испытывать

      Макс Ферстаппен его заебал.       Не прямо. Фигурально. Да и обычно ебёт он его. Но Макс его заебал.       Джордж смотрит на грёбанные вырезки с последнего — прямо сейчас идущего — стрима, где голландец ведёт себя слишком блядски, и чувствует, как это всё его бесит. Ферстаппен просто маленькая блядь. То случайно показывает свою ляжку, тут же смущаясь, то прикусывает пальчик, при этом рассматривая, как выглядит со стороны на экране, словно убеждаясь, что это все заметили. А ещё этот взгляд: лукавый, томный, с огоньком вызова.       Расселла это заёбывает. Господи, Макс издевается и испытывает его. Точно испытывает. Он знает, что бывает, когда чаша терпения Джорджа переполняется. И, видимо, этого, сука, и добивается. Не сказать, что британец собственник, но… Боже, да. Он собственник. Он грёбанный собственник. Если бы мог — всем бы глаза выдавил, чтобы на его Макса не смотрели.       Расселл не часто позволяет себе залезть в твиттер и посмотреть вырезки из стримов Макса, ибо та его версия слишком… ненатуральная. Макс на людях и Макс с ним — это два разных человека, и он по-особому любит именно вторую — настоящую — версию. Глупую, часто смущённую, временами милую и отчётливо его. Настоящий Макс — тот ещё чертёнок, но именно в своих действиях, ведь характер, на самом деле, у него мягкий, и он просто кот, который, дай ему волю, только бы спал и ел, а Джорджу бы не оставалось ничего, кроме как гладить и чесать.       Медленно Расселл переводит взгляд в тарелку с бульоном, и понимает, что аппетит пропадает. Точнее, сменяется недовольством и ревностью. Чёртова привычка копаться в телефоне во время еды. Не только к проблемам с ЖКТ и потере удовольствия от пищи приводит, но и к незапланированной ревности.       Не сказать, что Джордж не интересуется этой частью жизни своего парня, всё же знает о его любви к стримингу. Но он не из тех чутких партнёров, которые смотрят каждый стрим и с фейкового аккаунта пишут слова поддержки и шлют сердечки. Ну, катается он там в прямом эфире, ну стрелялки стреляет. Ради бога. У каждого из них ведь личное пространство есть. Но, господи, какого хера? Что это за вебкам на минималках? Как бы Макс такими темпами бан не схлопотал.       Ох уж эта надежда, что схлопочет и больше не будет показывать свои возможности по соблазнению, скрытая под искреннюю заботу, блядь.       Джордж цокает языком и вновь нажимает кнопку пересмотра видео. К слову, это уже двадцать первое проигрывание эдита, который наспех успели слепить фанаты, ведь стрим, сука, всё ещё идёт. Он смотрит на своего Макса в чёрно-белых тонах, слушает эту грёбанную песню, которая лишь добавляет напряжения, сексуальности моменту и самому Ферстаппену, и не может успокоиться. Его бесит поведение голландца. Он знает, что тот делает это специально. Чтобы, сука, его вывести.       Джордж знает об этом тайном любимом хобби Макса: выводить любимого парня — его — из себя, чтобы тот на почве ревности вытрахивал из него всю дурь. Эта странная мазохистская наклонность, в которой Ферстаппен не признаётся (ведь попросить и признать любовь к грубому сексу даже спустя два года отношений не может), отчего просто молча, делает всё для того, чтобы Расселл вдавил его лицом в простыни и вбивался до того быстро и глубоко, чтобы сорвать свой и без того хриплый голос.       — Блядь просто, — шепчет себе под нос Джордж и быстро встаёт из-за кухонного островка. Бульон давно остыл, отчего он просто выливает его в раковину, выбрасывает кусочки овощей и мяса в мусорку, а саму тарелку — в посудомоечную машину. — Мудак.       Расселл знает, если бы они были в каком-то фанфике, то Макс был бы омегой. Маленькой, язвительной омегой, которая любила бы доводить его до белого каления своим флиртом с остальными. На том видео он себя так и ведёт, в принципе. Как маленькая, искусная блядь. Томно улыбается, закусив указательный пальчик, глядит снизу-вверх из-под длинных ресниц, и эта нога… Сука, эта грёбаная ляха, которой он как бы случайно смазывает в кадре, после чего с самой ублюдской улыбкой медленно прячет её.       Джордж знает, чуть ниже, ближе к ягодице есть чёткая, фиолетовая отметина его укуса с их прошлой ночи. Он знает, что Макс — его. И это знает Макс. Но, господи боже, эта его блядская натура, которая включается, бесит. Выводит из себя. Испытывает его терпение и самообладание.       — Просто голландская блядь, — в который раз повторяет себе под нос Джордж, бросая взгляд на сумерки за окном. Он терпеть не может зиму из-за ранних заходов солнца и старается лишний раз на улицу в такое время суток не выходить, но сейчас в его голове загорается неописуемо прекрасная идея. — Ну, хорошо, Макси, не только ты умеешь испытывать.

***

      Когда Джордж возвращается домой, часы показывают восьмой час, а его любимый парень всё ещё ведёт себя как блядь свой грёбанный стрим. Впрочем, это ему на руку, ведь он быстро вытаскивает из небольшого фирменного пакета прелестную вещицу, которая поможет ему проучить Ферстаппена, и закидывает её в ящик кухонного островка, где у них лежат презервативы и несколько начатых баночек смазки. Да, прекрасная привычка в момент от разговора переходить к сексу заставила распихать эти атрибуты по всем комнатам и шкафам. Если бы Алекс узнал, сколько раз они с Максом отдавались порыву страсти на исключительно его (ничего, что это их дом?) кресле, он бы и на милю к нему не подошёл.       Расселл косит взглядом на наручные часы и понимает, что скоро Макс привычно сделает перерыв и спустится за своим крайне сладким смузи, от которого сводит челюсти. Как он пьёт эту дрянь — до сих пор загадка. Но ладно, это полбеды. Ферстаппен часто — словно случайно — вливает и ему мёд в смузи, отчего его обожаемый кислый напиток становится невыносимо противной бурдой, от которой тянет блевать. Можно было бы действительно списать на то, что Макс делает это на автомате, но ехидно-язвительная улыбка, которую Джордж уже несколько раз ловил после того, как давился этим несъедобным месивом, даёт понять, что Ферстаппен специально испытывает его нервы, словно ища ту грань допустимого, где Джордж перестанет терпеть эти действия и успокаивать себя мыслью, что любит этого голландского придурка.       Он вновь косится на телефон, игнорируя тысячи отметок в твиттере от фанатов, и решает, что самое время сделать вид, что он не взбешён. Проходит в гостиную и берётся за книгу, которую последний раз открывал ещё на летнем перерыве, принимая самый невозмутимый вид. Ни разу не палевно и не показывает его настоящие эмоции. Особенно напряжённая линия плеч и крепко сжатые челюсти. Сесси рядом как-то снисходительно пару раз мяучет, а после укладывается на кресло, словно готовясь увидеть представление. Джордж лишь закатывает глаза, с некой недоброй иронией подмечая, что максова питомица прекрасно отображает его.       Через пару минут слышатся шаги на лестнице. Макс спускается ленивой трусцой и сразу же ищет глазами Расселла, прекрасно зная, что тот точно видел вырезки со стрима. Ведь «крайне случайно» подлил масла в огонь слухов об их отношениях, когда лениво отмахнулся от комментариев о Джордже, а там фанаты, их эдиты и алгоритмы твиттера своё дело сделают. Или уже сделали. Бесящая привычка британца есть, листая ленту соцсетей (а не говорить с ним, когда приём пищи совместный), наконец-то играет ему на руку.       Он смазывает взглядом по тёмноволосой макушке, которая даже не поворачивается хоть немного в его сторону, а после всё же решает прощупать почву:       — Ты уже ужинал?       — Мг.       Тон Джорджа нейтральный. По крайней мере, он до отчаянного пытается в это верить. Заостряет своё внимание на словах перед собой, но раздражение и злость до того большие, что, кажется, он становится дислексиком, у которого буквы не хотят складываться в нужные конструкции.       — Тебе понравился бульон? Я заказывал в новом месте. Если нет — больше брать не буду, — мягким тоном продолжает Макс, останавливаясь у подножия лестницы. Упирается внимательным взглядом в затылок и спину британца, пытаясь услышать хоть что-то кроме сухого мычания. Но тот, кажется, до ужаса умиротворённый и действительно ещё совсем ничего не видел.       «Как так, блядь?» — раздражённо думает про себя Макс, не понимая, какого это хуя Джордж решил своим привычкам изменить? Решил наконец-то уделить внимание собеседнику во время еды, да беда только в том, что ужинал он без него. Вот же сука британская.       — Не понравился, — голос спокойный и размеренный. Можно сказать, ленивый. Расселл легко переворачивает страницу книги (хотя, к слову, ни слова с неё и не прочёл), и всем своим видом показывает, насколько парень отвлекает его от важного занятия. — Перца много. Больше не заказывай.       — Хорошо, schatje, как скажешь, — давя непонятливость и то самое раздражение в голосе, кивает Макс, хотя спиной этого Джордж не видит. Он, в целом, ни на йоту не сдвигается за этот их маленький диалог. Лишь расслабленно сидит, откинувшись на спинку дивана. — Тогда я пойду, поужинаю, а потом ещё пойду… ну, ещё небольшой стрим проведу.       — Как хочешь, солнце, — мягко соглашается Джордж, ведя подбородком в сторону, словно переходя глазами на правую страницу.       Макса это бесит. Он что зря там эти соблазнительные жесты на сорок тысяч человек показывал? А этот британишка не посмел даже твиттер открыть во время еды? Весь запал и искренняя надежда, что он нарвался на горячий секс, в миг рассыпаются в прах.       Хочет уже уйти, как в момент всё же с нотками недовольства спрашивает:       — А ты что будешь делать?       — Читать.       Ответ вновь спокойный, но сухой и точно ставящий точку в этом разговоре. В какой-то момент Ферстаппен ловит себя на мысли: «а нахуя всё это, если его парень даже не следит за его хобби?». Мысль обидеться на это он отгоняет контраргументом, что и он в футбол не особо с ним гоняет. Лишь по праздникам и когда сильно лажает.       Джордж слышит негромкий, но отчетливо недовольный вздох со стороны голландца, а после его в момент потяжелевшие шаги. Макс скрывается на кухне и через пару минут начинает работать блендер. Блядский смузи.       Взгляд вновь падает на телефон. Экран потухший, но Джордж чётко знает, что предстанет перед глазами, если он его разблокирует — то грёбанное видео, где Макс нарочно испытывает его нервы. Ну, впрочем, сам напросился.       Расселл захлопывает книгу с очень громким звуком и отбрасывает в противоположную сторону дивана. Сесси лишь дважды мяучет. И Джордж может поклясться, что это звучит насмешливо и как-то снисходительно.       За пару шагов он подлетает к проходу на кухню и останавливается в дверном проёме, рассматривая, как лениво Макс насыпает себе кус-кус с овощами. Тот стоит спиной, как-то устало, повесив плечи, и совсем его не видит. Перед глазами сразу же тот кадр с его ляжкой, кокетливым закусыванием пальчика и томно-лукавым взглядом.       Господи, его парень — просто голландская блядь.       — Приятного аппетита, — от внезапности пожелания Ферстаппен испуганно дёргается и осторожно оглядывается через плечо. Из-за этого даже и не осознаёт, что в голосе Джорджа наконец-то сквозит недовольство и раздражение. Но вот глаза цепляются за напряжённую линию плеч.       — Спасибо, schatje, — непонятливо отзывается голландец, спеша поставить лоток с готовым блюдом обратно в холодильник. Расселл лишь внимательно за ним наблюдает, и не знай Макс, что тот его любит, он точно бы подумал, что Джордж хочет его уебать головой о стену (а в их отношениях — это его прерогатива). — Эм… ты что-то хотел?       Ферстаппен слишком расстроен своим провалившимся планом, чтобы ссориться или пытаться угадывать, что Джордж там себе понапридумывал. Да и вообще желания ещё один стрим проводить — больше нет. А зачем, если его усилия не ценят? И да, он назвал «своими усилиями» попытки вывести своего парня на ревность.       — Пожелать «хорошего аппетита», — также резко отвечает Расселл, наблюдая за тем, как голландец переливает свой смузи в стакан.       — Так ты уже пожелал или же… — в момент Макс запинается, наконец-то осознавая раздражение Джорджа. Внутри загорается огонёк радости, точнее надежды, что всё же тот видел вырезки из его стрима, и сейчас их оценят по достоинству. Взгляд на пару секунд машинально падает на пах своего парня — серые штаны так прекрасны в своём существовании — и Ферстаппен успевает придавить желание улыбки до того, как бы его лицо, откровенно треснуло. — Ты точно ничего не хочешь мне сказать? Или же… — он крайне медленно и точно также томно — блядски — облизывает нижнюю губу прежде, чем закончить: — спросить?..       — Что это было? — решая больше не ходить вокруг да около, ровно интересуется Джордж, слегка склоняя голову к плечу. Глядит из-под густых ресниц, рассматривая всю эту грань невинности и наигранного недопонимания на лице своего парня.       — О чём ты? — с тенью улыбки, которая как раз таки говорит о том, что он прекрасно понимает, о чём Расселл, спрашивает Макс. На это серый взгляд темнеет от сдерживаемой ревности, и британец делает шаг навстречу.       — Не строй из себя кокетку, Ферстаппен, — глубокий голос становится ниже и отзванивает лихим предупреждением. — Ты знаешь, о чём я.       Джордж делает ещё несколько шагов к нему и в конце концов нависает над ним, заглядывая в эти неимоверно прекрасные, но такие сучьи глаза. Они сверкают лукавством, озорством, чёткой гранью осознания своих действий и вызова. Макс шумно втягивает носом воздух, пытаясь стойко выдерживать этот взгляд и напор британца, но трудно это делать, когда ты просто таешь от такого властного Расселла, который яростно и грубо может втрахивать тебя во все возможные поверхности. Макс хочет, чтобы Джордж это сделал. Не зря же он испытывает его нервы.       — А, — мягко хмыкает Ферстаппен и позволяет себе ладонью аккуратно очертить плечо парня, словно стряхивая невидимые пылинки, — ты о моём стриме? — невинно спрашивает голландец, несколько раз выразительно хлопая ресницами. Джордж от этого вопроса заметно напрягается и лишь больше над ним склоняется, нависая, отчего голландец машинально делает шаг назад, полноценно упираясь бёдрами в кухонный островок — бежать больше некуда. — Вроде ничего такого и не было…       Голос Макса низкий и томный. Он чувствует своим телом, какое тепло и недовольство — ревность — исходит от Расселла, и не может не ощущать ту самую волну возбуждения, что скапливается в паху. Он обожает такую версию своего парня, и он обожает его до этого доводить.       — «Не было» значит, — внезапно мягко выдыхает Джордж, но его глаза лишь недовольно сощуриваются. Взгляд на мгновение убегает к пухлым губам, которые он любит целовать и кусать практически до крови, чтобы они болели и гудели. Были красными, распухшими и не сходили день. Чтобы все видели, что Макс Ферстаппен — чей-то. Он занят. Им. Он аккуратно наклоняется ближе, сокращая расстояние до минимума, словно желая поцеловать. От этого Макс делает судорожный вздох, рукой упираясь позади себя, и слегка вскидывает подбородок, чтобы между губами оставались минимальные сантиметры. Джордж на это одобрительно хмыкает, а после резко разворачивает парня, вжимая телом в кухонный островок. Быстро наклоняется сверху и шепчет на ухо: — Тогда позволь мне сделать, чтобы «было».       Макс ощущает телом прохладу акрила, но за секунду переключает всё своё внимание на то, как британская ладонь до синяков сжимает его талию. Джордж прижимается своим пахом к его ягодицам, показывая своё возбуждение и недовольство. И Ферстаппен от этого лишь удовлетворённо закусывает нижнюю губу, понимая, что добивается своего. Внутри всё обдаёт жаром от понимания жёсткого секса на кухне, где Джордж попытается вытрахать из него всю дурь. И это подействует. Правда лишь до следующего раза, когда ему вновь захочется такого разгорячившегося и ревнующего Расселла.       Джордж вновь медленно склоняется к его уху и, прикусывая мочку, низким голосом шепчет:       — Ты такая блядь, Ферстаппен.       — Но я твоя блядь, Расселл, — самодовольным тоном тут же отвечает Макс и издаёт стон сквозь зубы, когда вторая ладонь Джорджа внезапно сжимает его член сквозь шорты.       — Я уж на это надеюсь, — томно усмехается британец, чувствуя, как его желание выебать — наказать — своего парня прямо здесь, растёт пульсирующей вибрацией в паху. Но сегодня всё будет куда изощрённей: раз Макс любит его испытывать, то, наверное, стоит и ему немного испытать его в ответ, так ведь?       — Могу заверить, — судорожно отзывается Ферстаппен и блядски выгибает спину, упираясь задницей в ощутимый стояк Джорджа. Продолжает доводить его до греха, продолжает испытывать, продолжает искать ту нужную грань. — Я только твой.       — Но вести себя блядски на аудиторию в сорок тысяч человек, а потом позволять вырезками из стримов гулять по интернету, всё же не брезгуешь…       — Не понимаю о чём… ты!.. — Макс давится словами, когда недовольство Джорджа от этого ответа, выливается в неожиданный хлопок по ягодице. Крайне сильный и болезненный. Внутренняя мазохисткая натура лишь удовлетворённо отзывается возбуждением внизу живота.       — Хорошо, — мягко выдыхает ему на ухо Расселл, прекращая ласкать через ткань одежды. — Продолжай не понимать дальше…       Но этот обманчиво спокойный тон совсем не совпадает с тем, что делает тёплая ладонь британца. Джордж аккуратно поддевает резинку домашних шорт и размеренным движением опускает их вместе с бельём вниз. Макс слегка морщится, когда его возбуждённый член упирается в холодную стенку кухонного уголка. Подаётся бёдрами слегка назад, но Расселл тут же вновь вдавливает его в поверхность.       — Не дёргайся, — более низким и приказывающим тоном говорит Джордж, удерживая левой ладонью парня на месте. Второй лезет во всё тот же боковой ящик, вытаскивая смазку и тот небольшой подарок — маленького помощника, который поможет поставить Ферстаппена на место. — Я знаю, что ты делаешь всю эту хуйню специально, Макс…       От ноток томности и очевидной опасности в британском голосе из груди Макса вырывается сдавленный писк. Когда Джордж начинает медленно тереться своим пахом о его голую задницу, то и вовсе хнычет, желая ощутить своего парня в себе. Но тот одежду сбрасывать не спешит, да и ещё не пойми что там делает, взирая на звук колпачка смазки и странное копошение. Глупая мысль, что он любуется, в попытке запомнить, чтобы картину потом нарисовать, прерывается всплывшими воспоминаниями того, как в последний раз Джордж втрахивал его в этот островок. Былой трепет пика, смазанные покусывания-поцелуи и крайне грязные хлопки тел заставляют его член дёрнуться в желании разрядки.       — Тебе лишь кажется, — сдавленным и севшим голосом отзывается Макс, всё ещё пытаясь быть непокорным. Хотя его тело, так жаждущее член британца, говорит об обратном. И Расселл это прекрасно видит.       — Ага, попизди, милый, — ровно говорит Джордж, выдавливая смазку на свои пальцы. Хочет уже растереть и нагреть, но то блядское видео вновь возникает перед глазами. Ну уж нет, испытывать — наказывать — так полностью.       Макс дёргается, когда склизкий холод очерчивает его кольцо мышц. Пальцы Расселла слишком по-собственнически проходятся вдоль ягодиц и давят на вход. Средний тут же ныряет внутрь, и Ферстаппен едва успевает себя заткнуть, чтобы не издать стон, которого ожидает Джордж. Очередное закусывание губы до боли даёт понять, что она точно распухнет и на следующем стриме (если он будет), эту разницу заметят.       Джордж двигает пальцем быстро, не сильно заботясь о возможном жжении (хотя какое нахуй, жжение? он дважды ебал Макса за последние сутки). Слегка сгибает его к низу и давит на простату, чтобы точно привести голландца в нужную кондицию (а потом так по-ублюдски не дать ему разрядки). И эта мысль заставляет удовлетворённо улыбнуться — хорошо, что Ферстаппен лежит спиной к нему.       — Ты ведёшь себя, как блядь, Макс, — с этими словами Джордж вводит ещё два пальца, наконец-то выбивая полноценный стон, а не судорожное мычание из груди парня. — И я уже не раз говорил, что мне это не нравится. Я тебе неважен, как человек, что ты меня не слышишь и не желаешь меняться? Или же ты действительно делаешь это специально, чтобы получить своё наказание?       Вопрос — с уловкой. Хотя скорее — риторический. Джордж знает, что Макс его любит. В целом, он даже первым признался во время одного из завтраков после ночи экспериментов (кажется, тогда это был воск). Ферстаппен, засмотревшись на естественную растрёпанность и крайне ясные голубые глаза британца, вновь почувствовал трепещущую дрожь у сердца и неосознанно выпалил: «бля, ты такой охуенный, мне так повезло любить тебя». Джордж застыл с вилкой во рту, бросая изумлённый взгляд исподлобья, а Макс, осознав, что сказал, тут же прикинул насколько реально зарезать себя ножичком для масла. Глупая тишина продолжалась секунд тридцать, никто не позволял себе двинуться, пока Джордж, прочистив горло, аккуратно не отложил вилку и мягко произнёс: «ты хоть и придурок, но я тоже тебя люблю». Признания они скрепили ещё одним актом любви — прямо на полу кухни. Мёд, к слову, очень хорошо заменяет сливки — только мыться потом нужно тщательней.       Джордж опускает свободную ладонь на спину Макса и, поглаживающими движениями, вжимает его в поверхность, правой ногой легонько подбивает его стопы в разные стороны, тем самым прося раскрыться больше. Он знает, что Ферстаппен жаждет наказания и резкости с его стороны, отчего сейчас идёт от обратного. Да и как бы голландец грубости не хотел — здоровье всё же нужно беречь. Каждый стон, срывающийся с пухлых губ Макса, даёт понять Расселлу, что он всё делает правильно. Впрочем, и его ноющий член это подтверждает, болезненно упираясь в ткань боксеров. Но сейчас не время. Макса нужно проучить.       Двигается своими длинными пальцами медленно, плавно, ощущая давление стенок, как сжимается вокруг него парень и то, как едва заметно он подаётся бёдрами назад, словно в попытке больше насадиться. Джордж лишь усмехается, продолжая растягивать в своём крайне томительном темпе. Они уже два года вместе, и он давно уже выучил, как любит Макс, но отказать себе в удовольствии поизмываться, не может. Он обязательно вытрахает из него всю дурь, но немножко позже. Сейчас же — лишь испытывает в ответ.       Макс откровенно хнычет, когда Джордж внезапно забирает свои пальцы, отчего всё начинает ощущаться пусто. Он утыкается лбом в прохладный акрил, до боли закусывая губу, чтобы придавить свою мольбу. Но по его телу пульсирует желание, и это точно видно Расселлу, который второй ладонью сжимает его левую ягодицу, царапая ногтями.       В момент Ферстаппен замирает, когда ощущает, как его нагая кожа соприкасается с мягкой тканью одежды Джорджа. Тот вновь накрывает его телом, вжимаясь, отчего от очередного осознания — ощущения — возбуждения своего парня, Макс вздрагивает. Аккуратно наклоняется к уху и, смазывая языком по ушной раковине, едва слышно шепчет:       — Я тебя не трахну, солнце. Даже не надейся.       Британская рука медленно ползёт по бедру вверх, минует пах и обхватывает уже стоящий колом член. Макс мучительно мычит, всё ещё до крови закусывая нижнюю губу.       — Моя блядь этого не заслужила…       Эта глубокая хрипота заставляет тело покрыться рябью, а плавные, крайне томительные движения вверх-вниз ладонью, ноги вздрогнуть. Макс чувствует, как от желания, чтобы Джордж его выебал, кажется, ускользает рассудок.       — Но вот немного поиграть… — Расселл обдаёт горячим дыханием нежную кожу на шее парня, — получить своё наказание — ей стоит…       Не успевает Ферстаппен и вздохнуть, как чувствует внезапный холод у своего входа. Джордж всё ещё невесомо надрачивает ему, задевая ту блядскую точку у уздечки, от которой каждый раз его ноги готовы подкоситься. Расселл удовлетворённо хмыкает, когда замечает, как замирает тело голландца от незнания, что будет дальше. Как в нём борются страх и искреннее доверие к нему — своему партнёру.       — Расслабься, солнце… — негромко добавляет он, невесомо ведя носом по линии волос на шее. — Ты же знаешь, я не причиню тебе вреда… — всё же позволяет себе кратко поцеловать загривок. — Расслабься для меня…       Макс сдавленно сглатывает и, несмотря на ласкания парня, всё ещё концентрируется на холоде, который давит на его кольцо мышц. С одной стороны, блядское желание быть оттраханным и всеобъемлющее доверие к Джорджу, но с другой — искренний страх, что всё же довёл британца до греха своими попытками вызвать ревность и сейчас он познает все прелести своего наказания.       Но всё же он выдыхает, позволяя себе протяжно застонать, когда ладонь Расселла делает несколько резких рывков. Вновь утыкается лбом в столешницу и расслабляет мышцы, что, впрочем, Джордж принимает за позитивный сигнал. Пару раз потирает своего маленького помощника вдоль линии между ягодиц, круговыми движениями очерчивает вход и всё же вводит виброяйцо в Макса, позволяя тоненькому розовенькому хвостику не только торчать, но и щекотно дотрагиваться его яиц. Расселл ловит тот момент, как спина парня вздымается в рваном дыхании, а сам он сжимается вокруг игрушки. Господи, такой податливый, полностью доверяющий ему Ферстаппен — невероятная картина.       — Хороший мальчик, — усмехается Джордж и той же рукой сильно шлёпает его по ягодице, оставляя красный след. Макс мучительно выдыхает воздух носом и из его горла выходит то ли стон, то ли хныканье, когда парень забирает свою ладонь с его члена, не давая желанной разрядки. Вот же блядь. — А теперь, — с украдкой начинает Расселл, подхватывая висящие на голенях шорты с бельём Ферстаппена, — ты поймёшь, что в эту игру можно играть двоим, — он крайне медленно подтягивает их вверх, нарочно резинкой пояса задевая всё ещё возбуждённый член. — И иногда у соперников более изощрённые методы.       Наконец-то возвращает одежду так, как она была до этого, и будто случайно задевает пальцами — проходится — по паху, заставляя Макса от бессилия и разочарования потереться головой о холод акрила. Но это жар момента и то отчаянное желание быть оттраханным не убирает. Дисбаланс температур словно измывается над ним, показывая его уязвимое состояние. Ощущение позади стоящего тела лишь больше подпитывает. Джордж нежно очерчивает его талию и с давлением оборачивает к себе, заставляя встретиться взглядами.       — Это ведь не анальная пробка, — констатирует факт голландец, чувствуя наполненность. Понимания, что засунул в него парень, всё ещё нет. Рассудок немного пошатан.       — О, Макс, это куда лучше, — с многообещающей улыбкой отвечает Джордж, слишком наигранно легко ведя ладонью по чёлке Ферстаппена, словно пытаясь уложить её набок. — Ужинай, солнце, — со снисходительно-мягкой ухмылкой разрешает он, рассматривая странное смирение и неподдельный интерес в любимых голубых глазах. — А потом иди и запускай свой стрим, — внезапное понимание вспыхивает осознанием в глубине зениц. Господи, он ведь не серьёзно? — Но не смей вытягивать из себя эту штучку, иначе моё наказание — станет ещё более жёстким.       — Это каким? Кляп мне в рот засунешь?       — Разве я похож на того, кто будет потакать твоим фантазиям? — лукаво щурится Джордж и пальцем второй руки ведёт вверх по экрану своего телефона. От внезапной вибрации между ног Макс дёргается, чувствуя, как игрушка лишь на мгновение, но сразу же попадает по нужной точке. Быстро упирается левой рукой в островок позади себя, давая себе подстраховку. — Я просто наложу мораторий на секс. Скажем… — Расселл ведёт пальцем вверх по диаграмме, что лишь больше увеличивает ритм вибрации и заставляет Макса судорожно дрожать. Господи, эта хуйня делает одновременно крайне ужасные, но приятные вещи с его телом. — Скажем, на месяца три. Не сотрёшь руку за это время?       — Ты изверг, Расселл.       — Учусь у лучших, — сверкает Джордж лукавой улыбкой, слегка наклоняясь к нему, тем самым сокращая допустимое расстояние до минимума. Макс лишь ловит взглядом его тонкие губы, чувствуя непередаваемое желание впиться поцелуем, моля о сексе. Но нет, он так быстро не сдастся, он принимает этот вызов. — У своего парня. Он любит меня испытывать.       И на этой ноте Расселл забирает палец от экрана. Голландец позволяет краткому стону сорваться с губ, когда чувствует, как вибрация прекращает изнурять желанием. Но взгляда от лица Джорджа не отрывает. Тот до блядского прекрасный в своём превосходстве и осознании, что готов его проучить.       Прежде, чем покинуть кухню, британец всё же оборачивается через плечо и негромко, крайне лукаво желает:       — Приятного аппетита, солнце.

***

      Кажется, всё идёт хорошо.       Ну, относительно.       Виброяйцо в заднице ощущается практически, как анальная пробка, которыми некое время назад они с Джорджем баловались. Потом наскучило, ведь долгая прелюдия и нежности куда приятнее, нежели жёсткий секс без чувств просто с подготовленным кем-то из них. От этого тогда, как бы они не отрицали, но участились ссоры. Впоследствии долгих разговоров пришли к выводу, что всё же им нужно проявлять чувства, пусть и наедине друг с другом, ибо сексуальная близость и совместимость эмоциональную не заменят.       Макс лениво наблюдает за картой и своими сокомандниками по Counter-Strike, что-то время от времени комментируя. Первые минут двадцать стрима сосредоточиться, в целом, было трудно, ведь ожидание того, что вибрация резко включится, и он застонет на аудиторию в несколько десятков тысяч человек, заставляло думать лишь об этом. Но спустя ещё полчаса — дверь с ноги никто не открывает, а о маленькой бомбе отложенного действия в нём — как-то и забывается.       — Блядь, — раздосадованно цокает языком Макс, когда вновь проигрывает катку. Под взрывающийся чат закрывает ладонями лицо и шумно выдыхает, чувствуя, насколько длинный и глупый этот день. Даже желаемого не добился. — Ладно ещё раз.       Но как только он погружается в новую игру, внезапная несильная волна от виброяйца заставляет вздрогнуть и не успеть спрятаться от соперника. Его убивают, а сам Макс как-то испуганно глядит перед собой, осознавая, что Джордж всё же вспоминает о нём и своей небольшой попытке мести. Кратко глядит на чат, который смеётся с его несколько секундного затупа и глупого лица, и отшучивается слишком тупо и даже не до конца осознавая своих слов.       Но на этом сюрпризы не заканчиваются, ведь дверь неслышно открывается, и в полумрак комнаты заходит любимый тощий силуэт со странной баночкой в руках и с телефоном со светящимся экраном, на котором он держит большой палец. Макс лишь на мгновение косится взглядом в сторону, чтобы понять, что Джордж здесь делает. Пытается не отвлекаться от игры. Но это делать сложно, ведь тот факт, что Расселл, не сильно питающий любовь к его стримам, внезапно проявляет интерес самым извращённым способом.       Он ловит его сверкающую улыбку ровно в тот момент, как вибрация начинает нарастать, и отдаваться не только в простату (боже, в сидящем положении это чувствуется куда острее), но и в член, который вновь начинает возбуждаться. Блядь.       Макса вновь убивают, когда он переключает свою концентрацию на попытку держать дыхание размеренным, а не сбитым. Но блядское виброяйцо хуй пойми какой фирмы просто идеально распространяет вибрацию по нужным точкам, заставляя не только возбуждаться, но и вспоминать все самые развратные и любимые сцены секса с человеком в правом углу комнаты.       Ферстаппен лишь больше сосредотачивается на игре, когда осознаёт эту нарастающую волну в неизвестном ему диапазоне возможностей игрушки. Вновь стреляет взглядом в Джорджа и в момент изумлённо приоткрывает губы, забывая, что находится в прямом эфире. Расселл успевает приспустить свои штаны с бельём и, выдавив немного смазки, начать себе надрачивать, глядя прямо на него. Как-то лукаво, удовлетворённо и мягко улыбаясь, едва приоткрыв губы, отчего блеск слюны на зубах — слишком остро резонирует с полумраком угла, в котором он сидит. Свободной рукой Джордж всё ещё контролирует ритм и скорость вибрации. Вот же британская сука.       Это в момент убирает всё самообладание и от стона в голос его сдерживает внезапный крик сокомандника в ухо, который спрашивает: «какого хуя он там увидел и завис?». Вопрос, конечно, риторический, но как же, сука, идеально описывающий ситуацию. Вибрация растёт и дыхание всё же сбивается. Он откидывается спиной на стул и крепче перехватывает мышку, стараясь не коситься взглядом на Джорджа. Но трудно это делать, когда желание быть оттраханным вновь возвращается с новой силой, а знание того, каким бывает Расселл в моменты самоудовлетворения и как прекрасно он стонет себе под нос — фонит в голове.       Шутки чата перестают быть шутками и полнятся уже больше недоумением, когда попытка согласно промычать в ответ срывается на писк. Вибрация то растёт, то падает, испытывает и находит новые нервные окончания, от которых хочется закатить глаза. Блядь. Он долго не выдержит.       Джордж невесомо скользит своей ладонью по стволу, лишь разогревая себя. Дрочит, смотря на то, как блядский голландец пытается держать себя в руках на виду у нескольких десятков тысяч человек — крайне горячо и возбуждающе, а ещё по-особому опасно. Как-то по-новому. Такое кокетство ему по душе. Знать, что оргазм и стоны Макса контролирует он, пусть и смотрят на него другие. Он ведь любить строит из себя блядь. Вот пусть теперь и ощутит себя блядью. Мысль о вебкаме и том, что такие виброяйца обычно используют они, давая доступ своим зрителям, вырывается негромким хриплым смехом из его груди.       Это ожидаемо слышится на стриме. Макс, мозги которого каша, состоящая из похабных желаний, и который лишний раз рот не открывает, боясь застонать, испуганно глядит на Расселла, не понимая, какого хера он себе позволяет? Ему не хватает теорий фанатов, насчёт их отношений — хочет подтверждения уже? В момент вибрация резко идёт вверх, и этот непроизвольный массаж простаты заставляет хапануть ртом воздух. Со стороны выглядело однозначно слишком странно. Но дыхание сбивается окончательно, а на глаза набегает слёзная пелена. Чёрт.       Так, достаточно. Он больше не выдержит.       — Что же, ребят, на сегодня всё. Внезапно должен идти. Дела, — поспешно говорит Макс, сдерживая такой блядски нужный ему стон. Пока машет в камеру, всё время поглядывает на то, как Джордж на диване перед ним крайне медленно себя ублажает. Глядит испытывающе и томно из-под прикрытых ресниц, распадаясь в рванных вздохах и беззвучных стонах.       Ферстаппен быстро отключает стрим, всё же заставляя себя убедиться, что точно это сделал, и тут же протяжно стонет в голос, чувствуя, как остро ему это требовалось. В пару действий вылезает из установки, параллельно откидывая куда-то в сторону гарнитуру, и подлетает к Джорджу, который лишь лениво глядит снизу-вверх на него, продолжая себя ласкать.       — Тебя так мало хватило… м-м… блядь… — прикрывая глаза, судорожно выдыхает Расселл, чувствуя, как пик собирается в паху. Невольно он вновь ведёт пальцем по экрану, отчего вибрация вновь внезапно возрастает, и у Макса подкашиваются ноги. Он спешит упереться руками в спинку дивана слева подле головы Джорджа и раздражённо-моляще застонать сквозь сцепленные челюсти, прикрывая блестящие желанием глаза. Расселл усмехается и сам издаёт стон, рассматривая такого практически размазанного парня. — Неприятно, когда… м-м… когда тебя испытывают… Да, солнце?       — Трахни меня, — сквозь зубы выплёвывает Макс, чувствуя, как блядская вибрация виброяйца волнами отдаётся по телу, но самое главное — невероятно массажируя его простату. Расселл, который пытается размеренно дышать и как можно дольше оттянуть момент своего оргазма, лишь удовлетворённо улыбается, склоняя подбородок к груди. Смотрит на голландца из-под чёлки.       — Знаешь, я практически… м-м… дошёл к пику и…       — Джордж… — едва не писком, зовёт Макс, отрывая правую руку от спинки и опуская на член парня, — прошу… Трахни меня прямо сейчас…       — Мне кажется, ты не усвоил урок, поэтому…       — Блядь, хорошо, — то ли стонет, то ли хнычет сквозь зубы Ферстаппен, заставляя себя взглянуть на практически так же размазанного британца. — Я больше не буду так делать. Обещаю…       — Делать что, Макси?..       И очередной стон. Протяжный, полный чувств, говорящий о скорой разрядке. И вот последнее больше всего пугает Макса, который желает — которому до блядского необходимо — ощутить Джорджа в себе. Ему нужен Джордж и его член прямо сейчас.       — Испытывать тебя… Я больше… блядь… — Ферстаппен запинается о непроизвольный, протяжной стон мучения, когда указательный пальчик британца вновь ведёт по экрану вверх. Ноги подрагивают, и он кладёт одно колено на диван, упираясь в него телом. — Я больше не буду так делать… Обещаю…       Расселл, который практически доводит себя до пика, нехотя, но всё же забирает свою ладонь с члена и бросает пронзительный взгляд на своего парня. Ловит глазами капельку пота, которая скатывается с виска, стремительно минуя щёку и подборок, исчезает в воротнике футболки. Макс разгорячившийся, возбуждённый, практически разбитый из-за того, что ему не дают. И это прекрасно. Тень чёткого мучения, сплетённого с желанием, искусанные пухлые губы и сбитое дыхание, от которого неровно подлетают крылья носа — это всё лишь подпитывает внутреннее удовлетворение ситуацией (и наслаждение таким невероятно прекрасным голландцем — его Максом).       — Ну, раз обещаешь, — поднимаясь на ноги и полноценно избавляясь от штанов с бельём, негромким и низким тоном отзывается Джордж. Ферстаппен выпрямляется перед ним и смотрит слишком доверчиво, с мольбой, сдерживая желание накинуться на британца прямо сейчас. Если он так сделает — секса не то, что не будет, Джордж ему руки свяжет, чтобы он и на механике к оргазму не дошёл.       Указательным пальцем он захватывает пояс шорт и трусов Макса и крайне медленно тянет вниз, раздумывая над тем, чтобы всё же взять телефон и ещё немного потомить голландца. Но голубые глаза покрыты слёзной пеленой, а губы едва не шепчут мольбу, пока он прямо смотрит на него. Ладно, не такой он уж и изверг, а Макс не такая уже и кокетка, когда дело касается собственного пика. Одежда падает к ногам, и парень машинально через неё переступает, всё ещё не отрывая глаз от румяного лица Расселла.       Джордж наклоняется ближе, обдавая дыханием щёку и ухо, пока левой рукой не слишком нежно обхватывает член голландца, начиная понемногу надрачивать. Макс вновь то ли стонет, то ли хнычет, то ли молит о большем, и сам подаётся вперёд, чтобы впечататься в любимые мягкие губы. Но Расселл умело уворачивается, сильнее сжимая пальцы вокруг плоти, словно предупреждая этого не делать. Ферстаппен упирается лбом ему в плечо и не успевает никуда пристроить свои руки, как Джордж резко отклоняет его голову и кусает стык шеи и плеча, посасывая. Макс надрывно выдыхает сквозь зубы, думая, что его парень — ебучий вампир.       — Всё же, моя блядь не заслужила сегодня поцелуи, — низким от чувств голосом говорит Джордж, едва оторвавшись. Пару секунд рассматривает, как краснеет место засоса, а после быстро разворачивает Макса к себе спиной и ладонью заставляет нагнуться. Ферстаппену ничего не остаётся, как упереться руками в спинку дивана, желая лишь чтобы его уже оттрахали.       Расселл проводит ладонью между ягодиц Макса, ощущая насколько там влажно, и быстрым движением вытаскивает виброяйцо, откидывая в противоположный угол дивана. Макс ничего не успевает и сказать, как ощущает резкий толчок. Джордж входит сразу же и до конца, ударяясь яйцами о его ягодицы. И это, невзирая на размер британца, ощущается, как давно желаемое расслабление.       Он начинает двигаться быстро, яростно и грубо. Так, как того давно желает он сам Макс. Сжимает до побеления бёдра, без зазрения совести царапая нежную кожу ногтями. Вбивается настолько резко и сильно, что Ферстаппен немного подпрыгивает вперёд, практически ударяясь головой о стенку. Но плевать. Тот же этого хотел.       Макс наконец-то себя не сдерживает. Стонет во весь голос, бормоча просьбы, чтобы Расселл не останавливался. Этого момента он ждал весь день. И никакой грёбанной фантазии того, как его имеют, никогда и рядом не стоять с тем, как Джордж в него вбивается. Бурно, неистово, отчаянно. На грани приятной боли и запрещённого. С той ощутимой любовью и пониманием, что Максу это нравится.       Ферстаппен тянется рукой к своему члену и уже хочет взяться, как ощущает шлепок ладони Джорджа, после которого она сразу же обхватывает ствол.       — Я сам, солнце, — впервые за день, действительно, нежно шепчет Расселл, начиная скользить рукой в темп своим вбиваниям в Макса.       Ферстаппена это откровенно убивает. Он чувствует, как ноги дрожат и больше не держат. Наслаждение и сам факт, что он получает то желаемое им самим и его организмом, заставляет колени подкоситься на полпути к оргазму. Но Джордж и тут успевает второй рукой подхватить его за живот, удерживая. Потом подаётся немного вперёд, и Макс понимает его без слов, присаживаясь коленями на сам диван, а лоб упирая в спинку между рук.       Расселл не теряет темпа. Та волна пика, к которой он практически дошёл за свой акт самоудовлетворения и надрачивания на Макса, вновь распыляется внутри, приятным дрожанием скользя по телу. Его не хватит надолго. Он это понимает, ведь придушенная злость и мучительное представление того, как он испытывает Ферстаппена — лишь подпитывают его разрядку.       Макс практически скулит, когда Джордж делает несколько глубоких толчков, сжимая член у основания. Оргазм подбирается быстро и решительно. Ему хочется самому задать свой темп, более мягкий, несмотря на желание быть выебанным, но Расселл не позволяет. Он знает, как довести Ферстаппена до того самого пика, где он забудет имя своей матери и будет считать Джорджа — богом. Он уже его таким считает, но это детали.       Расселл понимает, что Макс на грани, когда тот толкается ему навстречу. Это подбивает слегка наращивать темп и глубину проникновения. Через пару секунд спина голландца выгибается и хрипло-мучительный стон вырывается в полумрак комнаты. Ферстаппен кончает с едва различимым: «Джордж» на языке.       Сперма пачкает спинку дивана, а Джордж, продолжая ему дрочить, делает ещё несколько толчков, пока волна наслаждения не накрывает и его. Утыкается лбом в сбитую футболку в районе лопаток Макса, неровно дыша. Спустя секунд пятнадцать выходит из Ферстаппена, отчего семенная жидкость начинает вытекать вслед за ним, и устало плюхается рядом на диван. Волны разрядки приятным током отдаются по телу, в ушах — звон.       Макс с коленей переворачивается на задницу, присаживаясь справа от Джорджа. Также тяжело дышит и помутневшим взглядом рассматривает, как мигают его мониторы по другую сторону комнаты. Сидят в такой странной тишине минуты две, пока дыхание не приходит в норму, и Ферстаппен не решает уточнить:       — Ты ведь понимаешь, что обещание недействительное?       — Догадывался, — сухо отзывается Джордж, ощущая то, как указательный пальчик Макса выводит различные фигуры на его груди. — Ты всегда можешь просто сказать, что хочешь, чтобы я грубо выебал тебя у стены.       — Так не интересно, — с тенью кокетства улыбается Ферстаппен, рассматривая, как британец показательно не хочет на него смотреть.       — Я тебе говорил, что мне не нравится, когда ты так себя ведёшь на стримах. Меня бесит, что ты сам позволяешь им себя сексуализировать. Ещё больше меня бесит то, что я никому не могу въебать за их взгляды. Особенно, когда мы на людях, ибо никто не знает о нас.       — Джордж, — мягко зовёт Макс, кладя голову на плечо Расселла. Тот, нехотя, но всё же опускает взгляд в его сторону. — Они могут хоть тысячу раз меня желать, но я-то желаю только тебя, — негромко проговаривает он, когда устанавливает зрительный контакт с парнем. Выражение лица Джорджа нечитаемое, даже больше в сторону недовольства и некого скептицизма. — И люблю-то я только тебя, — тише добавляет голландец, позволяя смущённой улыбке отобразиться на лице.       Расселл несколько секунд рассматривает этот вид парня, позволяя сказанному приятными волнами отдаться по телу. Это даже лучше, нежели самый крышесносный оргазм. Как блядская победа на Гран-при или же WDC. Эта не пойми откуда взявшаяся между ними любовь, хотя изначально они были лишь «друзья/враги с привилегиями», заставляет его чувствовать такое глубокое и такое правильное что-то.       Макс понимает, что лёд тает, когда Джордж шумно вздыхает с чётким оттенком: «ну вот что мне с тобой делать?», и тянется за поцелуем. Расселл лишь отодвигается, вскидывая брови.       — Сегодня никаких поцелуев — ты забыл? — негромко спрашивает он, и в этом голосе звенят едва уловимые нотки озорства. Макс лишь недовольно-разочаровано закатывает глаза и спешит отодвинуться, но британец не даёт ему это сделать: уверенно обхватывает его рукой, прижимая обратно к своему плечу. — Ладно. Я тоже тебя люблю, — сдаётся Джордж и всё же затягивает своего Макса в мягкий поцелуй. Покусывает и без того распухшую нижнюю губу, после чего позволяет языку Ферстаппена исследовать свой рот. Слышит этот негромкий стон удовлетворения и ощущает невесомую улыбку на устах голландца. Господи, он, действительно, любит эту маленькую голландскую кокетку.       Нельзя понять, кто отрывается первым, но Джордж, оглядывая румяное лицо парня, негромко констатирует:       — Но ты придурок.       — Как и ты, — слегка сощуриваясь, слишком по-детски переводит стрелки Макс, и Расселл на это лишь недоверчиво покачивает головой. Ну, реально придурок.       — Кстати, диван нужно будет в химчистку сдать, — вытягивая руки в разные сторону по спинке мебели, резонно подмечает Джордж, — либо вообще заменить.       Макс неторопливо оглядывается по сторонам, точнее осматривает место их то ли примирения, то ли наказания, и кивает себе под нос, понимая, что да, гостей на него теперь особо не посадишь. В момент лукаво хмыкает, останавливаясь взглядом на расслабленном члене Расселла, и чувствует очередную волну желания.       — Обязательно этим займёмся, но… — он резко опускается на колени между ног парня, глядя слишком податливо и слишком маняще, — но сначала ещё несколько раундов.       Джордж лишь медленно расплывается в ухмылке, видя этот блядский огонёк в любимых глазах и негромко издаёт:       — Ты такая блядь, Ферстаппен…       — Но я твоя блядь, Расселл…