Κρίσις

      По квартире расползался приятный полумрак, нарушаемый лишь тусклым светом уличных фонарей. В такие моменты Мори проклинал собственное решение снимать квартиру в центре города, которое в итоге стоило ему тишины и спокойствия даже в те редкие моменты отдыха, которые он себе позволял. Выстроившийся ритм жизни к ним совершенно не располагал – вечная беготня между учёбой, практиками и работой заставляла его чувствовать себя хомячком в колесе: однажды он раскрутил его слишком сильно и теперь только и делает, что пытается угнаться за установленной скоростью, уже не в праве позволить себе замедлиться. Как и думать о том, что будет, если он больше не сможет двигаться вперёд, что он в итоге будет вынужден остановиться, поскольку ни тело, ни душа, в существование которой он никогда и не верил, больше не смогут выдерживать груз его амбиций и желаний. Подобные размышления вызывали у него ужасную головную боль. По крайней мере, в своих мигренях он винил только их, закрывая глаза на более правдоподобные причины.       Вместе с приятным полумраком по квартире, под самым потолком, расползался плотный белый дым и сопровождающий его сладковатый запах, извиваясь под тихую музыку из колонки. Огая от них начинало тошнить, но, благо, тошнить было нечем, и диван, который он удостоил своим присутствием так и не найдя в себе силы доползти до спальни, был вне опасности. Голод он не чувствовал в принципе, даже прибывая в более живых агрегатных состояниях, а сейчас, ко всему прочему, перестал считать принятие пищи делом первой срочности. Главное – пережить следующую неделю, а поесть он всегда успеет. Обязательно успеет, может, даже сегодня, если курьер наконец соизволит явиться на указанный адрес. Только бы прошла головная боль.       Алмотриптан давно перестал его брать, как и другие препараты той же группы, которые он успел перепробовать. Причинами такой толерантности он не интересовался, то ли из растущего равнодушия к собственному организму, то ли из-за равнодушия общего, глобального, которое, подобно дыму под потолком, заполняло всё пространство, до которого ему только удавалось дотянуться, а сам он так и норовил покинуть помещение через приоткрытое окно. Его тонкие, почти элегантные струйки, смешивающиеся с холодным осенним воздухом и тающие на ветру, вызвали у Огая пьяный смешок, который разбился об очередную волну пульсации в правой половине головы: даже дым от самокрутки не хотел оставаться в этом пустом помещении. Предатель и дезертир.       Где-то в глубине души, в которую, напомним, Мори по прежнему не верил, он понимал, что медленно подкрадывающийся к нему мигренозный статус, по-хорошему, лечится совершенно не тем ладаном в смеси с совершенно не той святой водой (запасы которой так не вовремя изъяла Марго в свой последний визит, закатывая глаза на его пьяные попытки сопротивления) в совершенно излишних для его ситуации пропорциях. Но как если бы извергать содержание своих внутренностей в кухонную раковину, или, если везло меньше, на ближайшие горизонтальные поверхности, могло ему надоесть.       И Мори продолжал скатываться по этой горке с почти что вертикальным наклоном, свято уверенный в собственной ущербности и обреченности своих положений. Встречаемый в зеркалах взгляд воспалённых глаз лишь усугублял его веру.       Вьющийся причудливыми змейками, дым от самокрутки зажил в его воображении совсем новой жизнью. Скуриваемая травка прорастала в углублениях его извилин, щекотала оболочки мозга молоденькими росточками и подставляла маленькие листики под свет его некогда выдающегося гения. Между тонкими стеблями змеями игриво вился смог. Танцующий под потолком, он напоминал ему ком из совокупляющихся гадюк, медленно ползающих друг по другу в поисках партнёра. Самки не будут знать, кто именно их оплодотворил, а самцы – кому они оставили своё потомство. Слишком резкий вздох развеял завесу конопляного тумана и заставил завять не успевшую вырасти траву. Минутное помутнение растаяло, как лёд в дорогом коньяке, которым он любил себя баловать и который так нагло изъяла Марго, чтоб её. После её ухода парой дней ранее он вновь остался наедине с собственными мыслями, от которых не было укрытия даже в беспробудном пьянстве, которые не перебивал даже тихий, ленивый мотив песни, случайно попавшейся в перемешанном плейлисте.       Темы размышлений мало отличались от привычных: он думал о жизни, которая явно свернула не туда ещё на втором курсе, когда он интереса ради впервые попробовал курить коноплю; о родителях, которые всё ещё убеждены в примерности собственного сына; О Поле, об этом ёбанном обмудке Поле, который даже не может поднять трубку, зная, что от этого может зависеть жизнь его партнёра по бизнесу; о Марго, которая обещала вернуться на днях и скрасить его одиночество своим присутствием и заботой, о которой Огай никогда не просил из упрямой гордости, но и не смел отвергнуть.       Однако среди них, уже давно пригревшихся на лоне его тёплого мозга, внимание к себе привлекало новое имя, только недавно замаячившее на горизонте. Артюр, младший брат Верлена: совсем наивное дитя, только недавно перешагнувшее через совершеннолетие. Робкий лучик солнца, бог знает как пробившийся к Огаю через мутную завесу сигаретного смога. Его рвение подобраться ближе и спасти Мори от гложущих его переживаний, о природе которых мальчик и не догадывался, умиляло его, как умиляют новорождённые котятки, ещё слепые и без конца падающие: за ними нужен глаз да глаз, ведь если оставить такого без присмотра, мама-кошка может разозлиться и поцарапать. А следы от когтей Верлена заживают очень долго, уж Огай-то знал об этом не по наслышке.       Его сознание медленно, со скрипом, но прояснялось. Сквозь непроходящую боль, - анальгетики он перестал принимать одновременно с порошком, упрямо решив, что во время детокса справится без них, - он чувствовал, как мир вокруг стал казаться намного реальней, как звуки стали чётче и ближе, как люди, такие громкие и непостоянные, перестали выглядеть в его глазах бездушными статистами. Он чувствовал на себе их взгляды и отчаянно хотел их смыть, но по приходе в квартиру ещё ни разу за прошедшую неделю не нашёл в себе на это силы. Свой организм он видел лошадью, которую он из последних сил старался не загнать постоянной работой и препаратами, без которых полноценно функционировать уже давно не мог. Последние пару лет представляли собой череду из периодов продуктивной деятельности под веществами, изредка сменяемыми редкими передышками, чтобы печень, да и остальные органы, не отказали раньше времени.       Раньше Мори больше всего переживал за собственный мозг, единственное, что он всегда боялся потерять. Круглый отличник в школе и подающий большие надежды студент-медик, он не мог представить себя без своего ума, своей главной ценности, за которую его хвалил отец и любила мать.       Пьяно хихикая и потирая свободной рукой красные глаза, ему уже не было страшно лишиться даже собственного ума. Как же давно он перестал испытывать настоящий страх…       Сквозняк, прошедший по голой коже голеней, которые совсем не прикрывали растянутые домашние шорты, заставил поёжиться, а руку с самокруткой – непроизвольно дернуться в сторону спинки дивана, чуть не задевая тёмно-серую обивку. Прохрипев под нос тихое "блядь", Огай совершил невероятный по меркам детокса, длившегося уже неделю, подвиг – соизволил наконец поднять свою худощавую тушу с налёжанного места и, прохрустев коленями и спиной, выпрямиться в вертикальное положение. Параллельное направлению его извечного падения, которое на эту неделю, видимо, смиловавшись над страдающим, несколько замедлилось, потому что ниже своего дивана он физически не смог упасть. Но это пока.       Нетвёрдыми шагами Мори прошёл к окну и закрыл его, ограждая себя от суеты вечернего мегаполиса. Проветривание не позволило ему задохнуться окончательно и уберегло от очередных рвотных порывов и изрыгания желчи, так что он был благодарен себе хотя бы за это. Умирать всё ещё, на удивление, не хотелось, и он старался сделать своё подобие жизни по крайней мере отдалённо комфортабельным. Для приближения к этой оценке ему бы следовало поесть, но это всё ещё зависело от явно опаздывающего курьера.       Однако его ожидание наконец было прервано звонком в дверь. Длинным, настырным, бьющим по всё ещё тяжелому от травки и боли сознанию. Но ничего, это не страшно, это пройдёт, и он снова будет живым человеком, даже наконец сможет встретиться с Артюром и скормить ему очередную порцию лжи о слишком плотном графике дежурств и чересчур большом количестве проектов и дел. А Артюр их непременно съест, проглотит и не подавится, запив своим шоколадным рафом и пряча неуместное смущение в шарф. Может быть, ему даже удастся снова затащить его в кровать и в живую увидеть, как бы этот клетчатый кусок ткани смотрелся на его связанных запястьях. Как бы сладко он хныкал от одного только присутствия Огая рядом...       Но это всё пока лишь далёкие от реальности мечты и праздные фантазии. Птенчик только учится летать, нельзя сразу требовать от него подобных виражей. Но Мори обязательно покажет ему все и научит каждому. Непременно поделится всем накопленным опытом как только дойдёт до входной двери, заберёт у курьера заказанную китайскую еду и переживёт оставшуюся неделю детокса. Сорваться сейчас значило бы, что мучения прошедшей недели были напрасными; что сила воли Огая всё же покинула его, осела пеплом в старом блюдце и вытекла вместе с кровью из носа. Но он был сильнее, он умел обыгрывать самого себя в придуманные им же игры. Он не закончит, как столькие его, уже бывшие, клиенты. Он выживет.       По прежнему сжимая дымящуюся сигарету между указательным и средним пальцем левой руки, правой Мори неловко отпирал дверь. Замок не поддавался слабым, подрагивающим пальцам, что поднимало в нём вялую волну раздражения. Она раскачивалась в нём в такт музыке, пока не осела морской пеной на песке, когда дверь, наконец-то, открылась.       Жмурясь от ударившего по глазам света подъездной лампы, Мори смотрел на силуэт напротив. Ещё мутное от резкой смены освещения зрение без труда уловило отсутствие коробки с заказом у него в руках, на что Огай отреагировал, заторможено нахмурив брови. Может, что-то случилось по пути и теперь ему снова придётся ждать доставку? Желудок отозвался на это болезненным уколом, напомнив хозяину, что последний раз он что-то ел дня два назад. По прежнему смотря на ладони человека напротив, Огай заметил, как те нервно перебирают края клетчатого шарфа.       И что-то в голове Огая щёлкнуло.       Вскинув взгляд на лицо пришедшего, он, наконец, признал в том знакомые черты – тёмные волосы частично закрывали меховые наушники, губы и щёки раскраснелись от холода, а светлые глаза смотрели прямо в его со смесью непонимания и... страха? Почему Артюр его боялся? Они ведь так много времени уже успели провести вместе, мальчик почти привык к их разнице в возрасте и почти перестал тушеваться, так что же было не так сейчас? Когда чужой взгляд на секунду метнулся к его левой руке, после чего моментально вернулся на прежнее место, до Мори, наконец, дошло. Блять.       Он уж было хотел отойти, пропустить Артюра в квартиру, поговорить с ним, попытаться объяснить парню то, что он видел перед собой, но равновесие подвело его и Мори был вынужден неловко схватиться за дверь. Резкое движение вывело Артюра из оцепенения и он, по прежнему не сказав ни слова, рванул дверную ручку на себя, ограждая их друг от друга. Его розовые очки разбились вдребезги прямо у Мори на глазах и он бы очень не хотел, чтобы Артюр о них порезался. Точнее, он бы не хотел, чтобы порезы от стёкол были замечены кое-кем другим, кто явно не ограничится порезами, когда доберётся до Огая. Но Мори ничего не мог с собой поделать: только тупо уставиться на ручку, за которую по-прежнему цеплялся, стараясь прийти в себя. Он всё видел и, сомнений быть не могло, всё понял. Кричать что-то вслед смысла не было – только надрываться самому и пугать мальчика лишь сильнее, чем он уже успел. Догонять тем более – не в его состоянии, когда даже держаться на ногах выходило тяжко.       Мори делает очередную затяжку, подольше задерживая дым в лёгких, надеясь, что он осядет в них и перекроет дыхательные пути. Что задушит его, как последнюю скотину, которой он и являлся. Его увлечения парадоксально контрастировали с его упёртой жаждой жить и выживать, но сейчас от неё, по ощущениям, не осталось и следа.       Однако долго держать в себе дым у него не выходит и Огай медленно выдыхает его через нос, выпуская вместе с ним последние крупицы мыслей. В голове настала звенящая тишина, вызванная смятением по прежнему замутнённого сознания. Неуспевшие снова привыкнуть к темноте глаза не различают ничего перед собой, и только повернувшись, они отмечают немногочисленную мебель в гостиной, среди которой его излюбленный диван и низкий столик перед ним в небольшой колонкой, из которой по прежнему тихо лились слова припева:       Run, she got the gun       She will pull the trigger on you and the trigger is of love       She got the run-da-dum       And then the bom-bom, bom-bom (ooh-ooh, ooh-ooh)