Not enough of you

— Знаю… я сама, — произносит Сава, когда подруга наливает новый бокал вина, — мне мало Сукуны. Я так хочу чтобы меня отпустило. — О, дорогая, — протягивая бокал, — надо отпускать прошлое. — Ты не понимаешь… — бокал стукаться о стол, — я не могу выкинуть его из головы вот уже несколько месяцев. Нет я понимаю, что сама с ним рассталась! — Вот именно, надо перестать уже тревожиться… — Я знаю, знаю, что мы расстались из-за того, что я хотела больше свободы и что… — что? — Признаться честно? — Сава, что случилось? — лицо подруги выглядело слишком обеспокоено. — Я хотела покончить со своей жизнью, — наконец проглотив ком в горле, — Я не хотела, кого-то растраивать своей смертью… — Ебтвою… — отборный мат вырвался, — ты сейчас серьезно?! Бокал с вином опрокинулся, алым залив скатерть. Сава не обратила внимания. Глаза её были сухими и очень широкими, будто она сама только что осознала, что сказала. — Серьёзно, — её голос стал тихим и плоским, как лезвие. — Я купила таблеток. Стояла там, смотрела на воду. А потом… потом подумала о семье. И о тебе. И даже о нём, чёрт возьми. Выбросила пачку в реку. Просто ушла. Подруга, Лера, замерла. Её собственная тревога, минутная и бытовая, испарилась, сменилась леденящим ужасом. Она резко встала, обошла стол и, не обращая внимания на перешептывание за соседним столиком, схватила Саву за плечи. — Почему молчала? Почему, Сава? Боже, да мы же… мы же пили вино и ругали мужиков каждую неделю! — Потому что стыдно, — выдохнула Сава, наконец отводя взгляд. — Стыдно, что не справляюсь. Что всё, что я хотела — свобода, независимость — обернулось этой… пустотой. А Сукуна… он был якорем. Плохим, тяжёлым, но якорем. Без него меня просто начало уносить. Я даже не смогла довести до конца запланированное… Лера села рядом, крепко обняла её за плечи, игнорируя любопытные взгляды. — Всё... все же хорошо, я тут я жива… — Сава улыбается своей подруге, — прости, что напрягаю этой тоской, просто я наверно слишком пьяная, но честно в Новый год я точно не сделаю это. Лера ещё крепче сжала её плечи, и в её глазах стояли слёзы, которые она отчаянно сдерживала. Голос дрогнул, но она заставила себя говорить твёрдо, почти по-матерински: — Хорошо, но обещай одно, — она отстранилась, чтобы посмотреть Саве прямо в лицо, взяв её холодные руки в свои. — Ты будешь писать мне каждый день. Хотя бы «привет» и «норм». И пойдёшь к психологу. Я найду, запишу, буду ходить с тобой, если захочешь. Обещай. Сава смотрела на их сплетённые пальцы. На столе алое пятно вина медленно расползалось по белой скатерти, становясь похожим на странный, невесёлый цветок. В горле снова встал ком, но на этот раз от облегчения. Сказать было страшно, но оказалось — не смертельно. Её услышали. — Обязательно, — прошептала она. Потом, сделав усилие, слабо улыбнулась, пытаясь вернуть в голос привычную иронию. — А ты тайным Сантой подаришь мне кружку? — она кивнула на соседний столик, где девушка смущённо отводила взгляд. Лера на мгновение застыла, мозг пытаясь совместить абсурдность шутки и только что прозвучавшую исповедь. И вдруг она поняла. Это был мост. Попытка Савы вернуться назад, к нормальности, к их обычному миру, где проблемы решаются бокалом вина и шутками про подруг. И этот мост нужно было принять. — Ладно, — вздохнула Лера. — Кружку подарю. Самую уродливую. Чтобы ты пила из неё по утрам кофе и вспоминать, как ты сегодня «испортила» вечер и напугала до седых волос. А ещё… — она замолчала, глядя прямо в широкие, всё ещё испуганные глаза подруги. — не переставала мне писать…

***

Через неделю поступает звонок на телефон. Сава удивлена, что в столь поздний час ей звонят. Она не может сообразить кто это может быть. — Сава? Живая? — кажется сердце пропускает удар, — от тебя давно публикаций не было на канале… — Кто тебе сказал? — Хотел услышать твой голосок в свой день рождения… Сава замерла. Голос в трубке был словно из другого измерения, из той жизни, где ещё существовали его интонации, его право спрашивать. Сердце действительно пропустило удар, а потом забилось часто и беспорядочно, ударяя в виски. — Сукуна? — её собственный голос прозвучал чужим, сдавленным. Она машинально сжала свободной рукой край стола, как будто ища опору. — Ну кто же ещё? — в его тоне сквозила знакомая, слегка самодовольная мягкость. Та самая, что когда-то обволакивала, а теперь резала слух. — Соскучился по голосу. И правда, что с тобой? Ты пропала. «Я стояла у реки. Я хотела исчезнуть. Я до сих пор не уверена, что этого не хочу», — пронеслось в голове чередой острых осколков. Но сказать это ему? Нет. Ни за что. — Я… просто занята, — выдавила она, глядя в темноту за окном. — Устаю. — Занята, — он повторил без выражения. Потом пауза затянулась, и в ней слышалось лишь его дыхание. — Сава. Я знаю, мы расстались. Но это не значит, что я перестал о тебе думать. Ты… ты в порядке? И в этом «в порядке» было что-то, от чего по спине пробежал холодок. Не забота, а скорее проверка. Как будто он на каком-то глубинном уровне почувствовал её надлом. Логика кричала: «Скажи „всё хорошо“ и положи трубку. Обещала же Лере». Но губы шевельнулись сами, выдав слабое, невнятное: «Не совсем». — Что случилось? — его голос мгновенно сменился, стал сосредоточенным, почти деловым. Таким он бывал, когда решал её проблемы. Якорем. И она, пьяная от алкоголя, недавнего признания и этого неожиданного звонка, на секунду позволила себе тонуть. Не в нём, а в этой иллюзии, что кто-то сильный возьмёт управление на себя. — Всё сложно, — прошептала она. — Просто всё как-то… разваливается. — Детка, — сказал он, и это старое прозвище кольнуло больнее, чем прямое оскорбление. — Мир не крутится вокруг твоих ожиданий. Иногда надо просто принять, как есть. Иллюзия лопнула. Словно ледяной водой окатило. Это был не спасательный круг, а всё тот же якорь — тяжёлый, удушающий, тянущий ко дну под маской заботы. Его слова не несли утешения, они констатировали её несостоятельность. «Принять как есть» — то есть её пустоту, её боль, её срыв. Принять и не тревожить его своим нытьём. Сава закрыла глаза. Перед ними встало алое пятно на скатерти, тёплые руки Леры, её глаза, полные настоящего, непарадного ужаса и любви. И уродливая кружка, которая станет символом другого пути — трудного, но своего. — Ты знаешь, Сукуна, — её голос внезапно обрёл твёрдость, ту самую, плоскую, как лезвие. — Ты прав. Надо принимать. И что тот разговор — ошибка. Я не хотела тебя расстраивать своей смертью и поэтому мы расстались… — Я сейчас к тебе приеду… — тишина в трубке казались слишком громкой и захотелось провалиться сквозь землю.

***

Сава остановилась перед зеркалом в прихожей. Широкие, испуганные глаза, бледность, волосы — чуть ли не дыбом. Она провела руками по лицу, пытаясь стереть с него следы паники. «Не радуйся. Не радуйся. Это плохо. Это шаг назад». Но уголки губ предательски подрагивали, пытаясь сложиться в улыбку. Он беспокоится. Он приедет. Не бросил. Когда прозвенел звонок в дверь, она вздрогнула всем телом, будто от удара током. Сердце ушло в пятки, потом подкатило к горлу. Сделала глубокий вдох, поправила свитер и открыла. Сукуна стоял на площадке, чуть ссутулившись, в той же кожаной куртке. На лице — не волнение, а скорее сосредоточенная озабоченность, как у хирурга, пришедшего к сложному пациенту. Он окинул ее быстрым оценивающим взглядом — с ног до головы, задержался на глазах. — Пустишь? — спросил он без предисловий. Сава молча отступила, пропуская его. Он вошел, привычным жестом повесил одежду на вешалку, как делал сотни раз. Его присутствие заполнило маленькую прихожую, стало физически ощутимым — запах морозного воздуха, кожи, его туалетной воды. Знакомый. Родной. От этого в глазах потемнело. — Кофе есть? — спросил он, видя как пьяна Сава, уже проходя в комнату, как хозяин. — Есть, — голос сорвался на шепот. Она поплелась за ним на кухню, наблюдая, как он наполняет чайник, находит чашки — всё помнит. Он поставил чашки на стол и наконец повернулся к ней, прислонившись к столешнице. — Ну, говори. Что за ерунду ты сморозила по телефону? «Не хотела расстраивать своей смертью»? — Его тон был резковатым, почти начальственным, но в глубине глаз что-то метнулось — искра настоящего страха. Это она уловила. И это ее добило. Слезы, которых не было в баре, хлынули внезапно и горячо, беззвучно. Она закрыла лицо руками, плечи затряслись. И тогда он перешел в наступление. В два шага оказался рядом, обнял. Не так, как Лера — мягко и поддерживающе. А крепко, почти грубо, прижал к себе, чтобы она не вырвалась. — Тихо, — произнес он ей в волосы. — Тихо, дурочка. Все, хватит. И она разрешила себе это. Разрешила уткнуться в грудь, вдохнуть его запах, позволить этому объятию — тяжелому, собственническому — стать на время спасением. Да, это был шаг назад. К нему. Но сейчас он был нужен, потому что почва уходила из-под ног. — Я не справляюсь, — выдохнула она в ткань его свитера, голос искаженный, сдавленный. — Все пусто. Ты был прав… насчет всего. Я не могу одна. Он отстранился, взял ее за подбородок, заставил поднять голову. Его пальцы были теплыми. Взгляд — интенсивным, проникающим внутрь. — Одна ты и не должна. Гордость — она тебя губит. Мы расстались из-за твоих принципов, а к чему они привели? — Он говорил тихо, но каждое слово било точно в цель, в самое больное место, в ту самую пустоту, которую она боялась признать даже перед собой. — Я же говорил. Мир не такой, как в твоих мыслях. И в этом была ужасная, извращенная правда. В его картине мира она была слабой, нуждающейся в руководстве. И сейчас она сама, своими словами, подтвердила эту картину. — Останешься? — прошептала она, ненавидя себя за эту мольбу, но уже не в силах остановиться. — Мне мало тебя… Прости меня, прости я такая глупая, я не могу без тебя… — Сава шепчет это ему в грудь, так и не в силах разжать свои руки. — Не могу без тебя. — Мою руку возьми, и я тебя больше не отпущу. Сукуна не просто взял её руку. Он сомкнул пальцы вокруг её запястья, не болезненно, но так ощутимо и неоспоримо, будто накладывал незримые наручники. Его прикосновение было одновременно спасением и приговором. «Мою руку возьми, и я тебя больше не отпущу». Сава почувствовала, как её тело откликается на эти слова диким, животным облегчением. Мурашки пробежали по коже, спазм в груди ослаб, уступая место теплой, вязкой волне, которая разлилась по жилам, парализуя волю. Она прижалась к нему сильнее, глубже уткнувшись лицом в него, словно пытаясь спрятаться от всего мира внутри этого знакомого, душноватого пространства. Он был здесь. Он взял на себя ответственность. Ей больше не нужно было решать. — Хорошо, — выдохнула она, и это слово прозвучало как клятва капитуляции. Он провел рукой по её волосам, медленно, методично, как гладят испуганное животное. — Умница. Теперь идем пить кофе. И говорить будем о понятных вещах. О твоей работе, которая страдает. О твоей хаотичной жизни. Я помогу все привести в порядок. Он говорил, ведя её на кухню, усаживая на стул. Говорил о распорядке, о дисциплине, о том, как ей нужна структура. Его слова обволакивали, как сладкий яд. Они обещали порядок вместо хаоса, определенность вместо пугающей свободы. И она жадно пила их, кивая, сжимая в ладони теплую чашку, которую он ей вручил. А потом он коснулся темы Леры. — Эта твоя подруга, — сказал он, отхлебывая кофе. — С ней тоже надо аккуратнее. Она тебя в это истеричное состояние только вгоняет своими разговорами «по душам». Нормальные люди так не ноют. Сава замерла. Внутри что-то дрогнуло, попыталось возмутиться. Но почему-то его слова ей казались разумными. Она просто хотела быть рядом с ним. Просто дышать в его объятиях. — Не я не говорю тебе не общаться с подругами, — он видит ее глаза, — просто слегка меньше внимания нужно уделять этому. Ты можешь просто мне все говорить как раньше, я же всегда тебя поддерживал? — Я просто не хотела тебя нагружать своими проблемами… — Кто тебе сказал, что твои проблемы мне чему-то мешают? — Сукуна, ты до сих пор меня любишь? Или это наша потребность друг в друге? Сава почувствовала, как её собственный вопрос повис в воздухе, острый и неловкий, будто лезвие, которое она сама выпустила из рук. Он заставил её очнуться от дурманящей волны облегчения. Она отстранилась, всего на сантиметр, но этого хватило, чтобы встретиться с его взглядом. Сукуна не ответил сразу. Он медленно поставил свою чашку на стол. Звук фарфора о столешницу прозвучал неожиданно громко. — Какая разница? — наконец произнёс он. Его голос потерял ту показную мягкость, стал ровным и аналитическим. — Любовь, потребность… это палка от двух концов. Ты нуждаешься во мне, я в тебе… — Поцелуй меня, так чтобы я забылась, так как только ты умеешь… Сукуна медленно, почти театрально, провёл большим пальцем по её нижней губе. Прикосновение было грубым и властным. — Забыться? — повторил он, и в его голосе зазвучала знакомая, опасная сладость. — Это я могу. Он не просто поцеловал её. Он накрыл её, как волна — внезапно и безвозвратно. Его губы были жаждущими и требовательными, его руки вцепились в её волосы, откинув голову назад, лишив малейшей возможности отступить. Это был не поцелуй утешения. Это было завоевание. Поглощение. Он пил её смятение, её страх, её капитуляцию, превращая их в топливо для своего владения. Сава взвыла внутри. Не от боли, а от шквала чувств. Тепло, резкое и всепоглощающее, ударило в живот, растекаясь по жилам жидким огнём. Мир сузился до точки — до жгучего прикосновения его губ, до вкуса кофе и чего-то безвозвратно своего, до грубоватого запаха его кожи. Мысли спутались, растворились в этом огне. Он был прав — она забывалась. Забывала пустоту, забывала стыд, забывала свое одиночество. Оставалось только это — всепоглощающая, удушающая полнота, которую давал только он. Её руки сами потянулись к нему, вцепились в него, притягивая его ближе, ещё ближе, словно пытаясь впитать его в себя целиком. Ответный поцелуй стал таким же жадным, отчаянным. В нём была вся её тоска, всё одиночество прошедших месяцев, вся ярость на себя — и он принимал это, отвечая сокрушительной силой. — Трахни меня прям здесь… Я так тебя хочу Сукуна… Он подхватил её, как перо, и поставил на край кухонного стола. Фарфоровая чашка с грохотом слетела на пол, рассыпавшись осколками и тёмными брызгами. Сукуна не обратил внимания. Его руки, твёрдые и уверенные, скользнули под её свитер, ладони обжигали кожу на талии. Он оторвался от её губ, дыхание сбивчивое, горячее. — Вот видишь, — прошептал он, прижимаясь лбом к её виску. — Это точно то что тебе нужно… Его слова впивались, как крючки. Она хотела ответить, сказать что-то, но он снова закрыл её рот своим, заглушив любой протест. Его пальцы расстегнули её джинсы, резким движением стянув их вместе с бельём. Холод столешницы обжёг кожу бёдер. Она вздрогнула, но не отстранилась. Её руки вцепились в складки его одежды, мнут ткань, притягивая его, нуждаясь в его тяжести, в его тепле, чтобы заглушить внутренний холод. Сукуна отстранился на мгновение, чтобы сбросить с себя все не нужное, расстегнуть ремень. Его глаза не отрывались от неё — горящие, сосредоточенные, почти безразличные к её смятению, видящие только цель. Он взял её за бедра, резко придвинул к краю. Боль от этого жеста пронзила её, но смешалась с диким, постыдным возбуждением, так как она любит. Его вторжение было резким и безоговорочным, как приговор. Сава вскрикнула — коротко, глухо — но этот звук растворился в его поцелуе. Боль пронзила натянутую, жаждущую плоть, смешавшись со взрывной волной запретного наслаждения. Она обвила его ногами, впиваясь пятками в спину, притягивая его глубже, ещё глубже, пытаясь стереть все границы. Движения его были неистовыми, властными, лишёнными нежности. Каждый толчок отдавался эхом в пустоте внутри, заполняя её жгучим, мучительным присутствием. Он держал её за бедра, пальцы впиваясь в кожу, направляя её тело в такт своему неумолимому ритму. Звуки тел, их прерывистое дыхание, влажные звуки плоти — всё слилось в один оглушительный гул в ушах. — Вот так… — его голос прорывался сквозь стиснутые зубы, горячий шёпот в её шею. — Вот где твоё место. Где ты перестаёшь думать о проблемах. И он был прав. Мысли разлетелись на осколки. Не осталось ни стыда, ни страха, ни воспоминаний о реке. Было только это животное, всепоглощающее чувство — быть взятой, подчинённой, принадлежащей. Она царапала ему спину, кусала губу, чтобы не выдать всех тех диких, стонущих звуков, что рвались из горла. Каждое движение раскачивало её на краю, где боль и удовольствие становились неразделимы. Он наблюдал, как она теряет контроль, как её зрачки расширяются от нахлынувших ощущений, и в этом взгляде была холодная, безжалостная победа. — Скажи, чья ты? — прошептал он, замедляя движения, делая их ещё более невыносимо глубокими и точными. — Как ты хочешь, чтобы я кончил в тебя? Она мотнула головой, не в силах вымолвить ни слова. Слезы — от надрыва, от капитуляции, от непереносимого наслаждения — покатились по вискам. — Скажи, — повторил он, почти беззвучно, но с такой силой, что она содрогнулась. — Твоя… — вырвалось у неё хриплым, разбитым шёпотом. — Я… я не пила противозачаточные… Сукуна… Это признание, вырванное на пике телесной слабости, казалось, придало ему новую силу. Он снова ускорился, и его движения стали ещё более требовательными, безжалостными. Мир сузился до точки напряжения в самом её нутре, до белого огня, что копился и рос с каждым толчком. Сава простонала, запрокинув голову, её пальцы вцепились в его мышцы, костяшки побелели. Взрыв был невыносимым, катящимся через всё тело долгой, мучительной, освобождающей волной. Она трепетала вокруг него, её сознание пустело, заполняясь только слепой, животной благодарностью за это уничтожение. Он не останавливался, доводя её до края снова и снова, пока её тело не стало податливым и безвольным. Она лишь хотела, чтобы он выбивался в нее еще сильнее и глубже. Так же хорошо и так ахуенно. Только тогда его собственный ритм сбился, стал резким, глубоким и сильным. Он глухо застонал, в последний раз вонзившись в неё, и его тело напряглось, изливая в неё тепло, которое казалось и проклятием, и печатью. Он оставался в ней ещё несколько мгновений, тяжело дыша, его вес почти полностью давил на неё. Потом медленно, будто нехотя, выпрямился. Сава почувствовала, как её тело отозвалось ноющей пустотой и липким теплом между бёдер. Она не открывала глаз, не двигалась, позволив векам служить ширмой от реальности, которая уже начинала просачиваться обратно сквозь послесвечение оргазма. Сукуна отошёл, и холодный воздух кухни коснулся её оголённой кожи, заставив содрогнуться. Она услышала, как он поправляет одежду, лёгкий звук застёгивающегося ремня. Потом шаги, хруст осколков под ботинками. — Оставайся на месте, — сказал он просто, и его голос снова стал бытовым, лишённым страсти. — Разберусь. Она приоткрыла глаза. Он наклонился, собирая крупные осколки разбитой чашки. Его движения были точными, без суеты. Как будто ничего не произошло. Как будто он не брал её тут же, на кухонном столе, с животной яростью, оставив синяки на бёдрах и влажное пятно между её ног. Он просто убирал последствия. Сава медленно соскользнула со стола, ноги подкосились, и она едва удержалась, ухватившись за спинку стула. Джинсы и бельё валялись на полу. Она наклонилась, чтобы поднять их, и почувствовала, как всё внутри ноет и гудит. Стыд накатывал волной, горячей и тошнотворной, но он был приглушённым, далёким, как будто прикрытым толстым слоем ваты. Главным было другое — тягучее, апатичное спокойствие. — Сказал, же не спускаться, — поднял на Саву глаза, и отряхнулся от стекла. Так же быстро подходя к Саве и подхватывает её на руки. — В ванную. Сукуна отнес ее в ванную, как ребенка, и поставил на холодный кафель. Она стояла, прислонившись к стене, глядя, как он ловко включает воду, проверяет температуру локтем, как делал это раньше, когда она болела. Все те же точные, экономные движения. Все тот же контроль. — Стой, — сказал он, и его голос в маленьком помещении прозвучал особенно громко. Он помог ей снять свитер, потом развернул её к себе, его взгляд скользнул по синеватым отпечаткам своих пальцев на её бёдрах. Он коснулся одного из них кончиком пальца, почти нежно. — Ничего, пройдет, — констатировал он. Потом повернул её к струе воды. — просто помойся, а сейчас. Сава закрыла глаза, подставив лицо струям. Вода текла по её коже, но внутри оставалась та же липкая, тяжёлая пустота, которую не смыть. И поняла страшную вещь: даже сейчас, после этого, после его слов о Лере, после этой странной, отстранённой чистки — она не хотела, чтобы он уходил. Страх перед одиночеством, перед той бездной, что зияла в ней, был ничтожным страхом перед тем, что она потеряет его вновь. — Я останусь сегодня, — сказал он, как бы читая её мысли, когда вернулся. Он выключил воду и накинул на неё большое банное полотенце, начал вытирать её с той же методичностью. Словно, она его кукла из дорогой коллекции. Он повёл её в спальню, уложил в постель. Сам лёг рядом, полностью раздевшись. Обнял её сзади, притянул к себе, его дыхание касалось её мокрых волос. Это объятие было уже не страстным, а собственническим. Как будто он просто отмечал свою территорию. — Спи, — приказал он. — Я рядом с тобой. Сава лежала с открытыми глазами, глядя в темноту. Тело, утомлённое алкоголем, стрессом и сексом, медленно отключалось, погружаясь в тяжёлый, безсновидный сон. Одно она знала точно — ей мало Сукуны… Она хочет забрать все… Даже его душу… Чтобы он был только её…