрашивать ее внука без ее присутствия. Самого Томаса при этом не было, но дедушка рассказывал с явным удовольствием. В тот же день Ева Штайнмайер исчезла. Может быть, и раньше, но Томас только в четверг утром заметил, как изменилось расписание средней школы. — … тоска смертная, — ответила Биргит, когда девчонки на класс младше спросили про урок «правильного питания», который всем поставили вместе географии, — не ешьте чипсы, не ешьте булочки. Как будто мы не знали! Ладно. Во что будем играть? — Может быть, в Конкордию и… — Я принес новую стратегию, — профессор Хубер вошел в класс и положил на парту большую коробку, покрывшуюся капельками воды от растаявших снежинок. — Давайте попробуем сыграть? Томас вместе со всеми разбирал маленькие пластиковые фигурки и рассматривал карточки, но на свод сложных правил его внимания не хватило. Он сказал, что понаблюдает за игрой, а сам смотрел на падающий за окном снег. Фонарь то и дело моргал. Казалось, что вот-вот появится чем-то рассерженная маленькая Ева или, может быть, Ева взрослая, но через полчаса лампочка погасла. Томас извинился и пошел домой. — Она вернется? — спросил он шепотом, когда дедушка спустился на кухню. — Раньше возвращалась. — Это из-за той фрау, на которую бабушка ругалась, да? Кто-то хочет узнать про электрического человека? Дедушка приложил палец к губам. Покачал головой, но больше ни единого слова не сказал ни про Ведьму, которую Томасу больше не хотелось так называть, ни про электричество. После завтрака позвонила мама. Она сидела на веранде под пальмой и кустом, покрытым гроздьями ярко-розовых цветов. Из-за разницы во времени у мамы был уже вечер воскресенья, и небо становилось бархатно-синим. — Завтра вылетаю к вам, — сказала мама после того, как узнала, что происходило на этой неделе. — Скоро увидимся. — Я соскучился, — признался Томас. — И я тоже. В следующем году, может быть, переведут меня в Австрию, наконец. Томас сказал «Ура!», но потом задумался. Австрия не Индонезия, она совсем близко. Придется переехать к маме, ходить в другую школу, жить без бабушки и дедушки. Страшновато. — Заранее не переживай, — успокоила его бабушка, — в следующем году, может быть, в декабре. — Все равно… — Учиться надо в большом городе! — сказала она. — Окончить хорошую старшую школу, поступить в университет. В нашем городке пенсионерам хорошо, а молодежи делать нечего. Если бы Генрих меня сюда не затащил, я бы с удовольствием жила в Вене. Или в Цюрихе! — Ничего там хорошего на старости лет, — подал дед голос из кладовки. — Собирайся, ты ж говорила, надо куда-то идти. Томас тоже пошел гулять. Никакой конкретной цели он себе не придумал, медленно шел по улочкам, припорошенным снегом, рассматривал рождественские украшения на дома. Думал о маме, подарках на Рождество, приглашении от Сабрины поиграть в приставку на выходных. Сам не заметил, как пришел к дому под скалой. Одноглазый кот выпрыгнул из куста с остатками бурой сухой листвы. Метнулся к Томасу, ткнулся ему в ноги. Ведьма оставила его? Спешила уехать и не нашла, где это чудовище бродило в поисках крылатых жертв? Томас присел погладить кота, и ему показалось, что сбоку от дома мелькнула человеческая фигура. — Это твоя хозяйка? Кот подставлял голову и молчал. — Пойдем, отведу тебя домой. Вдруг она в самом деле вернулась? Томас хотел перейти дорожку к ведьминому дому, но стоило ему сделать шаг, как кот мявкнул и припустил в другую сторону. Догнать его не стоило даже и пытаться. Томас пошел обратно. В какой-то момент он оглянулся и заметил, что загадочная фигура по-прежнему маячит под деревом, и это точно не Ведьма. Он спросил у дедушки, не надо ли кормить его или вовсе забрать к себе. Вряд ли одинокий кот будет счастлив в холодном пустом доме зимой, но дедушка отмахнулся: «Если сам не приходит, то не надо». На следующий день приехала мама. Обычно она врывалась вихрем из теплого ветра, запутавшегося в волосах, частичек солнца на загорелой коже, запаха розовых цветов, пальм и кокосов, шумом моря в прозрачных серых глазах, но в этот раз вошла тихо, словно припорошенная даже не снегом, а пылью. Сказала, что болит спина, обняла всех и закрылась в комнате. Попросила дать ей отдохнуть немного. Томас сел к наряженной елке и заплакал. Он хотел поговорить с мамой. Рассказать ей про школу и клуб настольных игр, и Сабрину, и… Стало грустно, что долгожданная встреча получилась не такой, как он мечтал. — Не хочу, чтобы мама болела, — сказал он подошедшей бабушке. — Не переживай, все будет хорошо. Хочешь чай с молоком? Чая Томас выпил, но ничего хорошего не случилось. Вечером машина скорой увезла маму в больницу, бабушка поехала вместе с ней. Дедушка все ходил туда-сюда по кухне, разогрел остатки вчерашнего ужина, но забыл выключить плиту и сжег. Начал жарить омлет и сжег его тоже. — Я не хочу есть, — сказал Томас. — Можно мне булочку и молоко? — Молока тоже нет, — буркнул дед. — Схожу куплю. — Магазин уже закрылся! Тогда дедушка сказал, что пойдет в дальний круглосуточный супермаркет, и велел пока умыться и переодеться в пижаму. Томас вымыл ноги, руки и лицо, почистил зубы, натянул новую зеленую пижаму со смешными оленями и решил подождать на кухонном диване. Картонная звезда в окне светила чуть мерцающим желтым светом, за окном падали крупные пушистые снежинки, холодильник то довольно урчал, то крякал и отключался. Время шло, а дедушки все не было. Томасу стало страшно. Хотелось одеться и пойти к больнице, узнать, как там мама, или к супермаркету — искать дедушку. Он почти решился и совершенно не понял, что куртка и ботинки ему снятся. Что-то сверкнуло в прихожей. В полусне Томас видел, как соткалась из электрических искр и воздуха человеческая фигура, и Ведьма вошла в кухню. Ее красная куртка полетела на спинку стула. Ведьма села на диван. Легкая сильная рука коснулась спины Томаса. — Просыпайся, говорят, надо тебя покормить. — Как вы вошли? Глупый вопрос. Она же Ведьма, вот взяла и проникла по проводам, наверное. — Вот так, — Ева позвенела связкой ключей и бросила их на кухонный стол. — Я принесла молоко, вот, булочки с изюмом и индийскую курицу. Будешь? — А вы дальше расскажете? — шмыгнул носом Томас, втягивая пряный аромат. Оказывается, он ужасно проголодался. — Расскажите, пожалуйста!

***

— Я такую симпатичную курицу купила! И пасту удалось взять! Сделаем бульон и… Ты что, плачешь? Ева поспешила вытереть глаза, а мама, которая только что радостно рассказывала о покупках, положила сумку на стул у двери и подошла ближе. — Кто-то тебя обидел? В школе? — Один мальчик, — Ева сжала кулаки. — Он обзывался. Говорил, что я фашистка. Я ему сказала замолчать, но он меня толкнул, а я… нечаянно… — Живой остался? Мама подвинула второй стул ближе к тому, на котором сидела Ева, обняла ее чуть неловко и чмокнула в макушку. — Не плачь. На всех дураков слез не хватит. Завтра после обеда я свободна, схожу поговорить с вашей директрисой. — Он нажаловался. Меня ругали. — Ты только лампочки в школе не бей, они дорогие. Ладно? В тот вечер мама приготовила запеченную морковь с кусочками курицы и сухарики из половинки подгоревшего батона, который Густав отдал, когда они покупали хлеб на карточки. «Я бы хотел подарить вам что-нибудь настоящее», — вздыхал он. Странный. Что может быть настоящее хлеба? Прошло полгода с того дня, как они приплыли в городок. Война закончилась. Им разрешили остаться и переселили из котельной в крошечный домик у железной дороги. Мама продолжала работать медсестрой в больнице. Летом все свободное время они вместе работали на огороде, чтобы вырастить побольше моркови, репы и сельдерея на зиму. Осенью Еву пригласили в школу. По правилам ее должны были взять в следующем году, но мама ходила на прием к мэру, и «немецкая девочка» пошла в первый класс. И вот теперь мальчишки решили, что она самый удобный объект для обзывательств и пинков. С таким положением дел Ева категорически не соглашалась. Она была на голову ниже всех, но дралась не хуже остальных и иногда получала выговоры. Маминого визита в школу Ева опасалась. У одной девочки тоже приходили родители в школу, и на следующий день она рассказывала, как ее выпороли. Мама со смехом сказала, что у нее нет даже ремня или прута, а потом серьезно пообещала никогда так не делать. Ева верила, но после занятий побыстрее пошла домой — так, по крайней мере, ругать будут не сразу. — Ты даже не представляешь, с кем я познакомилась! Звонкий мамин голос заставил дернуться, и кончик карандаша начертил слишком длинную палочку на тетрадной странице. — Там наша курица не прокисла? — мама заглянула в холодный ящик. — Нет, в порядке. Сейчас будем ужинать. Как дела? — Хорошо. Задали писать палочки. А ты ходила в школу? — Нет, — мама расплела Еве косичку. — Вот, пусть дышат волосы. Я пошла к школе, но по дороге завернула кое-куда и там познакомилась с потрясающим человеком! Он профессор! Он рассказал, что совсем недалеко будут строить деревню для детей из разных стран. — Деревню? — Да. Деревню, небольшое поселение, меньше, чем город. Мне так понравилась эта идея! Он дал адрес, просил написать про нас с тобой… Мама начала готовить ужин, а Ева продолжила выводить палочки. Гораздо больше какой-то деревни ее интересовал картонная коробочка, стоявшая на столе. На гладком боку был синий вензель — эмблема красивого старого кафе с улицы возле озера. Пирожные, маленькие булочки и даже печенье оттуда были ужасно дорогими, и девочки в школе хвастались, если им удавалось попробовать хотя бы что-нибудь. — С днем рождения меня! — мама поставила на стол две тарелки с пастой в виде загнутых трубочек с маленькими куриными фрикадельками, сливочным соусом и капелькой тертого сыра. — Вот, итальянцы не одобрили бы, ну и ладно. — У тебя сегодня день рождения? Ева смотрела на маму широко распахнутыми глазами. В следующем году надо обязательно подготовить подарок, как все девочки дарят своим родителям! — Вчера был, но мне показалось, что сегодня — более подходящий день. Дописала? Убирай тетрадки, давай поедим. — С днем рождения! — Ева поцеловала маму в щеку. — Хорошо, что ты стала моей мамой! — Ева… Слезы градом покатились по красивому лицу с подведенными темно-синим карандашом глазами, по щекам побежали синие потеки, как реки на географической карте. Ева испугалась, что обидела маму, но та обняла ее очень крепко, целовала в макушку и шептала слова, которые не получалось разобрать. Сама же Ева вспомнила про братика, наверное, из-за соленых горячих слез, падающих ей на нос. — А мы когда-нибудь увидим Давида? — спросила она. — Не знаю, — всхлипнула мама. — Не знаю, но я уверена, что с ним все хорошо. Он же остался с Клаусом, а Клаус — самый ответственный и добрый человек в Германии точно. Скучаешь по нему? — Иногда. Часто. А ты? — Очень. Я бы очень хотела, чтобы он был с нами. — А доктор Гесс? Грета вытерла слезы и улыбнулась, но по этой улыбке было ясно — доктор Гесс точно не в порядке. — Ты боишься, что он вернется? — Нет. Я боялась лаборатории, — Ева посмотрела на свои руки. — Если бы он вернулся без лаборатории… — Ох, Ева. Сейчас все остынет! Мама погрозила пальцем и указала на тарелку. Часто она мечтала вслух, что карточки отменят, овощи можно будет купить, а не растить в огороде, и тогда она сможет готовить как «дома до войны». Сегодня же только вздохнула, что Ульрих любил пасту со сливочным соусом. — У меня есть сюрприз! Смотри! — Ух ты… как это называется? В коробочке из кафе лежали два пирожных шу. Смешное слово. Они выглядели как слегка помятые шарики из теста. Один с желтой лимонной глазурью, другой — с шоколадной. В первом прятались пушистые взбитые сливки, а во втором — плотный сливочный крем с какао. — Ты не все деньги потратила? — осторожно спросила Ева. — Нет, — рассмеялась мама. — Я делала уколы дочке кондитера. Он заплатил мне и дал пирожные. Удачно вышло, правда? — Очень удачно! Очень вкусно! Вот бы Давид смог попробовать такие же пирожные! Ева попробовала представить, что они живут все вместе в Швейцарии. Доктор Гесс мог бы работать в больнице. Почему он остался в стране с пугающими черными крестами? «Мне больше нравится Густав», — сказала она сама себе, когда чистила зубы на ночь.

***

— Что за деревня такая? — спросил Томас через набитый рот. — Поселение для детей войны. Мы приехали одни из первых, когда дома только строились. Школы тоже не было, все дети, кто приехал с работниками, сами по себе болтались. И там я снова встретила мою любимую Лючию! — Из той больницы? — Да. Мы мечтали в месте отправиться в кругосветное путешествие, а она в восемнадцать взяла и выскочила замуж! И уехала в Неаполь! Так и живут, у них четверо детей и куча внуков… Ева показала с телефона фото пожилой дамы в черном пальто и феерической ярко-розовой шляпе. Дама сидела у барной стойки, указывая на что-то невидимое пальцем с минимум тремя кольцами. — Вот такая. Ладно. Куда подевался Генрих? — Может быть, ему позвонить? Первый звонок остался без ответа. Второй тоже. После третьего пришло сообщение «Позже наберу, побудь с ребенком. Спасибо тебе!» Томас поежился. В кухне стало холоднее, будто сквозняки больничного холла забирались ему под пижаму. Хотелось убежать, забраться под одеяло, вылезать, пока мама, бабушка и дедушка не вернутся домой. Только спокойствие Евы и чашка крепко заваренного чая удерживали его на месте. — А когда вы с дедушкой познакомились?

***

Ева вцепилась в ручку своего чемодана и ждала остановки. Вот поезд замедлился, вот объявили следующую станцию, и мама шепнула «Выходим!» И наконец платформа появилась сбоку, чтобы вытянуть пассажиров из вагонов, словно неумолимый магнит. Утром она завтракала на кухне в привычной и любимой детской деревне. Светило солнце, обещая жаркий летний день, и Еве хотелось никуда не уезжать, а играть с Лючией в бадминтон. Однако, они взяли чемоданы и сели в красную машину, на которой один из учителей повез их на станцию. С мамиными коллегами и друзьями, тоже любимыми и родными, распрощались накануне, чтобы не разреветься в самый неподходящий момент. Первый поезд привез их к озеру. В тот городок, откуда все началось. Шесть с половиной лет назад где-то здесь, на берегу, стояли дрожащие от холода, перепуганные, промокшие до нитки маленькая Хавва и фрау Гесс. — Не хочу думать, что вы будете так далеко, — вздохнул Густав. — Чем теперь заняться по выходным? — Уверена, найдется куча дел, — Грета поцеловала его в щеку. — Кто знает, может быть, нас потянет от гор обратно к озеру? — А ты, фрейлейн, уже идешь в среднюю школу? Вроде бы недавно пропалывала морковные грядки у меня во дворе. Лучше всех полола, между прочим. — Потому что ты обещал мне морковные кексы, когда морковка вырастет! Расставаться с Густавом оказалось сложнее, чем с деревней. Даже целый пакет морковных кексов, украшенных белой глазурью и грецким орехом, роскошных по сравнению с теми, что Ева получала в награду за труды, не мог ее утешить. Столько лет они были вместе, пускай Густав приезжал лишь на выходные и не каждый раз! Теперь он останется у себя дома, а они с мамой снова начнут все заново. — Учись хорошо. И замуж не торопись! Ева закатила глаза и дала Густаву себя обнять. Вот чего она точно не собирается делать, так это выходить замуж. Мальчишки ее возраста были полными придурками, а парни постарше немного пугали. И она слышала, что женщинам куда сложнее работать, если у них есть муж и дети. — Грета, ты все знаешь. Береги себя. Напиши мне, ладно? — Не переживай за нас! Увидимся! Они снова сели в поезд, потом пересели в другой, а на третьем ехали долго, до самого вечера. Вагон дернулся один раз. Второй. Поезд остановился. Проводник открыл двери, и неуклюже выплюнувшись на платформу вместе с тяжелым чемоданом, Ева замерла от восторга. Новый город со всех сторон окружали горы. В Швейцарии холмы и горы были повсюду, но такие высокие, с белыми шапками на вершинах, она раньше видела только на черно-белых фотографиях. Альпы. Она знала, что есть горы куда выше, но сейчас снежные пики казались вершиной мира. — Простите, вам помочь? — Да, может быть, подскажете… — Грета показала бумагу с адресом мужчине в светлом костюме, который сошел с поезда вместе с ними. — Это гостевой дом на соседней улице. У вас тяжелые вещи? Генрих! Давай поможем! Ева с недоверием посмотрела на мальчишку, который потянулся к ее чемодану. Придурком он не выглядел, хотя прическа с боковым пробором у него была дурацкая. — Как тебя зовут? — Ева, — сказала она потихоньку. — Ты здесь живешь? В этом городе? — Да, а вы в санаторий приехали? — Мама будет там работать. В санатории. — Вы что, вдвоем будете жить? — в прозрачных карих глазах Генриха, точно в чашке с чаем, плескалось недоверие. Стукнуть его было нечем, да и нельзя, поэтому Ева просто задрала нос повыше. Вопрос остался без ответа, благо Генрих тут же начал рассуждать, что у них есть все шансы оказаться в одном классе — в их школе недавно перемешали мальчиков и девочек. «Не переживайте, — услышала Ева мамин тихий голос, — я вдова». Кажется, отец Генриха тоже не понял, почему они будут жить вдвоем. Это вопрос ей зададут миллион раз. За первую школьную неделю они с мамой придумали идеальный ответ: ее отец и муж Греты был ученым и погиб в Германии. Если сделать достаточно скорбное лицо, то в голову любопытствующему обычно не приходило спрашивать, что именно изучал этот мифический человек. — Если кто-то спросит, то отвечай — физику. Или скажи, что была маленькая и не знаешь. — Зачем вообще кому-то спрашивать? — Люди любопытные. Вряд ли кто-то хочет нам дурного, но осторожней, ладно? — Лучше бы мы не переезжали! После деревни новый город казался чужим, равнодушным, холодным. Холодным он был и в прямом смысле слова — в октябре горные вершины начали стремительно белеть, и Еве понадобились теплые ботинки. Новые стоили дорого, но кто-то из коллег продал Грете немного ношенные — из коричневой замши, с небольшим каблуком и мягким мехом внутри. — У прабабки ботиночки украла, что ли? — Барбара, красотка на класс старше, скорчила презрительную гримасу, когда увидела, как Ева переобувается в тряпичные школьные туфли. — Да и тапочки тоже! — хихикнула ее подружка. Они ушли, но на следующей перемене половина одноклассниц сочли своим долгом смеяться над «бабкиными тапочками», хотя сами были обуты так же. Ева пожаловалась учительнице, та сказала «не обращать внимания». Ева старалась. День, два, неделю. Убедила себя наплевать на то, что Барбара и компания говорят о ее ботинках, пальто и волосах, пока они не назвали ее маму «убогой теткой, от которой сбежал муж». Точнее, пока это не повторила одноклассница. От обиды Еве показалось, что спину и руки колют маленькие иголочки. Странное, но знакомое ощущение. — Повтори, что ты сказала? — прошипела она. Девочки засмеялись. Сделали вид, что собирают сумки после уроков, но стоило Еве отвернуться, бросили вслед «ее и тут с работы выгонят!» — Не смей так говорить! — А то что? Твой папочка придет и наругает меня? — Вы вообще ничего не знаете! — взорвалась Ева, из глаз брызнули слезы, покалывание стало сильнее. — Вообще ничего! — Ой, да расскажи нам! — притворно-сладко сказала Барбара, которая стояла у двери класса и все слышала, а теперь вошла внутрь. — Расскажешь? Мы посмеемся. Ладони горели от невидимых иголок. Ева схватила сумку, оттолкнула Барбару и вылетела из класса, захлопнув дверь. В коридоре было слышно, как со звоном падают на пол осколки плафонов и ламп. На следующий день иначе как «ведьмой» одноклассники ее не называли. Лампочки заменили, теперь они висели на голых шнурах, и так стало даже светлее. Иногда Ева думала, что именно Барбара и девчонки рассказали учителям, но ее ни о чем не спрашивали, и вскоре все забылось. — Ева! Ева, стой! Генрих поймал ее на выходе из школы, однажды в среду, когда после обеда в расписании не было занятий. — Привет. Ева посмотрела на его новенькое теплое пальто с узким меховым воротничком и коричневый кожаный портфель, а не какой-то потертый квадратный чемодан, как достался ей в детской деревне. — С чего ты вдруг про меня вспомнил? — прозвучало не особенно вежливо, но Генрих не обиделся. — Я про тебя и не забывал. Не хочешь зайти ко мне пообедать? — А можно? Генрих жил в симпатичном двухэтажном доме недалеко от школы, то есть, почти в центре городка. Его мама не работала, и как он сам сказал, «была помешана на идее всех накормить». — Ты Ева? Отлично. Мойте руки и садитесь за стол! — Почему отлично? — шепнула Ева Генриху, когда он повел ее к маленькому туалету с раковиной. — Не знаю. Может быть потому, что ты девочка? Мать с сыном были очень похожи — одинаковые карие глаза и светло-каштановые волосы. Даже брови двигались одинаково! Ева вспомнила Давида. Маленькими казались почти близнецами, все так говорили. То есть, доктор, Клаус и фрау Гесс. Мама. — Генрих рассказывал, что твоя мама работает в санатории. Осторожно, суп горячий. — Да. Она реабилитолог. Она работала медсестрой, а потом училась, когда мы жили… в другом городе. — Какая она молодец! Мама Генриха выглядела искренней и доброй, а глаза ее смотрели немного грустно. Такой же взгляд был у фрау Гесс, когда они жили в Германии. Потом, несмотря на все сложности, нехватку денег, дефицит продуктов, проблемы с документами — ее глаза всегда сияли. — Очень вкусно. Спасибо! — Тебе спасибо. Генрих вон вечно не голодный. Готовлю, а он не ест ничего. Сейчас будет чай и пирог, не убегай. На обед полагалось ходить из школы домой, но Ева не могла возвращаться в санаторий — слишком далеко. Поэтому она обычно пряталась со своим бутербродом за сценой в маленьком театральном зале или в уголке библиотеки, а фрау Клос делала вид, что не замечает ничего и тоже жевала бутерброды. В отличие от всех остальных, мама Генриха готовила горячую еду. — Отец хотел в воскресенье покататься на лыжах после службы… — Мы можем взять Еву с собой, мам? — поспешил спросить Генрих. — Как думаешь? — У меня нет лыж. Ева постаралась не надувать губы и сделать лицо довольным, как заслуживал этого яблочный пирог. В горы, на склоны, откуда лыжники мчатся вниз, она бы поднялась с удовольствием. — Нет лыж? Где вы раньше жили? — вскинула брови мама Генриха. — Около озера. Там не катались. — Не страшно! У нас же есть старые лыжи и ботинки, придумаем, что-нибудь. В воскресенье, после десятка падений в снег, Ева наконец скатилась со своего первого склона. Ей понравилось, но куда больше, чем кататься, ей хотелось бы забраться повыше, до самого пика, выше пушистых облаков! К Рождеству вся школа считала Еву с Генрихом парочкой и полнилась перешептываниями по этому поводу. Обсуждали, как эта «нищая ведьма» сумела «подцепить» такого парня. Генрих был на два года старше Евы, но из-за сломанного в детстве позвоночника пошел в школу на год позже. Его отец был известным и влиятельным человеком в городе. Все это Ева узнавала постепенно — от одноклассников, учителей, даже от мамы. Сам Генрих иногда звал ее пообедать, иногда сидел рядом за сценой и делился многоэтажными домашними сэндвичами, а его отец забирал Еву с автобусной остановки на машине, чтобы поехать вместе на склон. — С Рождеством! — утром после службы в церкви, куда Ева с мамой теперь ходили по воскресеньям, она протянула Генриху подарок. — Я связала ему обложку… — Спасибо! — Генрих с улыбкой потрогал блокнот через хрустящую упаковочную бумагу, перетянутую узенькой зеленой тесьмой. Он любил все записывать. — А я твой подарок отдам в обед, и, кстати, приходите с мамой, если она захочет. Грета захотела. Накрасила губы вишневой помадой и надела недавно сшитое платье с широкой юбкой и узеньким поясом на талии. «Ты самая красивая!» — восхищенно шепнула Ева, когда сравнила свою маму с тетушками и бабушками Генриха. Ей в подарок достался ранец. Бордовый, из гладкой кожи, с новенькими ремнями и блестящими пряжками. Он казался нереальным. У Евы никогда не было такой красивой и совершенной новой вещи. — Это слишком дорого, Клара, боже мой! Ты уверена? — услышала она, как мама говорит маме Генриха. — Учиться еще много лет! У девочки должна быть хорошая сумка! В их возрасте… Мамы горячо обсуждали сумки и туфли, словно были давними подругами. Ева же замерла у елки, раздумывая, можно ли примерить портфель поверх платья с кружевным воротником или при гостях не стоит. Гирлянда на пахнущих свежей хвоей ветках мерцала, словно свет переливался из одной лампочки в другую. — Папа сказал купить что-то годное, — Генрих подошел поближе. — Наденешь? Если цвет не нравится или неудобно, то скажи мне, можно обменять. Ева потрясла головой. Очень нравится! И очень удобно, гораздо удобнее, чем таскать все в руках! В порыве благодарности она вдруг поцеловала Генриха в щеку, пока никто из взрослых на них не смотрел. — Что-то моргает… — Генрих поправил вилку в розетке. — Не, вроде перестала. Позвали к столу, так что Ева поспешила отойти от елки. Гирлянда ровно светилась желтыми, зелеными и красными лампочками. В тот год зима выдалась холодной и долгой, и Грета впервые пожаловалась на боль в суставах, а Ева впервые заметила морщинки на ее лице. Весна, однако, принесла долгожданное тепло и веру в то, что впереди их ждет только хорошее. Однажды Ева вернулась в санаторий пораньше — последний урок отменили к радости класса. По дороге она набрала букетик первых желтых и белых цветочков и решила отнести их в мамин кабинет. Тихий лечебный корпус провожал каждый шаг по коридору гулким эхом. На втором этаже раздавались команды тренера по лечебной гимнастике, а на третьем, где делали массаж, слышалось из-за приоткрытой двери кабинета недовольное кряхтение. Ева зашла в кабинет, — мамы там не оказалось. Тогда она нашла в шкафу пустую склянку, набрала воды в уборной и поставила букет. — О, Ева, привет! — мамина коллега Жюстин, дородная дама лет с черными кудрями, заглянула в дверь. — Милые цветочки. Грета внизу, где ванны. Проводить тебя? — Если можно… Они спустились по лестнице на цокольный этаж. Там было влажно и полутемно, а стены, отделанные камнем и плиткой, добавляли сходства с пещерными гротами. Ева сказала, что подождет маму в комнатке для сотрудников, но едва Жюстин ушла по своим делам, пошла бродить по коридору. Дверь кабинки с минеральной ванной открылась совсем рядом. Мужчина в халате и тапочках вышел, охнул, махнул рукой. Он тут же зашел обратно, пробыл в коридоре лишь пару секунд, но этого хватило, чтобы Ева бросилась бежать, и лампы на потолке разгорались, искрились, неистово моргали у нее за спиной. Комната для персонала. Запереть дверь. Сидеть тихо. Ева зажала рот ладонью, чтобы не выдать себя — ни вздоха, ни всхлипа. — Напряжение у вас скачет, что ли? — послышался мужской голос. — Сырость попала, наверное, — равнодушно ответила Жюстина. — Завтра в то же время. Не простудитесь! О, Грета, тебя там ребенок ждет! — Ради вас надену шарф и ночной колпак! Мужчина рассмеялся. Его шаги отдалялись, каблучки Жюстины следовали за ними. Наконец, дверь открылась, и вошла мама. — Ева? Ты что? Что случилось? — Мам… — Тихо. Иди сюда, — мама обняла ее, — давай-ка тише, а то в темноте будем сидеть. Ну, ты чего? — Он тебя видел? — Кто? Тот дядька в коридоре? Не знаю, это Жюстины клиент. Что с ним не так? — Это, — Ева набрала воздуха, собралась и выдохнула, — тот министр. Из Мюнхена. Старше. Немного толще. Почти без волос. Шрам на покалеченной руке побледнел, но новый палец, конечно, не отрос. Ева была уверена, что это он. Человек, для которого она были лишь образцами из лаборатории. Человек, который забрал Давида и, скорее всего, убил доктора Гесса. В школе им говорили, что военные преступники наказаны. Почему же тогда этот отдыхает в дорогом санатории? Ева сжала зубы. Хотелось найти его и ударить током, чтобы он почувствовал хотя бы сотую, тысячную, миллионную часть той боли, которую причинил! — Не бойся. Ничего он нам больше не сделает. Идем, не будешь же ты прятаться под ванной здесь? — Спрячусь дома, — буркнула Ева. — Я тебе в кабинете цветочки поставила, кстати. — Моя лучшая в мире дочь! Грета подхватила ее под руку, и они пошли по лестнице наверх, в залитый солнцем холл.

***

— А что случилось с доктором Гессом? — подал голос сонный Томас. — Вам удалось когда-нибудь узнать? — Достоверно — нет, но, видимо, он недолго прожил после нашего расставания. Он бы нашел нас, если бы остался жив. Через много лет, может быть, но нашел бы. — Его вам не хотелось прибить? Странная эта Ведьма. Томас сам хотел надрать этому доктору задницу и бросить в тюрьму на сто лет! — Не особенно. Мама его любила, а он любил ее. И к нам с братом в целом неплохо относился… Сложный вопрос, конечно, — Ева глотнула из чашки. — Нет. Все-таки не хотелось. — А дедушке вы когда рассказали?

***

В последний день перед летними каникулами Ева пробралась в класс физики. Она подсмотрела, как ребята постарше делали опыты — собирали небольшую цепь, встраивали резистор, включали и выключали лампочку. Значит, если она может управлять электричеством, как в детстве, то стоит взяться за две клеммы… Маленькая желтая лампочка, вкрученная в патрон на неубранном стенде, загорелась. Сначала мигая, затем ровно и ярко. Ева улыбнулась. Получается! Она отпустила клеммы, чтобы от радости ничего не взорвать. — Привет! Ева вздрогнула и осторожно обернулась. За спиной у нее, немного взлохмаченный и сконфуженный, стоял Генрих. — Как ты это сделала? — Что сделала? — Взяла провода в руки и включила свет. Я видел. Должно быть, лицо у нее было настолько перепуганным, что Генрих поспешил уверить — не обязательно говорить, если нельзя или совсем не хочется. Уши стали горячими. Кое-как, запинаясь, Ева пробормотала, что все расскажет потом. Не в школьном коридоре же. — Ладно. Хотел сказать тебе, мы с мамой уезжаем послезавтра в Италию. Вернемся через месяц. — Понятно. Там красиво, наверное? — Да. Должно быть. Они вышли из школы, и по дороге к автобусной остановке Генрих добавил: — Мама хотела пригласить тебя с нами, но мы едем к ее сестре, и она не обрадовалась… — Понимаю, — Ева не могла удержаться от улыбки, глядя на его смущенную физиономию, — я бы сама не хотела, чтобы ко мне домой притащили чужую девчонку. Вы же не обязаны меня развлекать! — Ну. Маме ты очень нравишься. Она все жалела, что не получилось родить второго ребенка, а теперь будто бы у нее есть дочка. — Генрих! — Ева остановилась и зажмурилась, потому что солнце светило прямо в глаза. — Если честно. Я не считаю тебя братом! Он заулыбался. Сказал, что завтра они успеют пообедать вместе, и мама будет рада. В груди у Евы загорались маленькие разноцветные лампочки, а в голове искрились провода. Ева думала, что через месяц, когда они снова увидятся, обязательно расскажет про электричество, доктора Гесса и Давида, но спустя три недели мама велела собираться в поездку. Сначала в Женеву, а оттуда — в Лион. Впервые Ева видела такие большие города и столько людей! И Франция оказалась совсем другой, непохожей на Швейцарию. И еда была другая, и здания. Сколько на Земле разных стран? Вот бы увидеть их все! Ева жалела только о том, что мама решила ехать в большой город, а не в горы. И ей было немного стыдно корявый французский, а вот Грета болтала как ни в чем не бывало. — Ничего себе, — протянула Ева, свешиваясь с чаши фонтана, чтобы достать рукой до воды. — Ты как француженка говоришь! — Родители были уверены, что все культурные люди должны знать французский. Терпеть его не могу! Но! Видишь, пригодился. — А мы надолго во Франции? — На две недели. К нам завтра Густав приедет. — Вы будто в книжке про любовь! Грета смущенно захихикала. Взрослая женщина, а как школьница! Одноклассницы Евы вели себя точно так же, когда говорили о мальчиках. Постоянно пытались угадать, кто кому нравится, а иногда не знали даже, кто нравится им самим. Ужасно глупо. Впрочем, Густав определенно был одним из лучших людей, которых она встречала. Совершенно нормально, что он нравится маме. — Мам. Я подумала, знаешь что? Нам с тобой встретилось столько хороших людей! Наверное, мы очень везучие. — В самом деле, — задумчиво улыбнулась Грета, — в самом деле так. Были противные, но в целом — да, нам с тобой ужасно повезло! За две недели путешествий, французского, новой музыки, прогулок, магазинов — они с мамой купили себе по паре туфель и платью, Ева позабыла о том, что собиралась рассказать Генриху про электричество. Он и сам не стал спрашивать, никаких пугающих министров в санаторий не приезжало, и лишь подержанная елочная гирлянда, которую Ева купила на карманные деньги, напоминала о прошлом. О дремлющей внутри странной силе. О людях, которые рано или поздно захотят ее разыскать. Генрих узнал через три года. К тому времени, после череды приятных и неприятных сюрпризов в их жизни изменилось практически все. Сначала в городок приехали двое мужчин в неприметной одежде. Они поселились в гостевом доме около вокзала, а наутро пошли в мэрию и полицию. Об этом рассказала маме Генриха продавщица мясной лавки. Затем Ева подслушала в школьной раздевалке, как мальчишки обсуждают, что приехали «из столицы» искать немецких военных преступников. Она подумала про министра, но в санаторий пришел запрос о розыске женщины, и прозвучало имя «Катарина Гесс». — Мам, тебя арестуют? А меня? Ева искусала губы до крови. Сидеть на стуле она не могла, призрачные иголочки кололи ноги, хотелось убежать и спрятаться там, где ее никто не найдет. — Нас не за что арестовывать, — спокойно ответила Грета. — Не знаю, что им нужно, и выяснять не буду. Катарина Гесс лежит в гробу уже не один десяток лет, вряд ли они ее найдут здесь. В тот раз двое из столицы уехали, но тревога осталась. Чтобы успокоиться, Ева убегала в горы. Она поднималась по узким тропинкам все выше и выше, пока перед ней не оставались лишь камни, а потом начала карабкаться и по ним. Пальцы были расцарапаны, старые ботинки — изодраны в клочья, пару раз она срывалась и больно падала, и каждый раз поднималась и продолжала путь наверх. Продолжала день за днем, пока не стало слишком холодно. В конце зимы отец Генриха получил повышение по государственной службе, и вскоре их семье пришлось уехать в Цюрих, и Ева, не без уговоров и настойчивости одновременно Греты и Клары, поехала с ними — учиться в гимназии. Как бы ни было грустно расставаться надолго с мамой, идея учиться дальше казалась куда более привлекательной, чем поиски мужа в курортном городке, а именно это, по словам учителей в школе, и ожидало всех девушек. Вместе с Евой в Цюрих приехали бордовый портфель и елочная гирлянда, и новенький фотоальбом — подарок от мамы «для самых лучших воспоминаний». К весне появились две карточки. На одной она стояла с портфелем на ступеньках новой школы, на второй — держала в руках подаренную на Рождество коробку конфет. До конца учебного года оставалась пара недель. Стояли беспечно теплые дни, теплые свитера и плащи повисли на вешалках без дела, а улицы заполнились девушками в воздушных платьях с юбками-колокольчиками. Именно такое, темно-голубое в мелкий белый горошек, сшили Еве, и она казалась себе потрясающей красавицей. В тот вечер они с Генрихом возвращались домой затемно. Он от репетитора по математике, она — из библиотеки, где готовилась со школьными приятельницами к экзаменам. Договорились встретиться на трамвайной остановке, от которой до дома нужно было идти через темный и немного пугающий сквер. Ева приехала первая. Постояла, глядя на ровные полосы рельсов. Интересно, Генрих едет на трамвае или автобусе, который останавливается здесь же? Она раньше не спрашивала. Уличный фонарь немного освещал улицу, но из светлого пятна под ним Ева не заметила, как приблизилась к ней мужская фигура. «Стой, не рыпайся!» — прохрипел низкий голос. Лезвие ножа блеснуло у горла, и жесткая сильная рука вцепилась в руку Евы и потянула ее к темной бездне сквера. — Не ори, — предупредил мужчина, когда прижал Еву спиной к первому попавшемуся дереву. Она не собиралась орать. Язык присох к зубам, а ноги тряслись от страха. Ева догадывалась, что он хочет сделать. И если она будет шуметь, то нож будет торчать из ее горла. Ждать такого исхода она не собиралась. Сбежать. Надо бежать! Тело дернулось само, но мужчина поцокал языком и приставил нож ей к горлу, пока другой рукой пытался расстегнуть брючный ремень. Не вышло. Что она может? Нож свернул и исчез, а вместо него шеи коснулась шершавая ладонь. Тяжелое тело впечатало Еву в кору, вторая рука скользнула по ноге, поднимая юбку. Где-то вдалеке послышался звон — это трамвай приближается к остановке. В голове мелькнула картинка трамвая, рельсы, провода… И Еву осенило. Она обхватила мужчину обеими руками. Он замер. Не ожидал. Ухмыльнулся и продолжил расстегивать свои брюки. Еще секунда! Ева набрала воздуха, закрыла глаза и шумно выдохнула. Разряд тока встряхнул человеческое тело как тряпичную куклу. Ева ударила мужчину коленом в пах и кинулась бежать. Тусклые лампочки вдоль дорожки разгорались ярче, когда она приближалась… Не туда! Ей надо обратно, к трамваю, но за ней гонится человек с ножом! — Ева! — голос прокатился по тишине сквера. — Ева! Где ты? — Генрих! — Это что за… А ну стой! — Генрих, не надо! Его крик был самым страшным, что Ева слышала в жизни. Ни разу она не боялась так сильно. Что если… Тень с ножом мелькнула в свете фонаря за секунду до взрыва лампочки и скрылась в кустах. Ева бежала по дорожке, оставляя за собой осколки стекла. — Ева, господи. Что он с тобой сделал? — Ты… ты… — Ева задохнулась от слез. — Да жив я вроде. Только… черт, больно! Они шли медленно и вернулись так поздно, что родители успели вызвать полицию. Вся рубашка Генриха была в крови, но на самом деле ему повезло — нож скользнул вдоль ребер, прорезав лишь кожу. Приехал врач и наложил ему несколько швов. Полицейские пытались опросить Еву, но получили лишь всхлипывания и невразумительное «он меня потащил…». — Не уходи, — попросил Генрих, когда полиция уехала, а дом успокоился. — Ложись у меня. — Разве так можно? — поежилась Ева, присаживаясь на краешек его кровати. — Разве нельзя? Или тебе хочется побыть одной? Совершенно не хотелось. Она притащила свою подушку и одеяло и устроилась рядом с Генрихом. — Я увидел, что лампочкам не повезло, — Генрих шепнул ей в ухо. — И вспомнил один случай из школы. — Утром расскажу. Обещаю! Ева нашла его ладонь между одеялами. Наутро Генрих все узнает. Первый и единственный, если не считать Грету. Хранитель ее тайны. Ее защитник. На всю жизнь.

***

Томас проснулся оттого, что Ева настойчиво тормошила его за плечо. Вокруг была темнота. Не такая, как если бы в доме просто выключили светильники, а густая, плотная, будто свет исчез из этого мира. — Почему так темно? — сонно спросил Томас. — Не знаю. Наверное, лавина сошла и повредила что-то. Одевайся быстрее, мы идем в больницу. — Зачем? — Спасать твою маму. И всех остальных заодно. Она натянула на Томаса свитер, шапку, теплые брюки. Куртку и сапоги он надел сам. На языке крутились разные вопросы, но поспевая за белым пятном от фонарика Евы, Томас едва успевал дышать. — А ваш брат? — выговорил он наконец. — Который пропал. Вы узнали, куда он делся? — Да. Я окончила второй курс, и мы с мамой поехали в Милан…

***

Миланский Дуомо в лучах летнего солнца казался сияющим небесным храмом. Ева и Грета совершенно позабыли, что собирались в ресторанчик неподалеку — попробовать минестроне, ризотто и оссобуко. Сначала они час рассматривали собор снаружи, а теперь зашли внутрь. — Что у него с кожей? — спросила Ева, указывая на статую, которая выглядела как анатомическое пособие с тряпкой в руках. — Это святой Варфоломей, с него сняли кожу, — мама ответила как ни в чем не бывало, будто каждый день рассказывала про такие ужасы. — Фу! Пойду лучше… Ева хотела подойти ближе к органу, но тут услышала тихое «Грета!». — Мам, это тебя кто-то зовет? — Кто может меня звать? — отмахнулась мама. — Ты к органу хотела? Давай его посмотрим и идем обедать. — Грета! — сказал мужской голос чуть громче, и раздались быстрые шаги. — Фрау Гесс! Медленно и осторожно Грета обернулась. К ним почти бежал по узорчатым мраморным полам высокий мужчина в черной сутане. Его светлые когда-то волосы стали седыми, и голубые глаза пронзительно и печально смотрели с испещренного морщинками загорелого лица. — Клаус? — Грета прикрыла рот ладонью. — Но… не верю! Не может быть! — Ну… Он почесал затылок, и в этот момент, наверное, стал настолько похож на себя прежнего, что Грета кинулась его обнимать. Она смеялась и всхлипывала, и вытирала слезы, взяла его лицо в ладони, рассмотрела и снова прижалась к нему. — Клаус, боже мой, поверить не могу! Ты священник? Как так вышло? — Самому сложно поверить, фрау Гесс. А эта прекрасная синьорина, это же маленькая Хавва? Ева, да? — Да, — Ева пожала протянутую руку, — я вас помню немного… Помню елку, конфеты и черный автомобиль. В лицо ей словно дохнуло зимним холодом, искрящимися запахами хвои, шоколада и мандариновой кожуры, а затем — сырым воздухом зала под низкими каменными сводами. Там она последний раз видела брата. — Я так боялся, что вы… не выберетесь, — рука Клауса потянулась к четкам на поясе. — Хорошо, что все хорошо сложилось. — А Давид? — выпалила Ева. Клаус улыбнулся. Сунул руку во внутренний карман, достал портмоне и раскрыл. Внутри была маленькая фотография мальчика-подростка с темными вьющимися волосами и удивительно похожей на него женщины. Они стояли под странным кривым деревом с полупрозрачной листвой. — Это что, Малка, наша Малка? Совсем не изменилась! И Давид? Такой красивый, с мамочкой, так похож… — Грета покачала головой. — Это правда они? Ты волшебник, Клаус, я не могу… — Не плачьте, фрау Гесс. Все же хорошо. Если у вас есть время, я расскажу… — А вам можно в ресторан? Оказалось, что никто не запрещает священнику сходить в ресторан. Пока Ева пыталась не засунуть в рот все ризотто сразу, Клаус рассказывал историю, похожую на сюжет фильма про шпионов. Когда они вышли с Давидом из пивной, министр пошел следом за ними. Сел в машину доктора Гесса и приказал ехать в лагерь, уверенный, что «эта мужнина жена с девчонкой» попадут в руки полиции, а если нет, то далеко им не убежать. Клаус подчинился. Черный автомобиль покатился прочь из Мюнхена. — А потом он вышел отлить, — усмехнулся Клаус и поднял бокал вина. — За чудесную нашу встречу. — Вышел, и что? — А я ударил по газам. Он в лесу остался. Не знаю, что с ним стало потом. — Все с ним хорошо, — буркнула Ева, — по санаториям ездил! — Вот как? Ну, господь ему судья, — смиренно ответил Клаус и продолжил. От министра в машине остались какие-то документы, по которым в тревожные и смутные времена последних недель войны Клауса выпустили в сторону Австрии. Давида он назвал своим племянником, сыном погибшей в бомбардировке сестры. Но, прежде чем уехать — зашел к «одному человеку, ростовщику». — Я запомнил это место. Возил туда доктора Гесса один раз. Подумал, вдруг старик на месте, и мне повезет выручить немного денег… — За штуковину, которая осталась у Давида, — догадалась Ева. — Кажется, я помню. С зеленым камушком? — Да. И он взял только камни. Сказал, что изумруды очень чистые, дорогие, а металл — хорошо отлитая латунь, а потом… Ростовщик, видимо, тот же самый, которому Грета заложила золотые часики, отдал Клаусу вторую подвеску. Тоже без камней. Рассказал, что несколько лет назад к нему приходил мужчина, немец, просил контакты людей, которые помогали выбраться из Германии. — Ульрих помог Малке бежать? Мне он ничего не говорил. — Так и было. В Австрии мы попросили убежища в монастыре. Я сам-то никогда не думал, что захочу остаться, но прошел год — и настоятель дал мне благословение готовиться к постригу. Давиду пришлось бы отправиться в приют, а я не хотел отдавать его чужим людям. Пытался искать вас, а нашел тех перевозчиков. Церковь помогла Клаусу и разыскала родную мать Давида и Хаввы в Аргентине! На другом конце планеты! Вскоре Давид отправился к ней, а потом они вместе снова переехали. — Уже пять лет в Иерусалиме. Мы переписываемся, вот недавно фотографию прислали. — Ты хотела бы с ними встретиться? — задумчиво спросила Грета, скручивая пальцами бумажную салфетку. — Я бы хотела. — Ужасно хочу! Но не переживай, — Ева затараторила, закашлялась, глотнула воды, — не бойся. Ты всегда будешь моей мамой!

***

История прервалась на пороге больницы. Осенью, когда Томас сидел в приемном покое, все здание было залито ярким белым светом, а сейчас только тусклые оранжевые лампочки подмигивали со стен тут и там, и растерянные, точно слепые люди старались не натыкаться друг на друга. — Генрих! — Ведьма помахала в темноте. Дедушка точно ее не увидит, странно, что она сама что-то видит. — Иду. Тут я. А его зачем притащила? Пусть бы спал. — Не дома же одного оставлять. Как она? — Ну как… Нужна вторая операция, а тут сама видишь… Дедушка поник, как сдувшийся воздушный шарик. Вот и Сочельник! По спине у Томаса побежали противные холодные мурашки. Вдруг мама умрет? Что тогда будет? — Не бойся, — сказала тихо Ведьма и положила ладони дедушке на плечи, — не переживай. Я постараюсь помочь. — Не надо. — Обязательно надо. Амелия ведь не единственная, как думаешь? — Ева, пожалуйста… Томас готов был поклясться, что на какие-то три секунды Еву и Генриха осветил мягкий свет желтой электрической лампочки, и они выглядели точно как на старых фотографиях из альбома. — Присмотри за ним, — палец указал на дедушку. Ева потрепала Томаса по голове, а потом решительно пошла вглубь здания. С полминуты дедушка стоял на месте. Налил воды из кулера, подсвеченного оранжевым огоньком. Глотнул. Выкинул стаканчик. И вдруг схватил Томаса за руку и потащил за собой по приемному покою, через длинный темный коридор и бесконечные двери. Томас не успел ничего понять, а они снова оказались на улице. Здесь не осталось даже оранжевых лампочек, только луна, выбравшаяся из низких черных облаков, освещала больничный двор. Несколько окон все же светились белым светом, и под ними гудело нечто, распространяющее запах старого автомобиля. «Генератор, — пробормотал дедушка. — Маленький. А большой где?» У забора, возле огромного металлическим ящика суетились люди с фонариками на касках, и туда же двигалась легкая тень. Дедушка ускорился. Тень остановилась возле одного из рабочих. Фонарик выхватил из тьмы растрепанные волосы, словно посыпанные мукой. Ева кивнула и пошла дальше, к маленькому домику с плоской крышей. — Ева, — крикнул дедушка, — Ева, постой! — Деда, подожди! Томас не мог так быстро бежать. Да и дедушка тоже не мог — он остановился, уперся руками в колени. Шумно отдышался. Из его рта валили клубы пара. — Не, я не… а ты попробуй догнать. Скажи, чтобы домой шла. — Ладно. Ничего не понятно. Томас побежал туда, куда ушла Ева, не останавливаясь на оклики рабочих. Он почти добежал до маленького здания, когда увидел новые тени. Кто-то пытался схватить Еву. Кто-то ждал ее в темном больничном дворе. Томас спрятался за дерево. Может быть, так его не заметят? Две вспышки разрезали ночь. Тени упали на белый снег. — Ева! — крикнул Томас и что было сил рванул к ней. — Ты, господи… Иди-ка отсюда! — Дедушка сказал вас вернуть. — Томас, — Ева прижала его к себе, к шершавой красной куртке, — попроси Генриха рассказать тебе все до конца. Хорошо? Сделаешь? Беги, малыш. Тут опасно. Он сделал вид, что послушался, но не убежал к дедушке, а снова спрятался за деревом. Тени поднялись на ноги и медленно подходили к Еве. Она же стояла у чуть поблескивающей в лунном свете двери. Вокруг, точно светлячки, вились голубые искорки. — Не догнал? — это дедушка подошел сзади. — Тихо! — прошипел Томас. — А то нас заметят! Секунды, на которую он отвлекся, хватило, чтобы Ева исчезла, а тени остались стоять у белой двери. И через секунду в домике всё зажужжало, загудело, а окна больницы стали одно за другим загораться белым или желтым светом. Рабочие попытались открыть дверь, за которую ушла Ева, и не смогли. Куда пропали тени, Томас не знал. Наверное, свет развеял их. — Идем, — сказал дедушка, — нет смысла здесь стоять, только мерзнуть. — Я спать хочу, — пожаловался Томас. — Я тоже. Электричество, взявшееся из ниоткуда, освещало больницу почти три часа и исчезло лишь незадолго до того, как в горах соединили оборванные упавшим деревом провода. Так сказал утром мамин врач. Мама была бледной и уставшей после операции, но счастливой, хотя знала, что останется без рождественского ужина. — Главное, что успели, — кивнул врач. — Придется поголодать пару дней, а потом постепенно все наладится. — Спасибо, доктор, — бабушка всхлипывала и вытирала глаза вышитым платочком, — спасибо! — Выздоравливайте, Амелия. С Рождеством! Томас побыл с мамой до обеда. Расставаться не хотелось, но дома, конечно, было лучше, чем в больнице. Он устроился под елкой. Разглядывал полузабытые за год игрушки — новые шарики, стеклянные фигурки постарше, и почти древних ангелочков с фарфоровыми лицами и туловищами из ткани, набитыми ватой. Из кухни выползали манящие запахи — бабушка готовила гуся с капустой, тыквенный суп и паровые булочки по рецептам своей австрийской семьи. Скорее бы вечер! Томас понял, что посматривает не только на часы, но и в окно. Ждет, не покажется ли на улице красная куртка. Однако же, показалось нечто иное. Серый одноглазый кот спрыгнул с соседкой крыши на заборчик, а затем подбежал к их порогу и начал громко мяукать. И Томас даже рот разинул от удивления, потому что бабушка, которая терпеть не могла домашних животных, а также Еву, открыла дверь и сказала: «Ну заходи, драное ты чудовище! Иди грейся!» — Там кот пришел! — выпалил Томас, вваливаясь в дедову особую комнату, где тот обычно читал или вырезал фигурки из дерева. — Ясно. Ну, хорошо. Дедушка поджал губы и покачал головой. Ничего хорошего в этом не было. Тогда, не дожидаясь пока его выгонят, Томас попросил рассказать то, что не успела Ева.

***

Генрих заглянул в комнату к дочери — в шесть утра летнего субботнего дня Амелия спала, сжимая в кулачке пластмассовый гаечный ключ. Уже несколько месяцев кряду эта пятилетняя фрейлейн каждый день заявляла, что поедет строить заводы туда «где была фрау Ева». В Гималаи, наверное, или в Камбоджу. Последний раз он видел Еву два года назад — между экспедициями она приезжала в Цюрих навестить их и университетских подруг. Ну и, конечно, раз в месяц или два в почтовом ящике появлялся толстый конверт с открытками, вырезками из журналов, фотографиями самых причудливых мест на Земле. Даже из Австралии есть парочка. Иногда он думал, как могла бы сложиться жизнь, если бы десять лет назад не потащился с ними в горы придурок Барни, американец, которого богатый папенька отправил в Европу изучать финансы. Они шли на Маттерхорн по юго-восточному гребню. Это сложный маршрут, и, конечно, не стоило брать новенького в команду. Барни же уверял, что у себя в Америке пролазал по скалам сотни часов, и со снаряжением у него был полный порядок, и другие ребята сказали: «Пусть идет!». Генрих подумал, не отказаться ли от восхождения самому, но Ева настояла — долго готовились, долго не могли собраться все вместе, нельзя упускать такую возможность. Она бы не простила. Ева была по-настоящему одержима горами. Как только появилась возможность — стала ходить во все горные походы, до которых могла дотянуться. Устроилась работать в редакцию журнала о путешествиях, и все заработанные деньги тратила на снаряжение. Генрих следовал за ней. Ева и ее страсть была огнем, без которого его обычная жизнь и работа в банке стали бы куда скучнее, хотя втайне он надеялся, что через пару лет ей надоест. Разговоры о восьмитысячниках и альпинистах, погибших на склонах этих подпирающих небо гигантов, вызывали у него ужас, не говоря об идее самому ввязаться в нечто подобное. В тот раз они поднялись без приключений, а вот на спуске Барни захандрил то ли от усталости, то ли от высоты. Начал запинаться, совершать одну ошибку за другой и — что страшнее — паниковать. В горах так нельзя. Паника убивает быстрее оборвавшейся веревки. Из-за просчета Барни, пытаясь удержать его от падения, сорвался и полетел с гребня Массимо. Веселый, щедрый, надежный друг Массимо упал на скалы тряпичной куклой. — Я спущусь к нему, — сказала Ева, — вроде невысоко. Может быть, он жив. — Я с тобой, — поспешил сказать Барни. Генрих остался страховать их двоих. Скорее всего, Массимо погиб от удара о камни, но в отчаянии Ева сделала то, что сделала. Попыталась завести остановившееся сердце. Все видели. Рассказал врачам, спасателям и полиции только Барни. — Я просто делала непрямой массаж сердца, — повторяла Ева. Бледная, хмурая, с покрасневшими от холода руками и растрепанными волосами она могла показаться сумасшедшей, и по дрожащим пальцам Генрих понимал, как ей страшно. — То есть, вы не били его током? — Как? Голыми руками? Полицейский лишь посмотрел непроницаемым взглядом. Ева и Генрих вернулись в Цюрих. Через три дня прибыло тело Массимо, на следующий день прошли похороны, а вечером около дома, где они снимали квартиру, показались люди в невзрачной одежде. Из-за таких переселилась во Францию Грета, хотя и не только из-за них — в большом Марселе они с Густавом могли, наконец, жить вместе без соседского осуждения. Такие же люди допрашивали Генриха много лет назад, после нападения в парке. Ева тогда успела уехать, а он старательно прикидывался дурачком. Может быть, недостаточно убедительно — после пары допросов его попытались вызвать в некий «департамент», но отец задействовал свои связи, и военные, а Генрих был уверен, что это они, отстали. К часу ночи фигуры в костюмах исчезли. Генрих и Ева включили свет на кухне. Он нервно глотал то кофе, то коньяк, а Ева сотый раз перекладывала вещи в рюкзаке. — Ты не можешь… — Так будет лучше. — Кому? — Тебе. — Мне не будет лучше без тебя. Зачем мне одному эта квартира, вон, кухня с кастрюлями и… Останься, слушай. Не бей людей током и не взрывай светильники, и никому не будет дела. Или хочешь, уедем ненадолго? С работ уволимся, да и пес с ними. Не умрем от голода как-нибудь. — Они не забудут про меня. Ева взяла перегоревшую лампочку, которая давно валялась на подоконнике. Нить внутри лопнула, и никакое волшебство не смогло бы ее зажечь. Лампочка полетела в мусор. — Это не удержать внутри навсегда. Они будут приходить снова и снова, пока не поймают меня. К тебе, к родителям. К детям. Ты же хочешь детей! — Мужчины сами по себе их не могут завести, знаешь ли. — Знаю, — Ева невесело улыбнулась. — Ты обязательно встретишь ту, которая захочет семью больше, чем я хочу увидеть Гималаи. Будешь жить спокойно. Она застегнула последний карабин на рюкзаке. Затуманенный от коньяка мозг отказывался переваривать происходящее, и Генрих слишком поздно, слишком резко вскочил со стула, слишком сильно схватил Еву за плечо, чтобы удержать. Голубая молния сверкнула в ладони и исчезла за долю секунды до того, как сожгла бы ему лицо. Светлые глаза Евы никогда не смотрели на него так — одновременно испуганно и презрительно. Генрих опустил руки. Пьяные слезы сожаления и горя катились по его щекам. Он думал, Ева уйдет, даже не взглянув на него, но она открыла дверь кладовой и достала потертую картонную коробку. — Вот, — на плечи Генриха легла старая гирлянда из желтых, зеленых и красных лампочек, — будет освещать тебе путь. Ева взялась за штепсель двумя руками, и пока лампочки светились, поцеловала Генриха в губы, коротко, почти невинно, словно собиралась сбегать в магазин, а не уехать навсегда в джунгли. — Ты вернешься? — Когда-нибудь обязательно. Она вернулась на его свадьбу. Привезла накидки из японского шелка, фигурки из теплого африканского дерева, запахи стран, о которых Генрих никогда не слышал, высокогорные ветра и океанский прибой. Худая, загорелая дочерна, в ветровке поверх праздничного платья, Ева была счастлива. Вместо единственного мужчины она получила целый мир. Генрих получил жену из хорошей австрийской семьи. Они познакомились в Вене, когда он покупал сосиски в ларьке напротив Оперы. У него горчица капала на пиджак, она протянула платочек. Они переписывались пару месяцев, затем она приехала в Цюрих, а он сделал предложение. Спустя годы эта история по-прежнему звучала мило и романтично. — Папа! — Амелия уронила игрушечный ключ и проснулась. — Доброе утро! — Доброе. Что хочешь на завтрак? — Гренки, яйцо и яблочный джем! Ее светло-серые глаза в лучах утреннего солнца казались прозрачными каплями радости.

***

— У мамы такие же глаза, как у Евы, — понял Томас, когда перевернул страницу в альбоме с фотографиями молодых бабушки с дедушкой и мамой-школьницей. — Почему так? — И зачем тебе все это знать? — дедушка снял очки и убрал их в футляр. — Какие-то стариковские истории. Пойду кофе сделаю. — А потом расскажешь? Дедушка ушел, а Томас подошел к полке с альбомами. Взял сначала свой малышовый, с мультяшными енотами на обложке. Потом пролистал какие-то из бабушкиных поездок с сестрами. Ничего интересного. Он присмотрелся, выбрал альбом постарше с потертой обложкой. Открыл и сам себе не поверил. Тот самый, с картинками из писем. Целая галерея! Он такое, конечно, на картинках в компьютере видел, но Ева же видела своими глазами. Снежные вершины, джунгли, пустыни! На одной из страниц была ее фотография с братом в Иерусалиме, а потом — в горах, у края ледника. Ева опиралась на палку для ходьбы и придерживала рукой круглый живот. Подписанная карандашом дата — за три месяца до маминого дня рождения. Альбом вернулся на полку раньше, чем дедушка пришел с чашкой кофе и блюдцем сухариков. — Как думаешь, — спросил Томас, — она вернется? — Надеюсь. Надеюсь когда-нибудь… Бабушка велела собираться на службу в церковь. Там, сидя на холодной деревянной скамье, Томас почти не слушал, как поет хор, который всегда ему очень нравился. Он думал о Еве. Ему столько нужно узнать — о тех военных, о ее родной семье, о Гималаях! Пусть она вернется. Пусть однажды весной в самый неожиданный момент одноглазый кот выпрыгнет из приоткрытого окна и побежит по улице к Ведьме в красной куртке. Томас будет ждать.