Несломленная

Саске сидел на задней парте, наблюдая за классом с холодной, пронзительной внимательностью. И сразу же его взгляд зацепился за неё — Узумаки Наруко. Та шла в класс перед уроком. С первого же взгляда что-то в ней действовало на нервы: слишком громкий смех, слишком резкие движения, слишком открытая, слишком… яркая. Она шла по коридору, и казалось, что каждый её шаг кричал: «Смотрите на меня! Обратите внимание!» Но она сама, по его мнению, не старалась. Нет, это было ещё хуже — естественная наглость, которая раздражала до костей. Он следил за ней, когда она подходила к другим, пытаясь завести разговор, попытаться с кем-то подружиться. И тут его охватывало возмущение. Она навязывалась. Словно хотела доказать всем, что она достойна внимания. Но он видел только то, что её энергия давила на окружающих, нарушала их пространство. Она была активной, громкой, настырной — и этим бесила его. Каждый её взмах руки, каждое резкое движение волос, каждый крик смеха — всё это раздражало Саске до предела. Даже её форма — короткая юбка, слегка обтягивающая, правильная, но будто созданная, чтобы бросаться в глаза — только усиливала его раздражение. Ему казалось, что она специально нарушает правила, специально выделяется. Но злило не это. Злило, что все вокруг, кажется, готовы закрыть глаза на это поведение, а он — нет. На уроке она всё также шумела, перебрасывалась репликами с соседями, делала замечания, которые порой были не по теме. Саске терпел это с большим трудом. Каждый её жест, каждый взгляд, каждое движение вызывали у него напряжение. Она была как живой раздражающий маяк, который невозможно игнорировать. И даже их личные столкновения на переменах — он думал, что может выдержать. Но вот она снова подходила к нему, снова пыталась вовлечь в игру слов, в лёгкое поддразнивание, в провокацию. И всё, что он видел — это её самоуверенность, её бесшабашность, её желание быть замеченной, что только разжигало в нём ненависть сильнее. Он хотел закрыть глаза, отвернуться, забыть, но её присутствие заставляло нервно напрягаться все мышцы, заставляло чувствовать, что она нарушает его спокойствие, его пространство. Он видел, как она смеётся, как разговаривает, как шумит с другими учениками, как будто не существовало правил, как будто все должны вращаться вокруг неё. И именно эта наглость, эта чрезмерная энергия, это её «слишком» — слишком громкая, слишком активная, слишком… настоящая — сводила его с ума. Саске не видел того, что скрывалось под маской. Он видел только то, что бесило его, и ненавидел это всем своим сознанием.

***

Она подошла первой. Это она делала всегда — подходила, будто не замечая, что её не ждут. В коридоре стояла компания одноклассников, кто-то смеялся, кто-то обсуждал контрольную, и Наруко вклинилась между ними легко, слишком легко, будто имела на это полное право. — О, вы тоже к Какаши на пересдачу? — спросила она бодро, улыбаясь. Ответом была пауза. Потом — холодный взгляд. Потом — кто-то фыркнул. — Мы вообще-то разговариваем, — бросили ей, даже не глядя. — А, ну ладно, — легко отозвалась она и отошла в сторону, будто ничего не произошло. Саске видел это. Не специально — просто невозможно было не видеть. Она постоянно мелькала перед глазами. Постоянно лезла туда, где её не ждали. Он стиснул зубы. Навязывается. Всегда навязывается. Узумаки снова подошла к другой группе — уже у лестницы. — Эй, вы слышали, что на физре снова будет этот дурацкий зачет? — Нет, — коротко ответили ей. — А тебе-то что? — Да так, — она пожала плечами и снова улыбнулась. Её улыбка не менялась. Не гасла. Не дрогнула ни разу. Это раздражало сильнее всего. Её отталкивали — словами, интонацией, взглядами. Кто-то откровенно отворачивался. Кто-то говорил через плечо. Кто-то бросал колкие фразы, даже не утруждая себя тем, чтобы звучать вежливо. А она будто не замечала. Будто не слышала. Будто ей было всё равно. Саске наблюдал краем глаза и чувствовал, как внутри поднимается глухое, злое раздражение. Нормальный человек давно бы понял. Нормальный человек отступил бы. А она — нет. Она шла дальше, будто коридор был её сценой, а все вокруг — просто декорациями. Но на следующей перемене стало ещё хуже. Она говорила громко. Слишком громко. Смех — резкий, живой, режущий слух. Она махала руками, что-то рассказывала, перебивала, вклинивалась в разговоры, будто не знала, что существуют границы. На неё смотрели с раздражением, с откровенной неприязнью, а она продолжала. — Ты вообще можешь заткнуться? — бросил кто-то из параллельного класса, когда она прошла мимо. Она остановилась. Повернулась. — Могу, — сказала спокойно. — Но не хочу. И пошла дальше. Парень, видимо, не ожидал такой реакции. Он шагнул ей наперерез. — Ты вообще в курсе, как выглядишь? Думаешь, если юбку короче наденешь, все сразу станут с тобой дружить? Саске видел это почти напрямую. Видел, как она остановилась. Как посмотрела на него — внимательно, будто изучая. Она не смутилась. Не покраснела. Не вспыхнула. Она улыбнулась. — Ты всё сказал? — спросила она спокойно, почти вежливо. — Я не закончил. — Жаль, — отозвалась она и обошла его, даже не задев плечом. Просто ушла. Парень остался стоять, явно не понимая, что произошло. Он ждал реакции — крика, злости, слёз, хоть чего-то. А получил пустоту. Саске хмыкнул. Сумасшедшая. Она выглядела вызывающе — даже если не старалась. Юбка была короче, чем позволял устав, рубашка сидела плотно, движения — свободные, слишком уверенные. В глазах Саске это выглядело как провокация. Как вызов. Будто она специально шла против всего и всех. На уроке она снова не могла сидеть спокойно. Постукивала ногой, крутила ручку, наклонялась вперёд, оборачивалась. Какаши сделал ей замечание — она кивнула, села ровно… на минуту. Потом всё началось снова. — Ты когда-нибудь угомонишься? — прошипел Саске, когда она слишком резко развернулась и задела его парту. — Когда-нибудь, — весело ответила она. — Но не сегодня. Его передёрнуло. Она бесила всем. Своим голосом, своей манерой говорить, тем, как она смотрела прямо, не отводя взгляда, тем, как будто ей было плевать на чужое раздражение. Будто она выше этого. Будто ей позволено быть такой. Саске ненавидел это. Он ненавидел её шум. Её вечное присутствие. То, как она лезла к людям, которые явно не хотели её видеть. То, как она не реагировала на колкости, будто они не имели веса. Будто слова ничего не значили. И если бы кто-то спросил его в тот момент, кто такая Узумаки Наруко, он бы ответил не задумываясь: Навязчивая. Шумная. Ненормальная. И самое худшее — от неё невозможно было скрыться.

***

Перемена была слишком долгой, шум коридора гремел и давил на нервы. Наруко шла вперед, смеясь громко, так, чтобы её заметили все вокруг. Инудзука, который до этого момента лишь наблюдал, решился вмешаться. — Слушай, а твоя форма… — начал он, стараясь колко поддеть её. Наруко лишь слегка подняла бровь, улыбнулась и повернулась, не реагируя на его слова. Её лёгкая улыбка оставалась на месте, глаза светлые, голубые, блестели. Киба не выдержал и сделал шаг вперёд, попытался ударить. Та мгновенно повернулась, замахнулась в ответ, не меняя выражения лица. Но Саске оказался рядом и ловко схватил её за руку: — Ты думаешь, имеешь право его бить? — холодно сказал он, сжимая её руку. — Ты думаешь, что он имеет право меня бить? — холодным, злым тоном ответила она, взгляд её не менялся, улыбка оставалась. Саске продолжал, безжалостно, почти шипя: — Ты же знаешь, что так нельзя. — — Ты думаешь, это правильно? — добавил он, уже чуть яростнее, — думаешь, что можешь этим пользоваться? Голубоглазка стояла неподвижно, руки сжаты в кулаки, взгляд всё так же светлый, голубой, почти без эмоций. Она не реагировала на колкости, на слова, на попытки задеть. Саске говорил ещё пару раз, с каждым разом колко и холодно, но реакции не было. И тогда он сделал роковую ошибку. — Ты сирота… твои родители отказались от тебя… — сказал он резко, и слова уже нельзя было взять обратно. И тут всё изменилось. Наруко словно замерла на мгновение, глаза её темнели, становились почти тёмно-синими. Улыбка оставалась, но в ней проскальзывал оскал, взгляд холодный, глубоко пронизывающий. Энергия, которая исходила от неё, стала ощутимой, сдерживать её было невозможно. Молниеносно, без предупреждения, она ударила его кулаком в скулу. Кровь потекла, удар был точным, сильным. Саске отшатнулся, понимая, что теперь всё изменилось. Второй удар пролетел мимо. Он успел чуть отвести голову, ощутив свист воздуха, который оставил удар рядом, и ощутив резкий толчок плечом, когда она прыгнула ближе. Звуки удара — лёгкий щелчок, скрип обуви по полу, дыхание сжатых кулаков — казалось, наполняли весь коридор. Все вокруг замерли, не отрывая взгляд, даже ученики с параллельных классов, которые проходили мимо, словно замерли в движении. Саске ответил быстрым хуком, его кулак прошел мимо её лица, она ловко отскочила на шаг назад, но почти сразу же вернулась, подскакивая, правая рука летела в его лицо. Наруко двигалась как вихрь — быстрые, короткие удары, не давая противнику сосредоточиться. Он попытался создать дистанцию, отпрыгнуть назад, но она мгновенно сократила её прыжком, ударяя кулаком в его плечо с резким скрежетом, ощущая сопротивление мышц. Его дыхание стало резким, кулак с силой ударил по её боку, но ей было по барабану — она даже не моргнула, глаза светлые, голубые, всё ещё сияли, но теперь в них проскакивал холодный блеск. Вдруг он потерял концентрацию — мельком его взгляд задержался на её лице, и Наруко мгновенно этим воспользовалась. Толчок был сильным, резким, больно ударил его в затылок, он зашатался, слегка потерял равновесие и упал. Она моментально садится на него, не заботясь о юбке, не думая о том, что может оголиться. Узумаки даже не обращает внимание  на ахи парней рядом около них. Она явно огололась, Саске по их звукам это понял, но отвлекаться от боя в ней, фурией, слишком опасно. Она не контролирует себя сейчас или делает так специально. Её правая рука — на груди, левая кулаком ударяет по его плечу, по боку, по ребрам. Каждый удар сопровождался сжатым дыханием, звуками трения кожи и свистом кулака в воздухе. Саске успел поднять руку, отбивая один из ударов, но она снова бьёт в бок, почти одновременно, её кулаки сменяют друг друга с невероятной скоростью. Он пробует ударить её в бок и попадает, и не раз, надеясь хоть немного приостановить натиск, но ей всё равно — удар не заставляет её  сделать паузу, она продолжает. Сакура, стоявшая рядом, не выдержала. Она рванула к Узумаки, схватила её за волосы: — Ты что творишь?! — закричала она. Наруко резко обернулась к ней, глаза холодные, ледяные, но при этом она не сходит с Саске, не спрыгивает — сидит на нём, готовая к следующему удару. Учиха замечает это мгновение, собирается нанести ответный удар. Он поднимает кулак — мгновенно, в ответ на взгляд Наруко — и ударяет в губу. Разрезана нижняя губа, струйка крови стекает по подбородку, но она не отступает, не меняет позиции. Её взгляд ещё холоднее, улыбка ещё больше стает походить на оскал. Она слизывает кровь сидя на нём и вид у неё в этот момент завораживает и пугает. Её глаза стали чуть темнее, внутри кипит энергия, которую невозможно описать — смесь злости, боли и чего-то нового, почти нечеловеческого. Она молниеносно возвращает удар, кулаком в лицо, потом в плечо, потом в бок. Каждый удар сопровождается свистом воздуха, резким скрежетом обуви о пол, звуками столкновения кулака с кожей и костями. Саске пытается отбиваться, блокировать, перекрывать удары, но она слишком быстра и точна. Он с усилием поднял её и перевернул на спину — она оказалась под ним, ноги на его ногах. Он думал, что получил контроль, но она мгновенно поднимает колено ближе к себе и, без малейшей заботы о юбке, ногами больно выталкивает его в грудь, в дыхалку вызывая  новые ахи от наблюдателей. Учиха делает резкий вдох, хватаясь за грудь и встаёт, а она уже встает, готовясь к следующему удару. Наруко не нападает сразу, она смотрит. Смотрит пока от имея шанс отдышаться смотрит на неё. В его глазах злоба и крайняя степень удивления. Её это злит, она выглядит небрежно. Вся в синяках, что стали наливатся синим, в крови на колене и губе.  Её волосы растрёпаны окончательно — хвост, за который секунду назад дёрнула Сакура, распался, пряди выбились и теперь хаотично летали вокруг лица, цеплялись за щеки, за губы, липли к крови. Они двигались вместе с ней, хлестали воздух, будто подчеркивая каждый рывок. Наруко оттолкнулась первой ногой от пола и одним прыжком вскочила на подоконник. Не останавливаясь ни на мгновение, она толкнулась второй ногой, резко, почти без разгона, и в полёте занесла руку. Кулак шёл прямо в лицо. Саске успел развернуться. Удар прошёл мимо — слишком близко. Кулак ушёл вниз и врезался в пол с глухим, сухим звуком. Костяшки лопнули сразу, боль должна была прошить руку, но она даже не остановилась. Она уже была на ногах треся рукой сбивая кровь, уже снова двигаясь к нему. Он понял это по её глазам: ей было всё равно, хоч и больно. Её улыбка на секунду дрогнула, а брови сдвинулись. Но на этот раз Саске напал первым. Он налетел на неё и она врезалась в него плечом, постаралась толкнуть в сторону, но он стоял крепко упираясь руками ей в плечи, сдавливая их насколько может. Сейчас он хотел причинить ей как можно больше боли. Их битва не останавливалась ни на секунду. Они двигались по коридору, выдавливая остальных. Ученики отскакивали, прижимались к стенам, кто-то кричал, но никто не вмешивался. Их драка пугала остальных, кого-то веселила. Нов се поголовно просто освобождали им место, как перед чем‑то опасным и неконтролируемым. Саске схватил её резко, прижал к подоконнику, вдавил предплечьем в горло, пытаясь остановить. Давление было жёстким, рассчитанным, он хотел её обездвижить. На его выпад она просто схватила его лицо руками, ногами обняла за талию прижав ближе к себе и сразу же з разгона ударила своей головой в его лоб. Удар был болезненным, даже очень. Он сразу её отпустил отойдя на пару шагов назад, а она в свою очередь просто несколько долгих секунд сидела на подоконнике с раздвинутыми ногами и вытерла кровь со рта смотря прямо на него. Узумаки Наруко улыбалась, так как он ещё никогда не видел. Голубоглазка кою сейчас так не назовешь, после того как стёрла кровь спрыгнула с подоконника и направилась в прыжке к нему. Она постаралась запрыгнуть на него и своим весом вдавить в пол, но Учиха её успел поймать за ногу когда она достигла его. Держа её за ляжку он больно её сжал. Та даже не реагировала. В один момент она подпрыгивает опираясь на его руку и ногой, что до этого стояла на земле с разворота бьёт его в блок, что Саске успел поставить. Только вот от её удара они оба падают. Наруко больно ударяется локтем чувствуя как то начинает ниметь. Схватившись за локоть она пробует резко встать, но Учиха её хватает за плечё разворачивая к себе лицом, чем она и пользуется. Узумаки снова залазит на него и хватает Саске за ворот рубашки, от чего верхние пуговицы отлетают, также как и у неё самой. Она наклоняется и тянет его лицо ближе к себе, а Учиха на секунду падает в шок. Её разпущенные волосы падают таким образом, что закрывают обзор наблюдавшим. — Ты правда думаешь, — прошептала она зло, сквозь стиснутые зубы, — что можешь говорить мне такое… безнаказанно? И тут же ударила головой сразу же отпуская его рубашку. Его голову резко отбросило назад, затылок ударился о кафель. Воздух вырвался из лёгких коротким звуком. Он дёрнулся, попытался перехватить инициативу, и у него это получилось. Саске успел заблокировать её ноги на секунду, прижалк себе и зафиксировал в одночасье с её шеей. Она оказалась у него на груди, горло под его рукой. Давление усилилось. Он не бил — он пытался остановить, вырубить, лишить возможности двигаться. Её лицо начало краснеть. Дыхание сбилось. Воздуха становилось всё меньше. Но она не сдавалась. Она билась, царапалась, упиралась, толкалась, даже задыхаясь. Глаза потемнели, губы приоткрылись, грудь рвалась вверх в поиске воздуха, но она всё равно продолжала сопротивляться, не прекращая ни на секунду. Если бы она не остановилась сейчас — она могла задохнуться. Но она не останавливалась. — Е..ей друг.., она сейчас задохнётся.. — с шоком в голосе произнёс Киба. — Так пусть слезет с него! — верещит Ино на весь коридор. Игнорируя слова наблюдателей Саске слегка ослабил хватку, но полностью не отпускал девушку в своих руках. Он чувствовал, как её тело постепенно расслабляется, как она почти «плавится» в его руках, позволяя себе не сражаться на пределе, не тратить последние силы на отчаянные удары. Наруко пыталась вдохнуть, подняться на ноги, но Саске удерживал её, не давая полностью свободы, словно зная, что в этот момент она могла бы ринуться в новую атаку. Она тихо, почти шепотом, попыталась что-то сказать, но голос ломался от усталости и нехватки воздуха. Саске почувствовал, как её сила постепенно ослабевает, движения становятся мягче, дыхание прерывистым. Он удерживал её ещё немного, позволяя телу Наруко расслабиться, но не давая подняться. И в этот момент появился Какаши. Его шаги были быстрыми, взгляд строгий и резкий: — Что это за поведение? Вы что, устроили драку прямо в коридоре?! К директору хотите? Саске мгновенно понял, что нужно отпустить её полностью. Он ослабил хватку, и Наруко перекачнулась с него, сразу же садясь. Волосы падали на лицо, закрывая глаза, создавая лёгкую завесу, через которую невозможно было разглядеть выражение её лица. Она, наконец, позволила себе перевести дыхание, но всё ещё сохраняла внутреннюю концентрацию. Какаши аккуратно подхватил Саске за руку, помог ему встать, проверяя, что с ним всё в порядке. Он одновременно поправил волосы Наруко, убрав пряди с лица, и та снова появилась перед всеми в своей привычной манере: лёгкая улыбка на губах, глаза яркие, внимательные, чуть холодные, но спокойные. Ученики вокруг смотрели на них с недоумением. Только что была яростная битва, кровь, синяки, а сейчас — Наруко спокойно сидит, будто ничего не происходило. Она поднялась, выпрямилась, прошла несколько шагов и развернулась в другую сторону, уходя прочь, не обращая ни на кого внимания. — На урок! - строго сказал Какаши всем. Наруко просто проигнорировала приказ, уверенно направившись в противоположную сторону от класса. Учитель сделал вдох и успокоил остальных учеников, направляя их на свои места.

***

Урок начался, атмосфера постепенно нормализовалась. Саске наблюдал Какаши, за другими учениками откровенно скучая без сил сосредоточиться на уроке. Он был слегка в ступоре, пытаясь осознать, как быстро и естественно она вернулась к своему обычному виду после всего произошедшего. Прошло несколько минут, урок шёл своим чередом. Ученики сосредоточились на заданиях, обсуждениях, кто-то шептался тихо. Наруко нигде не было видно, словно она и не планировала появится на уроке. И вдруг дверь класса резко распахнулась. Голос Наруко прозвучал громко, уверенно: — Извините за опоздание! Она зашла в класс, закрыла дверь за собой и спокойно направилась к своему месту. Никто не смел задавать вопросы, и она заняла своё место, достала вещи, необходимые для урока. Рубашка была слегка поправлена, три пуговицы сверху оставались расстёгнутыми, как прежде, но теперь выглядело аккуратнее. Она села, повернувшись к окну, наблюдала за улицей, не реагируя на шум и взгляды одноклассников. Саске стоял в стороне, наблюдая, как та самая девушка, с которой только что была ожесточённая битва, снова стала спокойной, собранной, словно ничего и не происходило. Урок продолжался тихо и сосредоточенно, последние часы прошли без инцидентов. После звонка ученики собирались домой, Наруко медленно поднялась, поправила волосы, последний взгляд в окно, и покинула класс, оставляя после себя лёгкую, но неизгладимую тень недавней битвы.

***

Коридори школы встречали обычный шум учеников, но для Саске этот день был другим. После вчерашней драки он всё еще ощущал тяжесть в груди — как будто его кулак и ее удары оставили отпечаток не только на теле, но и на разуме. Наруко появилась в классе, как будто ничего не случилось. Голубые глаза сияли ярко, а лёгкая улыбка играла на губах. Она села на своё место, поправив волосы, но три пуговицы сверху рубашки оставались расстёгнутыми — и это выглядело почти вызывающе и очень странно. Обычно все меняют рубашки, так как на початку года купують по две пары школьной формы. А она, почему-то осталась в чистой, но с несколькими каплями крови на ней, с оборванными трема пуговицами. Он не мог отвести взгляд. Её движения были обычными, привычными, но каждый жест казался чрезмерно энергичным. Она смеялась, немного громче, чем нужно, разговаривала с соседями так, будто пытаясь проверить, кто осмелится отвлечь её. Саске пытался сосредоточиться на уроке, но каждый её шаг, каждый взгляд — словно подталкивал его к пределу терпения. Он заметил, как её волосы, что были сегодня распущенными случайно цепляли щеки и губы, как пряди вырывались на лицо — и это не только не мешало ей, но и делало её движения более хаотичными, почти непредсказуемыми. На перемене она шла по коридору уверенно, почти легко, словно вчерашние события и весь этот шум вокруг не существовали. Она улыбалась кому-то из одноклассников, слегка прикрывая глаза прядью волос, и Саске замечал, как эта странная непринужденность контрастирует с вчерашним её поведением — с яростью, с битвой, с болью. Когда кто-то снова обзывал её сироткой, насмешливо тыкая пальцем, Наруко ничего не ответила. Она просто закрыла глаза, немного склонила голову и спокойно прошла дальше. Не было ни агрессии, ни обиды, ни слёз — пустота или полное игнорирование. Это ещё больше сбивало Саске с толку. Вчера она реагировала мгновенно, сейчас же — полное спокойствие. Он всё время ловил себя на мысли: “Она притворяется… или это какой-то другой уровень? Что-то скрывает, что-то контролирует…” Она слишком живая, слишком энергичная, слишком радостная после всего, что с ней произошло. Она смеётся, говорит, двигается — но в её движениях есть что-то чуждое обычной реакции. На ещё одной перемене Саске заметил, как она легко обходила всех, кто пытался зацепить её словами или взглядами. Она будто не существовала для них — или существовала в своём собственном ритме, который не поддавался логике. Даже в классе, сидя у окна, поправив рубашку, она достала учебники, но её взгляд зацепился за розовой клочок бумаги с надписью. Что за надпись, Учиха не знал, но девушка прочитав её просто сжала в руке и выбросила куда-то назад, прямо в мусорное вёдро, что стояло там. Её движения было будто бы выточенно не одной попыткой так сделать, и Учиху это почему-то напрягало. Её взгляд несмотря на то, что произошло сейчас, продолжал блуждать по коридору, что виднелся за открытой дверью, по солнечному свету, по потолку. Саске ощущал странное напряжение внутри: она как будто притворяется, но притворство настолько естественное, что сбивает с толку. Он наблюдал за ней весь день, фиксируя странности: слишком энергичная, слишком лёгкая походка, улыбка, которая не исчезает даже после обидных слов, взгляд, который как будто изучает всех, но не реагирует на прямые воздействия. И всё это на фоне рваной рубашки, синяков и царапин, которые она не скрывала и не пыталась исправить. Когда же учитель завершил уроки, Саске сидел в пустом классе, пытаясь сосредоточиться на своих мыслях. Вокруг стояла тишина, которая казалась почти осязаемой — словно сама школа задерживала дыхание после учебного дня. Он наблюдал за уходящими учениками, и заметил, что Наруко ушла раньше, чем обычно. Она всегда оставалась последней, почти проверяя, не забыл ли кто-то что-то, не остался ли кто-то в коридоре. А сегодня… она ушла раньше, и это тоже как-то выбивало Саске из привычного ритма. Он не смотрел, куда она идет — просто сидел, обдумывая день. День прошёл словно вихрь: уроки, перепалки, вчерашняя битва — всё переплеталось в голове, создавая смесь тревоги, непонимания и внутреннего напряжения. Саске глубоко вдохнул, выпрямился на стуле и понял, что устал от попыток контролировать мысли, от этого постоянного ощущения, что что-то выскользнуло. Он собрал вещи, надел куртку и вышел из школы, намереваясь идти домой, чтобы хотя бы немного успокоиться и спать. Проходя по пустой школьной территории, он вдруг услышал звук. Сначала показалось, что это ветер, играющий с каким-то лёгким предметом на крыше. Школа ночью обычно была тихой, абсолютно пустой — и любой звук казался необычным, инородным. Но этот звук был иным. Он не походил на случайный шум ветра или падающий камешек. И тут раздался крик. Он был… не как обычный крик боли. Он был глубокий, разрывающий изнутри, полный отчаяния, страха и какой-то необъяснимой боли, которая пронзала каждую клетку тела. Этот крик не просто долетал до ушей — он входил внутрь, сжимал грудь, заставлял сердце биться чаще, дыхание сбиваться. Саске сразу ощутил холодок по спине, тревогу, которая не отпускала. Сначала он растерялся, не понимая, кто кричит, кто так поздно в школе, почему здесь — на пустой территории — раздаётся это страдание. Он остановился, замер. Ветер трепал волосы, лёгкие, почти незаметные звуки — шорох листвы, далёкий шум машин за стенами — стали фоном для этого крика. Сердце билось так, будто хотело вырваться из груди. Саске инстинктивно сделал шаг в сторону источника звука, затем ещё один. Кажется, он слышал её дыхание, её голос, полный боли и напряжения, который не принадлежал этому миру, а существовал где-то между воздухом и сердцем. Он подошёл ближе к школе, поднял взгляд и увидел Наруко на крыше. Её тело держалось за перила, руки сжаты, пальцы белые от напряжения. Волосы развевались на ветру, пряди выбивались, цеплялись друг за друга и за кожу лица, закрывая часть черт лица. Осень уже была холодной — ветер бил по голым рукам, обнажённым плечам, но Наруко словно не замечала этого. Её рубашка была та же, с рукавами, которые не закрывали руки, и она дрожала, хотя дрожь не была физической — это была смесь холода, усталости, боли и внутренней бурной энергии. Саске ощутил резкий удар в груди, как если бы что-то внутри него дернулось. Она стояла там, крича, а звук… этот звук разрывал пространство вокруг него. Он был одновременно громким и пустым, как будто вырезанный из самой сути её существа, наполненный всем, что она пережила, всей болью и яростью, которые она так долго скрывала. Саске хотел подбежать. Хотел кричать, хотел заставить её замолчать, но ноги не слушались. Он замер, вслушиваясь, наблюдая. Каждое её движение, каждый вдох, каждая секунда — казались ему драгоценными и одновременно страшными. Наруко медленно присела на колени, прижавшись к перилам, опустив голову. Волосы полностью закрыли лицо, слегка раскрывая только изгиб плеч, руки сжались на холодном металле, пальцы вцепились в перила. Дрожь в теле усилилась, но это не была слабость — это была чистая концентрация боли и эмоций, которые невозможно было выразить словами. Саске почувствовал, как что-то внутри него сжалось, как будто весь его внутренний мир сосредоточился на этом моменте. Она была там, перед ним, и в этом была вся её сила, вся её боль, вся её суть. Он осознал, что вчерашняя драка — это была лишь верхушка айсберга. Сегодня, в её крике, было что-то большее, что-то, что могло сломать или перевернуть всё. Он не выдержал. Сердце начало биться сильнее, дыхание участилось. Он сделал шаг, затем ещё, ускорился, словно магнитом его тянуло к ней. Но он остановился. Он хотел быть рядом, хотеть остановить это, обнять, хоть как-то защитить. Но он всё ещё держался на краю, наблюдая: как она сжимается, как волосы падают на лицо, как руки держатся за перила, как холодный ветер треплет рубашку, обнажая плечи. Он видел каждую деталь: напряжённые мышцы, дрожь, лёгкую усталость в пальцах, напряжение в шее, которое выдаёт попытку удержаться, не упасть. И тогда Саске понял: это эпицентр всего, что он чувствует к ней сейчас. Не просто тревога или забота — он впервые видит её полностью, как человек, с её болью, с её силой, с её внутренним миром, который нельзя игнорировать. Он сделал шаг назад, затем резко развернулся и побежал к зданию, не думая о дверях. Внутри него всё кипело — он должен быть рядом, должен увидеть её, поддержать, остановить этот крик. А она всё ещё сидела, сжимаясь в комок, руки обхватили перила, голова опущена, волосы закрывают всё лицо, только изредка виднеются глаза, когда она поворачивает голову в сторону, полные боли, которые он чувствовал всеми нервами. Он не мог оторвать взгляд. Каждое её движение, каждый вздох, каждая секунда на крыше — это было нечто, что Саске не мог понять словами, но что-то, что меняло всё внутри него. Учиха замер на лестничной площадке. Он не стал подниматься на крышу. Его ноги будто приросли к холодному бетону, руки сжались в кулаки. Внутри него бушевала буря эмоций, сердце колотилось так, что казалось, вот-вот сорвется с груди. Он видел её. Она полусидя сидела на краю крыши, прижавшись к перилам головой, и не двигалась. Ни вздоха лишнего, ни малейшего шевеления, только волосы, развевающиеся на ветру, как тёмная дымка, скрывающая лицо. Дождь уже начинал моросить, раскаты грома стали звучать всё чаще. Мелкие капли холодили кожу, ударялись о металл перил и бетон, оставляя мокрые следы на одежде. Но Наруко не двигалась. Даже холод не заставил её подняться, спрятаться, хотя было видно, что тело дрожит. Её руки сжимали перила до белого, ногти впивались в металл. Саске не мог поверить. Ему казалось, что он видит что-то нереальное. Его внутренний голос кричал, что нужно бежать, что нужно подбежать и обнять, но ноги не слушались. Он повернулся спиной к крышной лестнице, опершись на стену. Сел на холодный бетонный порог и запрокинул голову. Он просто сидел, слушал. Слушал, как она дышит. Как её дыхание слегка сбивается, как оно короткое, резкое, прерывистое. Видел когда на пару секунд поворачивался к дверному проёму, видел как дрожит тело, как дождь стучит по перилам, по её волосам, по мокрой рубашке. Ветер обдувает её плечи, а она сидит, неподвижная, словно скульптура из боли и холода. Каждое мгновение тянулось вечностью. Саске видел, как её пальцы постепенно ослабляют хватку, но она всё ещё не отпускает перила, не поднимается, не скрывается от дождя. В её позе есть что-то одновременно хрупкое и сильное. Он видел, как вода стекает по волосам, слышал, как падают капли на бетон, и в какой-то момент понял, что больше не может ничего сделать. Он не мог приблизиться, не мог заставить её сесть, не мог защитить её. Внутри него росло чувство беспомощности. Сердце сжималось при каждой секундной паузе её дыхания. Он думал о вчерашнем дне, о её криках, о драке, о том, как она никогда не сдаётся. И сейчас, когда она была вот так — вся в холоде, одна на крыше, он понял, что этот образ останется с ним навсегда. Прошло много минут. Дождь усилился, ветер гулял по крыше сильнее, но девушка не шевелилась. Она сидела, прижавшись к перилам, скрутившись в маленький комок, опустив голову. Волосы полностью закрывали лицо, мокрые пряди прилипли к щеке и плечу. Саске почти физически ощущал её усталость, её боль, её внутреннюю бурю. В какой-то момент раздался звук — как что-то падает. Сердце Саске замерло. В голове прозвучала страшная мысль, что она могла спрыгнуть. Он вскочил, ноги понесли его к крыше, сердце билось бешено. Сердце сжалось, дыхание перехватило. Он увидел её: она лежала на бетонном краю, на неё падали капли дождя, а тело казалось расслабленным. Она спала. Саске подошёл к ней осторожно, почти боясь потревожить. Она не двигалась, не шевелилась, глаза закрыты, дыхание ровное, но слабое, как будто вся энергия ушла. Сердце его сжалось, боль прошила грудь — он понимал, что она отдала себя полностью, что этот крик, эта боль, всё, что она пережила — вырвалось наружу и истощило её. Он осторожно достал из рюкзака свою рубашку, накинул на её плечи, согревая, прикрывая мокрую одежду. Его пальцы дрожали, но он старался действовать мягко, осторожно. Он видел, как тело её немного расслабилось под этим теплом, хоть и мимолётным, так как дощ не прикратился, видел как она укрылась, словно почувствовав безопасность, хоть на мгновение. Саске сел рядом, не отводя глаз. Он слушал, как она дышит, как капли дождя стучат по её волосам, как ветер играет с мокрыми прядями. Он понимал одно: он больше никогда не сможет смотреть на неё так, как раньше. Этот образ, эта сила, эта боль — всё это навсегда останется в нём. Учиха Саске не шевелился. Он просто сидел рядом, наблюдал, защищал, ощущал. Внутри него рождалось понимание того, что ей нельзя позволить проходить через это в одиночку, что больше он не сможет остаться равнодушным. И пока дождь лил, а школа была пустой, Саске сидел рядом с ней, в полной тишине, наблюдая, как она постепенно погружается в глубокий сон, как тело её расслабляется, как дыхание становится ровным. Он не пытался говорить, не пытался двигать её — он просто был рядом, сжимая в руках рубашку, которую накинул на её плечи не в силах коснутся её, и понимая, что этот момент, эта ночь, это чувство изменят всё в нём навсегда.

***

Саске сидел за партой в почти пустом классе, опустив взгляд на тетрадь, но мысли его были совсем не там. Он думал о вчерашнем дне, о том, как Наруко ушла раньше всех, не задержавшись, как обычно, в конце коридора. Он видел её уходящую спиной, слышал лёгкий скрип её шагов, но не следил, куда она направилась. Всё его внимание было сосредоточено на ощущениях, на том напряжении, которое осталась в нём после её крика на крыше вчера вечером. Он пытался сосредоточиться на уроках, но мысли возвращались к её глазам, к тому, как она села на шпинку и держалась за перила, как дрожала от ветра и дождя. Саске понимал, что в этот момент она была совсем одна, а он… он не мог быть рядом. И это знание давило на него сильнее, чем любые удары или ссоры. Когда зашли другие ученики, он заметил мелочи, которые раньше оставались незамеченными. На её парте кто-то оставил маленький клочок бумаги с надписью «сиротка». Он сжал кулак и направился к её  парте через доску, так будто просто проходит мимо. Тихо, почти незаметно, он снял надпись своей рукой, оставив парту чистой. Она не заметила. И это было важно — она не должна была видеть его вмешательства, не сейчас, не так. В течение дня Учиха наблюдал за каждым её движением. Он видел, как она поднимает плечи, как сжимает кулаки, когда кто-то насмехается над ней, как её взгляд немного меняется, когда слышит неприятные слова. Она продолжала держать маску радости: яркая улыбка, глаза блестят, голос звучит легко и весело. Но для него было очевидно: это только маска. Внутри она всё ещё оставалась уязвимой, и он ощущал это каждой клеткой своего тела. Он заметил, что кто-то случайно толкнул её сумку. Она подняла её сама, легко улыбнулась, словно ничего не произошло, но он видел — для неё это было усилие. Он чуть сжал кулак и тихо поправил лямку её сумки, когда та стала спадать. Так, чтобы Узумаки не заметила. Ему пришлось её лёгко толкнуть, чтобы поправить незаметно. Это были маленькие знаки его заботы, которые не проскользнули бы в её сознание. Когда наступил конец дня, Саске увидел, как Наруко выходит из класса, снова раньше чем обычно. Её рубашка была слегка помята, видны царапины на руках, губы всё ещё слегка кровоточили, но она шла с той же лёгкой походкой, с тем же лицом, которое не выдавало усталости и боли. Для всех остальных она выглядела обычной, а для Саске — она была как никогда настоящей. Настоящей в своей силе и уязвимости одновременно. Он встал последним, дожидаясь, пока коридор опустеет. Его мысли вернулись к вчерашней ночи, к её крику, к её облику на крыше. Он понимал, что не сможет быть рядом в её борьбе, но сможет быть рядом невидимо, тихо. Сегодня это были его маленькие акты заботы — стертые надписи, поправленные вещи, наблюдение. Завтра он будет делать больше. Он задержался на лестничной площадке, смотря на пустой коридор, понимая, что для него это только начало. И в глубине души Саске впервые осознал: он начинает видеть её совсем иначе. На следующий день Саске пришёл в школу раньше обычного. Не потому, что хотел — просто не смог сидеть дома. Внутри было слишком шумно. Коридоры ещё пустовали, пахло влажной тряпкой и холодным воздухом. Он остановился у класса, опёрся плечом о стену и несколько секунд просто стоял, закрыв глаза. Перед ними снова всплывало воспоминание: крыша, ветер, дождь, её неподвижная фигура. И то, как она выглядела днём — улыбчивая, лёгкая, будто ничего не произошло. Когда Наруко появилась, он понял это сразу. Не по шагам, не по голосу — по ощущению. Она шла быстро, чуть пружиня, с привычной улыбкой. Рубашка — та же самая. Чистая, выстирана, это видно: ткань свежая, пахнет порошком. Но она та же. Та, что должна была быть заменена. Любой на её месте давно бы зашил или просто надел новую. Все так делают. Всегда. Эта мысль зацепилась за него странно, неприятно. Он скользнул взглядом ниже: синяк у брови стал темнее, губа зажила не до конца, на руках — свежие царапины и старые, уже желтеющие. На ногах — тени ушибов. Она не прятала их. И не пыталась объяснить. — Доброе утро, — сказала она кому‑то весело, проходя мимо. И именно это было самым неправильным. В течение дня он начал замечать, как часто она сжимает руки. Не просто в кулаки — до боли. Ногти впивались в ладони, оставляя полумесяцы, кожа вокруг них наливалась красным. Потом она разжимала пальцы, будто ничего не было, встряхивала руками — и снова улыбалась. Когда кто‑то в коридоре бросил в её сторону: — Эй, сиротка, не потеряйся, — она не ответила. Просто закрыла глаза на секунду. Очень короткую. Склонила голову, будто слушая собственную мысль, и пошла дальше, так же ровно, так же легко. Саске сжал зубы. В груди поднялась злость — глухая, вязкая. Не вспышка, а давление. Он ясно понял: раньше этого не было. Раньше он слышал такие слова — и они проходили мимо. Теперь — нет. На физкультуре стало хуже. Бег по кругу. Толпа и толчки. Кто‑то задел её локтем, кто‑то специально подставил ногу. Она пошатнулась, едва удержав равновесие. В этот момент Саске ускорился, почти инстинктивно, сокращая дистанцию. Ещё один толчок — и Наруко врезалась в него плечом. Не сильно. Достаточно, чтобы остановиться. Она подняла голову — и на долю секунды он увидел её настоящую. В глазах мелькнул испуг. Не страх — а что‑то резкое, оголённое. Как будто внутри всё дрогнуло. И сразу — маска. — Извини, — быстро сказала она, улыбнувшись, и сорвалась с места, продолжая бег. Он остался стоять, глядя ей вслед. Сердце билось слишком быстро. Он понял, что сделал это специально. И понял, почему: чтобы она упала не на пол, а в него. Чтобы не было больнее. Она этого не поняла. И не должна была. Плавание по средам было всегда последним. Она всегда была одна. Пока остальные выходили из воды, переговаривались, смеялись, Наруко оставалась. Круг за кругом. Дольше всех. Намного дольше. Саске сидел на скамье, делая вид, что ему всё равно. Но считал. Один круг. Второй. Пятый. Десятый. Когда она наконец вышла, он увидел это сразу. Кожа бледная, губы чуть синие. Дыхание сбитое, резкое. Она дрожала — не сильно, почти незаметно, но достаточно, чтобы понять: она сидела в воде до предела. До того момента, когда лёгкие начинали жечь, когда тело начинало просить остановиться. Она вытерла лицо полотенцем, натянула ту же рубашку — поверх влажной кожи — и пошла, будто всё в порядке. Саске почувствовал холод внутри. Он понял: она глушит одно другим. Физической болью — эмоциональную. Тишиной воды — шум внутри себя. Давит до предела, чтобы хоть что‑то чувствовать контролируемо. И эта мысль напугала его по‑настоящему. Если она уже делает это… Если это уже её способ справляться — что будет, когда её дожмут? Когда слов станет больше. Когда давление усилится. Он начал замечать ещё больше мелочей: исчезнувшие вещи; надписи на парте, которые он стирал до того, как она входила; книги, которые кто‑то прятал, и она просто садилась, не говоря ни слова, глядя в окно. Она не жаловалась. Не просила. Не злилась открыто. И именно это было страшнее всего. К концу дня Саске понял: он больше не может смотреть на неё так, как раньше. Он видел маску. Видел трещины. Видел, как она держится на чистом упрямстве и привычке терпеть. Но он не подходил. Не вмешивался. Только смотрел. Слишком внимательно. И в глубине себя впервые ясно подумал: если она сломается — рядом не будет никого. А эту мысль он уже не мог отпустить.

***

Прошло уже два дня с того вечера. Два дня — и Саске вдруг понял, что время после крыши течёт иначе. Не быстрее и не медленнее, а как будто глуше. Как если бы кто‑то убрал звук, оставив только движение. Она пришла в школу раньше обычного. Он заметил это случайно — не потому, что ждал, а потому что взгляд сам зацепился. Раньше она входила шумно: кидала рюкзак на плечо, что‑то говорила одноклассникам, даже если это было неуместно, смеялась слишком громко, будто специально. Теперь — нет. Она просто вошла. Без спешки. Без привычной резкости. Села за парту и даже не огляделась. И это было первым тревожным звоночком, который никто, кроме него, не услышал... Первым уроком была литература. Она сидела с открытой книгой, но не читала. Саске видел это по глазам: они скользили по строкам, не цепляясь. Ручка лежала рядом, пальцы не сжимали её, как раньше. Обычно она стучала колпачком, чертила поля, делала вид, что ей скучно. Сейчас — полная тишина. Учитель вызвал её отвечать. Она поднялась сразу, без вздоха, без раздражения. — Читай анализ, — сказал он устало, уже заранее готовый к спору. Она прочитала ровно. Спокойно и без эмоций. Даже слишком правильно. — Вот видите, — усмехнулся кто‑то с задних парт, — когда хочет, может быть нормальной. А не этой… психованной. А Наруко просто промолчала. Промолчала и села за свою парту как будто бы, ничего не случилось. Раньше она бы ответила. Резко и крайне ядовито. Или хотя бы закатила глаза. Сейчас — ничего. Она просто села. Саске поймал себя на том, что сжал челюсть. Ему не понравилось, как легко это сошло с рук. Второй урок — математика. Она проходила не так как всегда. Задание было сложным но Наруко всегда хорошо понимала её. Она либо решала быстрее всех задачи, либо демонстративно не решала вообще. Сегодня — снова не так, как обычно. Она смотрела в тетрадь, но не писала. Когда учитель подошёл, она подняла глаза и спокойно сказала: — Я не поняла. Без вызова. Без агрессии. Просто констатация. — Конечно, — фыркнула девочка рядом. — Когда мозгов не хватает, всегда так говорят. - Её назвали тупой. Не в лоб, но достаточно ясно. И снова — тишина. Она лишь чуть сильнее сжала пальцы, и Саске заметил, как побелели костяшки. Потом расслабила руку, будто вспомнила, что за этим кто‑то может следить. Ему стало не по себе. Это было не смирение. Это было… отключение. Третий урок — история. Она сидела, уставившись в окно. Не мечтательно — пусто. Словно смотрела не наружу, а сквозь стекло. Когда учитель задавал вопросы классу, она даже не делала вид, что слушает. — Ей вообще есть дело до чего‑нибудь? — прошептали где‑то сбоку. — Да что с неё взять, — ответили тихо, но достаточно громко. — Ни семьи, ни воспитания. Откуда там интерес к прошлому. Вот это раньше не говорили. Саске отчётливо это помнил. За последние дни он уже выучил как обзывают Узумаки. Но он всё также сжымая кулаки ничего не делал. Просто смотрел. Он заметил, как после этих слов её плечи чуть дёрнулись — едва заметно, как спазм. Но лицо осталось прежним. Маска была идеальной. Слишком идеальной. Она не сорвалась. Не посмотрела. Не встала. И именно это начало его пугать ещё больше. На переменах она почти не двигалась. Не шутила. Не ввязывалась в разговоры. Даже когда кто‑то задел её плечом специально — просто шагнула в сторону. Как будто экономила силы. Как будто что‑то внутри уже трещало, и она знала: ещё немного — и удержать не получится. Саске ловил себя на том, что следит за каждым её движением. Не потому, что хотел — потому что не мог иначе. Он видел, как её игнорируют. Как за спиной говорят то, что раньше не решались. Как она стала удобной мишенью именно потому, что больше не огрызалась. Его злило, что никто этого не замечает. Его злило, что она сама это позволяет. И больше всего его злило, что он ничего не может сделать. Он понимал: это не спад. Это затишье. Она держалась не потому, что стало легче. Она держалась потому, что больше не осталось сил бороться. День был сложным. Саске еле держался, чтобы не вступится. И вроде бы всё как по одному сценарию шло. Как за те, несколько дней, что он за ней наблюдает. Но сейчас он понимал, что этот день был особенным. Потому что именно в этот день она сломалась.

***

Школьный день уже закончился, звонок давно прозвенел, и большинство учеников медленно покидали территорию, уходя по своим привычным маршрутам. Она шла по коридору, почти беззвучно, словно стараясь раствориться в воздухе. Но сегодня что-то было иначе — её шаги были быстрыми, почти настороженными, взгляд был направлен вперёд, на выход, но руки сжимались в кулаки, плечи слегка напряглись. Саске, наблюдавший издалека, понимал, что что-то готовится. Она всегда уходила последней, чтобы ни один лишний взгляд не задержал её, но сегодня она вышла почти сразу после уроков. И тут к ней пристали двое из ребят. Их шепот превратился в злую насмешку: — Опять ты одна? Что за слабачка… — один из них подтолкнул её по спине. Другой, более наглый, попытался дотронуться до её руки, сделать что-то унизительное, сказать слова, которые должны были задеть её. Она замерла на мгновение, словно оценивая угрозу, а потом, внезапно и без малейшего колебания, развернулась и нанесла резкий удар ногой по лицу одного из них. Он пошатнулся, упал на пол, тронутый болью и неожиданностью, а второй побежал назад, не смея повторять попытку. Её дыхание было тяжёлым, сердцебиение ускорилось, но она не остановилась. Саске, идущий позади, сразу понял, что она не просто защищалась — что-то внутри неё закипало. Наруко шла дальше, резко меняя маршрут — на крышу школы. Каждый её шаг был напряжённым, тело казалось готовым к взрыву, глаза слегка расширены, кулаки сжаты, мышцы напряжены. Когда она достигла лестничного пролёта, ведущего на крышу, Саске ускорился. Он пытался идти спокойно, но видел, как её движения становятся всё более резкими, а дыхание — прерывистым. Её паника уже начинала проявляться: она дергала руками перила, пыталась вдохнуть воздух, но грудная клетка почти не расширялась. Волосы прилипали к лицу, пот выступал на лбу, тело дрожало от напряжения и внутреннего ужаса. Он добежал до пролёта, и увидел, как она, достигнув крыши, останавливается. Её плечи опущены, колени слегка согнуты, тело трясётся, руки бессильно обхватывают перила. Её дыхание стало резким и частым, она будто задыхалась, каждая клетка её тела дрожала, организм пытался справиться с эмоциями, но не справлялся. Волосы облепили лицо, смешавшись с потом, глаза были широко раскрыты, но пустые, взгляд уходил куда-то сквозь пространство, сквозь него, словно никого не замечая. Саске замер на ступеньках, наблюдая за этим. Он понимал, что сейчас не может просто подойти и взять её за руку, не может вмешаться напрямую — паника слишком сильна, любой неверный жест может усугубить её состояние. Но видеть, как она страдает, и не иметь возможности помочь, было невыносимо. Сердце билось в груди так, что казалось, сейчас разорвётся, а в голове крутились мысли о том, что он опоздал, что он слишком медлил, что всё это уже вышло из-под контроля. Её тело трясло всё сильнее, дыхание стало прерывистым, судорожным. Пот струился по шее и рукам, волосы слиплись, прилипая к лицу, руки цеплялись за перила, пытаясь удержаться. Паническая атака набирала силу, и Саске понял, что она уже полностью потеряла контроль над собой. Её глаза, хоть и были широко раскрыты, не видели его. Она была внутри собственной бурной стихии, где воздух не поступал в лёгкие, где тело тряслось от напряжения, а разум застрял между ужасом и беспомощностью. Саске больше не мог ничего не делать. Смотреть на неё, на это дрожащее, сжатое тело, на каждое прерывистое дыхание, будто ей вот-вот не хватит воздуха, было невыносимо. Сердце билось так, что казалось, грудная клетка вот-вот разорвётся, руки подрагивали, но он знал: если сейчас не пойдёт к ней, он никогда себе не простит. Он сделал шаг, потом ещё один — и рывком бросился вперёд, ноги глухо стучали по крыше, дыхание прерывисто срывалось, но в голове крутилась лишь одна мысль: «Надо помочь… прямо сейчас». На крыше его встретил холодный осенний ветер, хлеставший по лицу и телу, но это казалось неважным. Всё внимание было только на ней. Она сидела на корточках, сжавшись в комок, плечи дрожали, грудь с трудом поднималась. Волосы слиплись от пота и ветра, закрывая лицо, но Саске видел — глаза открыты, пустые, взгляд уходил куда-то за пределы мира, как будто она смотрела сквозь него. Каждое дыхание давалось с болью, руки так сильно сжимали перила, что суставы побелели, а тело подрагивало всем, словно каждую клетку охватил судорожный спазм. Он подошёл ближе, сердце колотилось, а внутри разрывалось от ужаса: если он не сделает что-то сейчас, она может просто… Он присел на одно колено, аккуратно положил руку на её плечо, мягко, но с силой удерживая, чтобы она не упала. — Эй… я здесь… ты слышишь меня? — голос был тихим, но твёрдым, почти беззвучным, словно он боялся напугать её ещё сильнее. Она даже не взглянула на него, взгляд оставался пустым, дыхание срывистым, тело тряслось. Саске понял, что мягких слов и лёгких прикосновений недостаточно. Паническая атака накрыла её полностью, и дыхание почти остановилось, грудная клетка не поднималась, каждая секунда становилась пыткой. Тогда он принял решение: нужно было шокировать её, заставить тело и разум хоть на мгновение перезапуститься. Он аккуратно, но решительно схватил её за плечи с обеих сторон, удерживая, чтобы она не рухнула, и резко, почти как внезапный толчок, заставил её выпрямить спину. Не больно, не агрессивно — но так, чтобы тело, сбитое с ритма паники, почувствовало неожиданный сигнал. Он обхватил её за спину, осторожно, чтобы не причинить боли, но достаточно твёрдо, чтобы она не рухалась и не упала. Её тело дрожало в каждую сторону, словно каждая клетка сражалась с невидимым вихрем страха. Он положил свои руки поверх её плеч, затем мягко провёл ими вниз по спине, стараясь дать хоть маленькое ощущение опоры, безопасности. Она сделала первый неуверенный вдох, грудь чуть приподнялась, и хотя взгляд оставался пустым, пустым, как будто внутри неё не было ничего, крошечный сигнал того, что она почувствовала — что он рядом, что кто-то есть. Саске осторожно коснулся её головы, провёл пальцами по мокрым от пота волосам, слегка убирая прилипшие пряди от лица. Она дрожала всё сильнее, паника усиливалась снова, дыхание стало резким и прерывистым, каждая попытка вдоха давалась мучительно. Он чувствовал, как её тело буквально сжимается, как будто каждая мышца кричит о боли, о невозможности дышать. Он тихо шептал ей слова, пытаясь мягко встряхнуть, дать сигнал: — Я здесь… дыши со мной… всё будет хорошо. Но её паника не отпускала, накрывала снова и снова. Её тело сжимается в каждой мышце, дыхание рвется на короткие, почти невозможные вдохи. Он видел, что всё, что он делал до этого, едва помогало на мгновение: крошечный вдох, крошечное расслабление, и паника возвращалась с удвоенной силой. Сердце Саске билось в бешеном ритме, ладони вспотели, он понимал — если не сделает что-то радикальное, она может просто задохнуться. Не думая, он подошёл ближе, осторожно, но решительно. Он чуть отодвинул её ноги, чтобы сесть ближе, приблизиться так, чтобы её тело касалось его тела, чтобы он мог держать её плотнее, дать хоть малую опору. Её глаза оставались пустыми, взгляд скользил сквозь него, как будто она видела что-то совсем другое, глубоко внутри себя, а не его присутствие. Он обнял её, крепко, но без боли, прижимая к себе, чтобы она могла опереться. И тогда, почти инстинктивно, он наклонился и поцеловал её губы. Долго, мягко, но с силой, которая передавала: «Я здесь. Ты не одна». Сначала она не двигалась, не дышала, тело оставалось застывшим, кулаки сжимались до боли, ногти впивались в его спину. Но постепенно, буквально через несколько долгих секунд, она сделала первый вдох. Саске почувствовал, как грудь чуть поднялась, как мышцы дрожат, но воздух всё-таки вошёл в лёгкие. Он вдохнул сам, плотно прижавшись к её губам снова, коротким, мягким поцелуем словно «вдувая» ей воздух, помогая включить дыхание, восстановить хоть крошку контроля. Её руки оставались на его спине, сжимаясь в кулаки, ногти царапали кожу, но он не отпускал. Он продолжал держать её, мягко массируя спину, шепча слова, которые были почти невнятны, но что-то в них доходило: — Дыши. Я рядом. Всё будет хорошо. Постепенно дыхание стабилизировалось, хотя дрожь и страх ещё оставались. Он видел, как каждая часть её тела сопротивляется, как паника продолжает пытаться завладеть ею, но его присутствие дало ей крошечный шанс: она начала осознавать, что он рядом, что её не оставили, что есть хоть кто-то, кто готов не отпускать её в этом ужасе. Он продолжал держать её в своих руках, ощущая, как её тело дрожит, как дыхание рвется и срывается снова и снова. Но теперь, благодаря радикальному действию — его мягкому, но настойчивому поцелую и плотному прижатию, — она начала дышать ровнее. Первый вдох был слабым, но ощутимым, и Саске почувствовал, как её грудь едва поднялась. Он прижал её ещё ближе, аккуратно гладя спину, позволяя её телу почувствовать, что она не одна. И вдруг она подняла глаза на него. Взгляд был шокированным, слегка осознанным — впервые за весь этот ужасный день она словно увидела рядом хоть кого-то, кто готов её поддержать. Но этот проблеск осознанности был недолгим: пустой взгляд снова вернулся, как тень, и паника накрыла её с новой силой. Саске не отступил. Он вновь обнял её, прижимаясь ещё плотнее, осторожно гладя спину и плечи, снова прикладывая губы к её, мягко и уверенно. Он шептал почти неслышно, одно лишь «Дыши. Всё будет хорошо» — но этого было достаточно, чтобы вернуть ей крошку контроля. Он повторял это несколько раз, не торопясь, каждый раз помогая её телу, дыханию и сознанию снова синхронизироваться. Постепенно её дыхание стабилизировалось, дрожь немного уменьшилась, и Саске почувствовал, как она начинает медленно приходить в себя. И тогда произошёл момент: она не удержалась, и её сдерживаемые эмоции прорвались — ужасные, тяжёлые слёзы хлынули потоками. Она прижалась к нему всем телом, сжимая его рубашку, не отпуская ни на мгновение. Он держал её, гладя спину и плечи, шепча слова поддержки, и когда паника снова пыталась накрыть её, он мягко целовал её, чтобы она смогла успокоиться и снова вдохнуть. В этот момент Саске понял: она полностью сломалась внутренне, но теперь хоть на долю секунды почувствовала, что он рядом, что она не одна, и это дало ей хоть малую возможность выжить в этом ужасе. Он сидел с ней, обнимая и поддерживая, пока её тело медленно не начало отпускать напряжение, и она позволила себе просто быть в его объятиях, позволяя слезам и страху выйти наружу.

***

Ночь висела над школой тяжелым и тихим покрывалом. Легкий свет фонарей скользил по крыше, освещая пустую поверхность и создавая длинные тени. Она сидела у него на коленях, тело ещё дрожало, но уже немного расслаблялось после панической атаки. Саске осторожно гладел её спину, чуть прижимал к себе, стараясь передать через прикосновения ощущение безопасности, тепла, присутствия. Его пальцы скользили по плечам, спускались ниже, на поясницу, чтобы она чувствовала, что он рядом, что она не одна. В какой-то момент он заметил, что её дыхание начало медленно выравниваться. Он всё ещё осторожно прижимал её к себе, гладил по спине, стараясь успокоить. Его мысли метались: «Поможет ли это? Действительно ли ей лучше?» Он вспомнил тот радикальный момент, когда пришлось целовать её губы, чтобы заставить сделать первый вдох. И теперь, когда она постепенно приходила в себя, он чувствовал странное сочетание облегчения и… странного, тихого, но ощутимого желания. Ему было приятно её целовать, это было одновременно и необходимостью, и личным желанием, почти запретным. Но сейчас, сидя с ней в объятиях он понимал, что это ещё не конец, только начало. Он не сможет её отпустить теперь саму. Не сможет пустить в ужас её бушующий емоций, её ранимости. Держа её тёплое тело, что полностью лягло на него в их объятиях он понимал, что сделал всё правильно, хотя и опоздал. Он не смотрел на то, как они выглядят сейчас, не смотрел на её заплаканное лицо, что упало ему в шею и заставляло её покрываться мурашками, когда она дышала тёплым воздухом. Он видел только зламаную девушку, что не смогла справится со всем сама. Девушку, что весь этот год, а может и больше справлялась как могла одна. Может проживая не одну такую напасть. Но сейчас он ясно ощутил, что её он не оставит, даже если она его оттолкнет. Он будет идти за ней в тени, помогая когда нужно, спасая от ужаса нахлынувшей паники. Саске погрузился в свои мысли откинув голову немного назад. Ему было не удобно и посмотрев за спину девушке он решился изменить их положение тел. Обхватив Наруко за талию он поменял из позу. Сейчас он оперался на стену крыши, когда Узумаки восседала на его ногах, близко к его телу, а голова её покоилась в сгибе его шеи и груди. Её тихое, размеренное и полноценное дыхание грело не только его тело, посылая мурашки, когда та случайно касалась губами его шеи, но и грело душу от её тепла.. от того, что она спит на нём. Учиха гладил её спину, волосы, поясницу не смея сдвинуть руку ниже, оно и не нужно было. Он слушал её тихое посапывание, слушал ветер, что гулял по крыше кружляя в танце с осенним лепестком. Ветер был холоднее вечером, потому не думая Саске приподнялся немного держа одной рукой спину Узумаки, вжимая её в себя чтобы не упала, а другой рукой снял с себя свою школьную теплую кофту. Вернувшись обратно в свое положение, он накинул вещь на девушку ощущая как её дрожь по теле стала куда меньше. Учиха выдохнул с облегчением, постепенно возвращаяст к своим мыслям и не замечая как сам проваливается в сон..

***

Утро ещё не наступало, но ночь уже успела окутать школьную крышу тихим серебристым светом фонарей. Наруко медленно открыла глаза, ощущая на лице дорожки от сльоз. Протерев одной рукой глаза, девушка не сразу ощутила как её гладят по спине, прямо под кофтой. Застыв на секунду она резко поднимает взгляд встречаясь с ониксовыми глазами напротив. Они светились спокойствием, умиротворением и неким теплом. Узумаки не веря в то, что видит несколько раз глупо стала моргать, чтобы снести пелену от сна. Но ничего не произошло. Те глаза, которые она узнает из тысячи, принадлежали Учихе Саске. Её однокласснику и вечному сопернику. — Что..  что ты тут делаешь? Что я тут делаю?! — воскликнув и дёрнувшись спрашивает Узумаки, стараясь подняться но ей мешает рука на её пояснице, что сразу как она делает попытку встать, сжимает её и давит ближе к телу напротив. — Тише, сиди и не дёргайся. — тихим но спокойным голосом отвечает её соперник. — Какого...? Учиха, ты чего меня держишь, пусти! — она начинает злится, но больше не делает попыток встать. Она просто начинает йорзать стараясь сдвинуться немного дальше от тела одноклассника. — Не йорзай там, Узумаки! — шикнув и вжав тело девушки ближе к себе, сказал Учиха. На его слова девушка несколько застыла и медленно опустила взгляд вниз, туда где она сидела. Её взору открывается картина того, как она сидит на бедрах парня, что только, что сместил её себе на торс. — Тогда отпусти! — взорвалась девушка смотря на него злым взглядом. Саске ответил на её зрительный контакт без проблем и та, спустя пару минут произнесла: — ..извини, я не хотела — неловко отводя взгляд и засмущавшись произнесла Узумаки. — Смущаться нужно было тогда, когда я тебя целовал, а не тогда когда ты на мне сидишь. — усмехаясь в своей прежней, но не холодной манере сказал Саске. Его глаза захватывали каждый сантиметр краснеющего лица девушки на нём. Её вид грел ему душу и заставлял сердце биться быстрее. Наруко резко выдохнула, услышав его слова, и почти сразу вспыхнула, как спичка. — В смысле… целовал? — она уставилась на него так, будто он только что сказал что-то совершенно абсурдное. — Ты сейчас серьёзно? — Абсолютно, — спокойно ответил Саске. — Ты переставала задыхаться только тогда. Всё остальное для тебя будто не существовало. Она замерла, явно прокручивая в голове обрывки воспоминаний. Губы приоткрылись, но слов не нашлось. Вместо этого она снова попыталась чуть отстраниться — уже не так резко, скорее по инерции. — Учиха… это… это странно, — пробормотала она. — Странно — это когда человек на моих глазах не может вдохнуть, — отозвался он без насмешки, но с привычной сухостью. — А остальное — детали. — Он чуть ослабил хватку, но руку с поясницы не убрал, словно давая понять: он рядом, но не давит. Наруко опустила взгляд, снова заметив, где именно сидит, и покраснела ещё сильнее. — Я вообще-то хотела встать, — буркнула она. — Хотела — не значит надо, — пожал плечами Саске. — Ты ещё дрожишь. И правда. Она только сейчас заметила, что пальцы всё ещё слегка подрагивают, а тело словно не до конца вернулось под её контроль. Это раздражало. И… пугало. — Ты что, всё это время тут сидел? — тихо спросила она, не поднимая глаз. — Да. — мгновенно ответил он не задумываясь. — Сколько? — Он задумался на секунду. — Достаточно, чтобы понять: ты не притворяешься сильной. Ты просто привыкла быть одна. Она резко подняла на него взгляд. — Ты ничего обо мне не знаешь. — Знаю достаточно, — спокойно ответил он. — Я видел тебя на крыше раньше. Слышал как ты кричала, будто тебя из нутри рвут звери. Видел, как ты носишь маску всё время. И видел, как она треснула сегодня. Повисла тишина. Ветер снова прошёлся по крыше, шевельнул края его кофты, которой она была укрыта. Наруко машинально сжала ткань пальцами. — И что теперь? — спросила она глухо. — Ты будешь… следить за мной? — Саске чуть усмехнулся. — Уже слежу. Вопрос в том, будешь ли ты делать вид, что не замечаешь. Она фыркнула, но без злости. — Ты ненормальный, Учиха. — Возможно, — согласился он. — Зато теперь ты дышишь. - Она замолчала, а потом неожиданно тихо сказала: — Спасибо. — это слово прозвучало так непривычно, что он на мгновение напрягся. Но ничего не сказал. Только слегка притянул её ближе, ладонью проводя по спине — медленно, ровно, будто задавая ритм. — Если снова накроет, — сказал он негромко, — ты не обязана терпеть в одиночку. Пауза. — Я всё равно буду рядом. — на его слова она чуть склонила голову, опираясь лбом ему в плечо. — Даже если я буду сопротивляться? — Особенно тогда, — ответил он. И на этот раз в его голосе не было ни иронии, ни холода. Только спокойная уверенность — такая, от которой впервые за долгое время ей стало по-настоящему тихо внутри. Но тишина между ними продлилась ровно столько, сколько Саске понадобилось, чтобы принять решение. Сначала он коротко посмотрел вперёд, будто проверяя пространство, будто заранее просчитывая движение. Его ладонь на её талии едва заметно напряглась — предупреждение, а не толчок. Он сместил опору намеренно, позволяя её весу соскользнуть с него, зная, что она потеряет равновесие ровно настолько, чтобы лечь, а не упасть. Всё было рассчитано. Контролируемо. Осознанно. Наруко не успела понять, что происходит — её тело по инерции поехало вниз, к холодной поверхности крыши, и в следующую секунду он уже был в движении. — Чёрт… — вырвалось у неё. Саске среагировал мгновенно: одна рука резко легла ей на талию, перехватывая и возвращая ближе, вторая — на затылок, жёстко, но аккуратно, прикрывая голову, чтобы она не ударилась о бетон. Он сам ушёл вниз следом, опираясь на руки, и в следующую секунду они уже лежали иначе: она — на спине, его ноги всё так же под её, его тело — над ней, удерживаемое напряжёнными руками, чтобы не придавить. Саске завис над ней, дыхание ровное, взгляд сосредоточенный. И в голове у него проскользнула мысль — короткая, почти болезненная: Та же поза. Совсем другая ситуация. Тогда — злость, борьба, желание доказать. Сейчас — контроль. Осознанный. Выверенный. И от этого — пугающе правильный. — Спокойно, — тихо сказал он, глядя ей прямо в глаза. — Я держу. Она замерла. Слишком близко. Слишком неожиданно. Щёки вспыхнули, дыхание сбилось — но не от паники, а от резкого осознания происходящего. — Саске… — начала она. — Я предупреждаю, — перебил он негромко, но жёстко. — Если тебя снова накроет — я буду вытаскивать тебя тем же способом, что и сегодня. - она нахмурилась. — В смысле… тем же? - он чуть наклонился ниже. — Именно тем, о котором ты подумала. Пауза. — И мне без разницы, есть ли вокруг люди. Теперь ты это знаешь. — и, будто подтверждая слова, он коротко, чётко коснулся её губ своими. Не углубляя, не задерживаясь — как точку в конце фразы. Она вспыхнула моментально. — Ты что делаешь?! — возмущённо выдохнула она, одновременно толкая его в грудь. — Совсем с ума сошёл?! Он усмехнулся, легко уворачиваясь от её ударов. — Реакция есть. Значит, метод рабочий. — Идиот! — она даже рассмеялась сквозь злость, пытаясь его оттолкнуть. Саске отстранился, дал ей выдохнуть — и тут же потянул обратно, возвращая их в прежнюю позу: она снова оказалась у него на ногах, грудью к его груди, его руки сомкнулись вокруг неё — крепко, уверенно. Он наклонился ближе и сказал тихо, почти на ухо: — С этого момента я рядом. Хочешь ты этого или нет.

***

Ночь окончательно отступила, оставив после себя лишь лёгкое холодное дыхание рассвета. На крыше школы было тихо, лишь шелест листьев и далёкое гудение фонарей нарушали тишину. Наруко сидела у Саске на коленях, опершись на его грудь, и даже в темноте можно было почувствовать её напряжение. Она молчала, глотая каждую минуту этой тишины, но он чувствовал её готовность закрыться за той маской, которую она всегда носила, чтобы никто не видел её настоящую. — Ты всегда так делаешь, — тихо произнёс Саске, рука незаметно скользнула по её спине. — Закрываешься. Прячешься. Наруко невольно поджала плечи, и он ощутил, как по её телу пробежала дрожь. Он опустил взгляд на её лицо в полумраке, видя, как она пытается натянуть привычную маску спокойствия, ту самую, за которой скрывалась её боль. — Я… я не хочу, чтобы ты видел меня такой, — прошептала она, голос едва слышно дрожал. — Это… просто привычка. Саске не отстранился, не отпустил её. Он наклонился чуть ближе, так, чтобы её взгляд встретился с его ониксовыми глазами, полными спокойствия и лёгкой строгости. — Наруко, — тихо сказал он, — ты не одна. Мне не нужно, чтобы ты пряталась от меня. Я здесь. И я не уйду. Она отшатнулась, но не слишком — просто слегка, инстинктивно, как будто проверяла, насколько он серьёзен. В её взгляде мелькнуло недоверие, старое чувство, которое она тянула с собой долгие годы. — Но… — начала она, и на мгновение замерла. — Раньше ты ничего не замечал… Ты никогда не видел… — Я видел достаточно, — перебил её Учиха, не давая слова «но» закончить её мысль. — ..и я повторюсь, я видел тебя на крыше. Слышал твои крики, когда тебе было больно. Видел, как ты носишь маску каждый день. И я знаю, что она треснула сегодня. Саске сделал паузу, чтобы дать её словам время осесть, чтобы она осознала, что он знает больше, чем кажется. Её губы приоткрылись, но слов не находилось. Он не спешил, его спокойствие было почти осязаемым, как будто он создавал вокруг неё безопасное пространство, в котором можно было наконец сказать всё, что накопилось за годы. — Я… — наконец прошептала она, — я стараюсь… держаться. Но иногда просто невозможно. — Я понимаю, — сказал Саске тихо, но твёрдо. — И именно поэтому я здесь. Чтобы ты не справлялась с этим одна. Он провёл рукой по её голове, мягко, но уверенно, показывая, что он рядом, что она может довериться ему. Она опустила взгляд, и в её глазах мелькнула тень облегчения, словно впервые за долгие годы кто-то позволил ей снять маску и быть самой собой — хотя бы на минуту. — Ну, что ж, давай… начни с самого начала, — сказал Саске после несколько минут тишины. Его голос был тихим, но в нём чувствовалась твёрдость. — Почему ты носишь маску? Сколько лет уже… правда ли, что это не первый год? Наруко глубоко вздохнула, сжимая пальцы в кулаки, как будто пыталась удержать себя от того, чтобы не растечься слезами. Она посмотрела на него и, увидев в его глазах неподдельное внимание, решилась заговорить. — Я… я с детства… — начала она, — родители умерли, когда мне было совсем мало и меня забрали в детский дом. Там… там никто не хотел со мной дружить, не хотел проводить время со мной или даже сидеть. Меня постоянно обходили стороной, задирали, шептались за спиной… Я была сама по себе. Она замолчала, в голове крутились воспоминания: холодные стены детдома, чужие лица, которые всегда смотрели на неё с презрением, и тот постоянный шум в груди, который не давал ей дышать. — И потом… — продолжила она, — спустя несколько лет меня забрал знакомый семьи, Джирая. Он был… добрым, заботился обо мне, но он был полицейским. Часто его не было дома, но я была рада когда он приходил. Он всегда обращал на меня внимание, любил меня, баловал когда опаздывал. Ходил на все мои важные события, учил меня дома когда имел время. Когда она рассказывала, Наруко улыбалась. Радостно и в одночасье горестно, так, будто у неё забрали то, что грело её, но воспоминания всё равно оставались и грели её в тёмные ночи. Почему-то Саске казалось будто так и было, но её улыбка и глаза с каждым её словом тусклы. Учихи это не нравилось, потому он сел ближе и стал её гладить, сильно и ощутимо, но не больно. Чтобы она ощущала его пока была погружена в прошлое. — Но в один такой день, он снова ушёл на мисию в два часа ночи. Он обещал вернуться за час, будто бы простой вызов, ничего такого... Его убили на месте, на той же миссии. Он больше не вернулся. А мне, как сиротке, что утратила опекуна, осталась его квартира. Её руки задрожали, но слёз не было. Всё, что она могла — это сжимать кулаки, сдерживать дыхание, чтобы боль не прорвалась наружу. Саске молчал, слушал каждое её слово, ощущал, как сердце сжимается от того, что она вынесла столько тяжести. Он не мог сказать «прости», не сейчас. Он знал, что одно извинение заставит её закрыться ещё сильнее. — Значит… — тихо сказал он, после паузы, — ты всё это время справлялась сама. —Наруко кивнула. Её плечи задрожали, но она удерживалась. — Я стараюсь… — шептала она, — но иногда… просто невозможно. — Я вижу, — сказал Саске, — и именно поэтому я здесь. Ты не должна переживать это одна. Я не уйду. Он провёл рукой по её спине, лёгкое прикосновение, будто показывая: «Ты в безопасности. Ты можешь быть собой». Узумаки вздохнула, впервые ощущая, что кто-то рядом понимает её, что ей не нужно прятать всё внутри. И в этой тишине, под лёгкое дыхание ночи, её плечи расслабились. — Я… я никогда не думала, что кто-то сможет… просто быть рядом, — прошептала она. — Даже мои друзья… они… — Ты не одна, — прервал её Саске, мягко. — И даже если раньше я не замечал, я больше не позволю тебе быть одной. Я буду рядом. Всегда. Её глаза наполнились лёгким блеском, но слёз по-прежнему не было. Она чувствовала, что впервые за долгое время можно отпустить часть боли, хотя бы на мгновение. — Спасибо… — тихо сказала она, едва слышно. — Не благодари, — сказал Саске, и в его голосе не было ни иронии, ни холодности. — Просто помни: я рядом. Всегда. - его слова вызвали улыбку у девушки, что просто посмотрев на него дала понять, что то, что он рядом, помогает ей.

***

Ночь уже начала тихо сдавать свои позиции, едва ощутимый свет рассвета пробивался сквозь облака. Но на крыше они всё ещё сидели рядом, почти не двигаясь, погружённые в свои мысли и разговор. Наруко всё ещё сидела у него на коленях, а Саске держал её, не позволяя ей отстраниться. — Скажи мне, — тихо начал он, — почему ты не пошла домой? Уже поздно, тебе ведь должно быть холодно. — Дома… — она опустила взгляд, сжала пальцы, — там… там пусто. Там слишком одиноко, слишком давит. А здесь… на крыше я чувствую себя хоть немного свободнее. Саске кивнул, как будто понимал всё без лишних слов. — Значит, ты выбрала это место… чтобы дышать. — Да, — прошептала она. — И… мне лучше быть здесь, чем среди людей, которые… которые постоянно пытаются задеть меня. — Я понимаю, — сказал он, чуть сжав руку на её пояснице. — Именно поэтому я здесь. Я выбрал быть с тобой. Не потому что мне скучно дома, а потому что тебе нужна помощь. И я хочу её дать. Она замолчала, почувствовав, как её грудь слегка расслабляется. В её голове всё ещё бродили воспоминания — детский дом, Джирая, тёмные дни, когда она была совсем одна. Но сейчас, с ним рядом, часть этой тяжести уходит, хотя она не хочет полностью отпускать боль — ведь она часть её самой. — Саске… — начала она осторожно, — ты… правда будешь рядом? Даже если я снова буду… невыносимой? — Всегда, — ответил он спокойно, — и даже тогда, когда тебе кажется, что всё рушится. Я не уйду. Наруко сделала небольшой вздох, чуть успокоилась, но её плечи дрожали. Саске заметил это мгновение слабости и мягко провёл рукой по её спине, словно говоря: «Не скрывайся от меня». — И ты не должен был замечать это раньше? — спросила она спустя мгновение, слегка смущённая. — Я знаю, что раньше мы были соперниками, и ты… — Я ошибался, — перебил он, тихо, но с тяжестью в голосе. — Я не замечал, что тебе тяжело. И это моя ошибка. Но сейчас я вижу. И буду рядом. Наруко кивнула, едва слышно улыбнувшись. Её взгляд вновь стал живым, искренним, но осторожным — страх снова скрыться ещё оставался. — Тогда… — сказала она, — если я… если что-то произойдёт… я могу рассчитывать на тебя? — Всегда, — повторил он, чуть улыбнувшись. — Ты не одна. Тишина между ними была спокойной, но в ней чувствовалось новое понимание. Наруко вдруг заметила, как первые лучи солнца касаются её волос, слегка подсвечивая пряди, и тепло света казалось странно уютным, несмотря на холод. — Твоя рубашка… — вдруг сказал Саске, слегка приподняв её края, — её стоит застегнуть. Или прикрыть. Надень мою кофту. Так… будет теплее. — Не нужно, — пробормотала она, покраснев, — мне не холодно. Он улыбнулся, заметив, что она лжет себе и ему. — Ладно, раз так… — сказал он, бережно снимая с неё кофту, — тогда я помогу тебе. - он завязал рукава рубашки в аккуратный узел на груди, закрывая открытую часть. Узумаки замерла, чуть сопротивляясь, но его уверенные движения убедили её: это не угроза, не принуждение, а забота. — Что ты делаешь?! — вскрикнула она, одновременно смущённо и возмущённо. — Не снимай, — сказал он тихо, — иначе я тебя поцелую. — Наруко покраснела до кончиков ушей и, не решаясь спорить, кивнула. Она почувствовала, как её сердце забилось быстрее, а в груди снова появилось тепло — на этот раз не от холода, а от того, что кто-то видит её, кто-то заботится. Саске же на её реакцию не сдержал улыбки. — Ты… — начала она, — ты… правда хочешь, чтобы я была в порядке? — Да, — сказал он, глядя прямо в её глаза. — У тебя теперь есть я. Пока я рядом, ты не будешь одна. И в этот момент Наруко впервые за долгое время почувствовала: она может доверять, она может быть собой, и этот страх одиночества, который всегда давил на неё, немного отступил. Они сидели так, почти не замечая приближающегося утра, пока первые голоса в школе не начали пробиваться сквозь тишину. Они ещё не знали, что день принесёт новые трудности, но сейчас, в этом мгновении, они были вместе — и это было главное.

***

Солнечные лучи уже уверенно пробивались через окна класса, мягко касаясь пола, стен и парт, но на улице было ещё достаточно прохладно, чтобы чувствовался лёгкий осенний ветер. Узумаки медленно спустилась с крыши, её пальцы ещё дрожали, а волосы слегка растрёпаны ночной беседой. Сердце билось быстрее, когда она ощутила вес рук Саске на своих плечах, аккуратно направляющих её к лестнице. — Ты уверен, что не опоздаем? — тихо спросила она, едва поднимая глаза, стараясь не смотреть на него слишком прямо. — А с каких пор тебя это волнует? — сказал он спокойно но с некой подколкой, не отводя взгляда, — Но не волнуйся, если что, я позабочусь, чтобы мы были вовремя. - на его слова Наруко пырхнула но пошла дальше. Они шли молча, каждый шаг был рассчитан, будто время на улице замедлилось. Узумаки ощущала лёгкое тепло его присутствия, но вместе с этим понимала, что вернуться к обычной жизни будет тяжело. Школа — место, где она привыкла прятаться за маской и бороться с одиночеством, место, где каждый взгляд мог задеть, а каждое слово — ранить. Когда они вошли в коридор, шум голосов и топот шагов ударили по ним как холодная вода. Наруко ощутила, как по телу пошла лёгкая дрожь, привычное напряжение. Саске заметил это мгновенно. — Не прячься, — тихо сказал он, чуть сжимая её руку на несколько секунд, после чего отпускает. — Ты не одна. — Я знаю… — прошептала она, хотя в сердце ещё оставался страх. Сразу рядом с ними пробежала группа школьников, тихо посмеиваясь, кто-то шептал: «Смотри, Узумаки с Учихой». Её лицо чуть вспыхнуло, привычная злость и паника начала подниматься, но Саске уже был рядом, его взгляд острый, но спокойный, как будто он сразу заметил каждого, кто попытался бы задеть её. — Чего вы там шепчетесь? — громко спросил он, не поднимая голоса, но настолько уверенно, что все замолчали и переглянулись. — Э-э… ничего, — промямлил один из них, и они быстренько разошлись, понимая, что с ним шутки плохи. — Смотри, — сказал Саске, слегка улыбнувшись, — не нужно прятать себя от людей. Они могут говорить что угодно, но это не делает тебя слабой. Наруко кивнула, ощущая смесь благодарности и лёгкого смущения. Её пальцы крепче сжали его руку, и она поняла: несмотря на страхи и прошлые боли, рядом с ним она может быть самой собой. Они подошли к классу, где уже шумели ученики, перебивая друг друга и занимая свои места. Девушка замерла на пороге, взгляд пробегал по знакомым лицам — и привычная тревога поднялась снова. — Саске… — тихо сказала она. — Что, если… если они начнут меня задирать? — Тогда я буду рядом, — уверенно сказал он, обводя её взглядом, — и никто не посмеет. Она чуть улыбнулась. Внутри было тепло, хотя всё ещё оставалась лёгкая тень боли. Он заметил это, и его взгляд стал мягче. — Знаешь… — сказал он, когда они подошли к её партам, — весь этот год, все эти дни… я наблюдал за тобой. Я видел, как ты пытаешься справиться сама. И… я ошибался, думая, что тебе это легче, чем другим. — Саске… — начала она, но он слегка поднял руку, останавливая её. — Дай мне закончить, — сказал он мягко. — Я был рядом, даже если ты этого не замечала. На уроках, на переменах… Я всегда выбирал быть рядом с тобой, потому что ты важна. И я не дам, чтобы кто-то заставлял тебя страдать. Наруко почувствовала, как в её горле появился ком . Он не говорил это громко, не показывал свои чувства всем вокруг — только ей. Только здесь, между ними, эти слова звучали как обет. — Я… — прошептала она, — я не знаю, что сказать… — Не нужно слов, — сказал он, слегка улыбнувшись. — Действия важнее. Я буду рядом. Пока ты этого хочешь — я не уйду. В этот момент они сели за свои парты. Наруко всё ещё чувствовала тепло его присутствия, и это чувство оказалось сильнее любого страха. Саске не отпускал её взгляд, иногда мягко касаясь руки, как напоминание: «Ты не одна». Ученики начали шептаться видя их вместе, бросать взгляды, но Наруко уже не обращала внимания. Она понимала, что с ним рядом она сильнее, что она может дышать, что её боль не исчезла, но она уже не пугает её так, как раньше. И в глубине души она знала: хотя школа и этот мир полны трудностей, с ним она сможет выдержать всё.

***

Урок тянулся вязко и медленно. Класс был наполнен обычным гулом — шорох тетрадей, скрип стульев, приглушённые шепотки. Учитель монотонно объяснял тему, время от времени постукивая мелом по доске. Всё как всегда. Кроме одного. Наруко сидела, опершись локтем на парту, и пыталась сосредоточиться на записях. Получалось плохо. Слишком хорошо она чувствовала Саске за своей спиной. Он сидел лениво, развалившись на стуле, подбородок опирался на ладонь, взгляд скользил не по доске, а по ней. И время от времени — будто между делом — его пальцы касались её спины. Лёгко. Почти невесомо. Кончиком ногтя, под самым краем кофты, которой он же её и укутал. По коже сразу же бежали мурашки. Наруко едва заметно вздрогнула, сжала ручку крепче и попыталась сделать вид, что ничего не происходит. Хватит. Перестань. Мы на уроке... —пронеслось у неё в голове. Пальцы снова прошлись по спине. Медленно. Нарочно и она не выдержала. Медленно повернула голову, смерив его убийственным взглядом. Глаза сверкали. — Учиха, ты вообще обнаглел? — прошипела она, стараясь, чтобы слышал только он. Он приподнял бровь, уголок губ дёрнулся в довольной ухмылке. — А что ты мне сделаешь? — тихо ответил он. — Укусишь? — Я тебе сейчас устрою, — процедила она. — На перемене. — О, угрозы, — он явно наслаждался. — Мне нравится, когда ты такая живая. Она фыркнула и отвернулась, чувствуя, как щеки предательски теплеют. Именно в этот момент несколько девичьих взглядов, сидящих через ряд, буквально впились в них. Перешёптывания начались мгновенно. — Ты видела?.. — Это что вообще такое?.. — Учиха… с Узумаки?.. Они смотрели во все глаза, не веря происходящему. Обычно в таких ситуациях ожидалась перепалка, крики, драка. Но вместо этого — тихие разговоры, ухмылки и… прикосновения. Учитель резко замолчал. — Учиха. Узумаки, — голос прозвучал подозрительно спокойно. — Вам настолько неинтересен мой урок, что вы решили устроить личную беседу? Наруко дёрнулась, мгновенно выпрямилась. — Н-нет! Всё хорошо! — слишком быстро сказала она. — Простите. Саске даже не пошевелился. Лишь лениво поднял взгляд на учителя и слегка улыбнулся. — Расслабьтесь, — сказал он без тени смущения. — Мы слушаем. Класс замер. Никто не ожидал от него слова оправдывающие Наруко и его вместе. Учитель прищурился, но, видимо, решил не продолжать. — Надеюсь, — сухо сказал он и вернулся к доске. Как только внимание снова переключилось, Саске тихо наклонился ближе. — Видишь? Даже он заметил, — прошептал он. — Ты слишком громко злишься. — Я злюсь, потому что ты меня трогаешь! — прошипела она. — А я трогаю, потому что ты реагируешь, — парировал он. До конца урока они больше не разговаривали. Но он продолжал. Его пальцы иногда лениво скользили по её спине, исчезали — и возвращались снова. Каждый раз, когда она думала, что всё, он прекратил, — он делал это ещё раз. Она сидела, пылая изнутри, и мысленно считала секунды до звонка. Я его убью. Реально убью. Звонок прозвенел резко. — Всё, — она мгновенно вскочила, развернулась к нему с хищной улыбкой. — Ты труп, Учиха. — Догони сначала, — бросил он и… рванул к двери. — Эй! - она сорвалась с места следом, не сдержав смех. Они вылетели из класса под ошарашенные взгляды. — Что это сейчас было?! — Они… бегут?! — Они что, играют?.. В коридоре они пронеслись мимо нескольких учеников. Саске оглянулся через плечо, ухмыляясь. — Медленно бегаешь, Узумаки. — Сейчас догоню — пожалеешь! — крикнула она. Именно тогда кто‑то из стоящих у шкафчиков хмыкнул. — О, смотри, — сказал какой‑то парень. — Она что, теперь в его кофте ходит? — Ага, — поддержала девчонка рядом, оценивающе глядя на узел на её груди. — Что, своей нет? Или под Учиху ложиться теплее? - слова резанули, отчего Наруко резко остановилась. Смех оборвался. Пальцы сжались в кулаки. Она повернулась, взгляд потемнел — яркий, злой, опасный. Шаг. Ещё один. Саске остановился мгновенно и в следующую секунду он оказался рядом. Встал чуть впереди неё, но наклонился так, чтобы его лицо было у самого её уха. Для остальных — слишком близко. Почти интимно. — Будешь так грозно на них смотреть, — произнёс он негромко, с ленивой улыбкой, — я решу, что тебя это задевает. Он сделал паузу. — А ты знаешь, что я тогда могу сделать. Несколько человек замерли, услышав только последнюю фразу. Наруко моргнула… и вдруг рассмеялась. — Ах так?! — она резко толкнула его в плечо. — Как догоню, ты у меня получишь! — Попробуй, — бросил он и снова сорвался с места. — Стой, Учиха! — и они снова побежали, оставляя за собой ошарашенный коридор. — Это… что сейчас было?.. — Учиха Саске… улыбается?.. — И Узумаки… смеётся?.. А они бежали. Не дрались. Не кричали от злости. А просто — были живыми. И это пугало окружающих куда сильнее любой драки. — Эй, стой! — прокричала она, перегнувшись через плечо, — Ты не уйдёшь! — А почему я должен останавливаться? — весело отвечал Саске, почти смеясь, при этом слегка оборачиваясь, чтобы проверить, насколько близко она. Его ониксовые глаза блестели, и каждая встреча взглядом заставляла Узумаки радостно улыбаться. — Потому что я хочу! — взвилась она, пытаясь поймать его за рубашку. Саске хитро улыбнулся, ловко уворачиваясь. — Ага, хочу… Понимаю, понимаю, — протянул он, — Но мне же интересно, сможешь ли ты догнать меня. Наруко фыркнула, не ожидая, что её собственное сердце начнёт так бешено колотиться. Она ускорилась, почти касаясь его рубашки, но Саске снова сделался на шаг вперёд. — Ах ты, хитрюга! — вскрикнула она и слегка ударила его по плечу, — Я тебя всё равно поймаю! — Попробуй, попробуй, — рассмеялся он, ловко уворачиваясь, — Но помни, я тебя предупреждал. И тут их догнали ученики — ребята и девушки, остановились в коридоре, ошарашенные такой картиной. — Что… что происходит? — спросила одна из девушек, чуть прикрыв рот. — Это что, драка? Или… — начал другой, но тут Саске вдруг обернулся к ним, не меняя скорости, и мягко, почти лениво сказал: — Расслабьтесь, это всего лишь игра. — и снова бросился бежать, оставляя за собой лёгкий след улыбки. Наруко едва сдерживала смех, её щеки горели. Она снова ускорилась, почти настигая его, и в какой-то момент случайно задела рукой его спину. — Ха! — тихо пробормотал Саске, ощутив этот лёгкий контакт, — Похоже, кто-то меня догнал… — Ах ты… — пробормотала она, с трудом сдерживая улыбку. Саске видя это, сам начинал тихо смеяться. Их смех смешивался с лёгкими улюлюканьями, а ученики вокруг с удивлением наблюдали за этой странной сценой: не драка, не ругань, а что-то невероятно живое и весёлое. Наруко наконец догнала его, слегка зацепив за рубашку потянув на себя, и они оба остановились, тяжело дыша. Саске посмотрел на неё с лёгкой ухмылкой, а она, смущённая, но счастливая, всмотрелась в его глаза. — Ну что, я тебя поймала, хитрюга? — с улыбкой спросила она. — Хм… Да, но только потому, что я позволил, — ответил он, будто это была самая логичная вещь на свете. — Так что теперь готова к следующей попытке? — Всегда! — хохотнула Наруко и толкнула его, заставив отступить на шаг назад. И так, между бегом, смехом и лёгким флиртом, они шли по коридору, полностью погружённые в свою игру, оставляя остальных учеников в полном недоумении, что же именно произошло между ними и почему это так захватывает.

***

Стадион заливался утренним светом, но воздух был свежий и прохладный, с лёгким ветерком, который играл с волосами Наруко. Она стояла на поле, поправляя свой обтягивающий спортивный костюм — синий топ плотно облегал её фигуру, а лёгкие шорты позволяли свободно двигаться. Каждый взгляд, каждый шорох вокруг вызывал у неё привычное чувство настороженности: почти все мальчишки на стадионе, а особенно старшекурсники, уже начали на неё заглядываться. — Смотрите, посмотрите на неё, — шептал кто-то из ребят третьего курса. — Она всегда такая… яркая. Другие переглядывались, кто-то ухмылялся, кто-то явно пытался оценить её форму, силу и скорость. Но Наруко даже не моргнула, спокойно поправляя хвост и слегка наклонив голову, чтобы волосы не мешали. Она знала, что внимание есть, но сегодня оно не выводило её из равновесия. Сегодня она была спокойна, уверена и немного азартна — и это сразу почувствовали окружающие. Учитель физкультуры не успевал контролировать происходящее, и группы сами формировались для игры в волейбол. Один из старших ребят, Шира, начал собирать команду, но тут возникла проблема: не хватало игроков для полного состава. — Нам ещё троих, — сказал он, оценивая оставшихся. — Иначе не получится сыграть. — И что теперь? — засмеялся кто-то из команды, — против старших играть? — Почему бы и нет, — кивнул другой. — Только берите сильнейших, иначе нас разнесут. Ребята согласились и начали выбирать. Сначала выбрали Кибу, потом Саске, и наконец осталась Наруко. Её выбор явно удивил некоторых: она была меньше всех, и многие не любили её за резкость и шум, но все понимали — сила удара и точность Узумаки были легендарны. Команда подошла к ней, без Саске, и тихо спросила: — Эй, Узумаки… ты не хочешь сыграть? Это серьёзно, матч против старших. Её взгляд мгновенно поменялся. Тёплый, привычно скрытый холодный блеск в глазах сменился азартом и сосредоточенностью. Сердце забилось быстрее, дыхание стало ровным и уверенным. Наруко кивнула, и её внутренняя энергия ощущалась всей командой. — Хорошо, — сказала она, — давайте посмотрим, кто кого. Мальчишки, которые стояли рядом, почувствовали это сразу. Она не была просто тихой или раздражающей; сегодня она была настоящей — уверенной, сильной, собранной, с азартом, который невозможно было игнорировать. Некоторые из них едва сдерживали удивление и восхищение. — Вот это настрой, — пробормотал один из них, — сейчас будет интересно. Наруко поправила спортивный топ, слегка сжала кулаки, и в её глазах засиял вызов. Её движения стали плавными и уверенными, как у охотника, готового к решающему прыжку. Саске, наблюдавший за ней, слегка улыбнулся. Он видел в ней то, что другие только начинают замечать: эта девушка могла быть опасна на поле, и одновременно невероятно увлекательна в своём мастерстве. Команда распределилась вокруг, готовясь к игре. Голубоглазка, как последняя выбранная, встала в центр, осознавая, что на неё будут смотреть, что её будут оценивать, что от неё ждут выдающегося выступления. Но ей это нравилось. Этот азарт, этот вызов — он разжигал в ней внутренний огонь. И ребята вокруг чувствовали это: её настрой, её решимость, её желание не просто участвовать, а побеждать. Саске тихо подошёл, встал рядом и приготовился к матчу. Наруко мельком посмотрела на него, и в её взгляде мелькнула улыбка — она знала, что его присутствие придаёт ей уверенности, а для команды это был сигнал: сейчас она готова, и она будет играть так, как никто не ожидал. На стадионе стояла напряжённая тишина на долю секунды, прежде чем мяч полетел в центр поля. Наруко сделала первый шаг, слегка согнув колени, руки были готовы к любому движению. Её глаза сверкали азартом, она дышала ровно, а сердце билось в унисон с её командой. Вокруг все наблюдали, кто и как будет действовать, но внимание концентрировалось на ней. Она была маленькой, но сильной. Она была последней выбранной, но сегодня именно она могла изменить ход игры. И каждый это чувствовал.

***

Наруко уже стояла на поле, слегка согнувшись в коленях, готовая к игре. Солнечные лучи отражались от её обтягивающей спортивной формы, подчеркивая каждое движение, каждую мышцу, готовую к прыжку или рывку. Ветер развевал её волосы, которые она собиралась завязать в хвост, но всё время они падали на лицо, и она слегка отмахивалась рукой, концентрируясь на будущей игре. Старшие, наблюдавшие за ней с другой стороны поля, сразу заметили её. Один из них, высокий и уверенный, с насмешкой указал на Наруко и громко сказал: — Смотрите-ка, они взяли девчонку вместо нормального парня! Ну-ну, интересно, как вы будете с ней играть? Ребята из её команды переглянулись, слегка напряглись, но никто не вмешивался, ведь Наруко сама должна была показать, на что способна. Она замерла, слушая насмешку. Внутри что-то вспыхнуло, азарт и сосредоточенность заполнили её. Она глубоко вдохнула, расправила плечи и, подняв взгляд, громко и уверенно сказала: — Не зарекайтесь раньше времени, я вас уделаю. — Слова прозвучали чётко, словно вызов, и на лице у неё появилась лёгкая, почти хищная улыбка. Старшие явно не ожидали такой реакции от, казалось бы, слабой и низкой девчонки. Её команда ощутила эту энергию: глаза Саске, Кибы и других союзников загорелись уважением и удивлением одновременно. Они поняли, что сегодня Наруко не просто «девушка», она — игрок на поле, и никто, даже старшие, не сможет её недооценивать. С первых секунд матча на неё сразу начали бросать мяч. Противники старались проверить её силу и ловкость, рассчитывая на то, что маленькая и ниже ростом девушка не сможет справиться с мощными ударами. Но Наруко двигалась как тень: лёгкая, быстрая, каждая мышца работала идеально. Она прыгала, уверенно отражала мяч, ловко уклонялась, и каждый раз, когда мяч летел в её сторону, старшие чуть не выпадали из-за неожиданной реакции и точности её движений. Один из старших снова насмехался: — Ну что, крошка, справишься? Узумаки лишь кинула быстрый взгляд, улыбнулась уголком губ и слегка кивнула: — Попробуй меня остановить. Мгновение — и мяч уже отскочил от её ладони с невероятной силой. Она прыгнула выше всех, с невероятной точностью отправляя мяч в ноги того, кто смеялся первым. Противник не успел среагировать, мяч ударил прямо в него, и Наруко хитро подмигнула: — Ну что, красавчик? Сразу после этого её команда, изумлённая такой точностью и силой, начала кричать, радостно аплодируя, подбегая, чтобы дать «пять» Наруко. Она лишь слегка коснулась их ладоней, оставаясь сосредоточенной, отстранённой, но с явным лидерским зарядом, который ощущали все вокруг. Саске стоял рядом, наблюдая за каждым её движением, не вмешиваясь, но его взгляд был полон гордости и скрытой заботы. Он видел, как Наруко полностью раскрылась на поле, как она уверенно берёт на себя инициативу, и это заставляло его сердце биться быстрее, хотя он и не показывал эмоций. Всё вокруг словно замерло: старшие противники, команда союзников и наблюдающие ребята — все понимали, что Наруко — это сила, с которой придётся считаться. И этот момент начала матча, когда старшие ещё сомневались и насмехались, стал для всех уроком: никогда не суди по росту и внешности, если перед тобой стоит настоящий игрок.

***

Противники недоумённо переглянулись. Они ожидали лёгкой победы над «маленькой девчонкой», но с каждым её прыжком, каждым ударом мяч летел точно и сильно. Она быстро реагировала на пас Саске, который подал мяч с верхней линии, точно в её зону. Наруко прыгнула выше всех, словно выстрелив из пружины, и отправила мяч с невероятной силой обратно на поле соперников. Удар пришёлся прямо в центр площадки, там, где стоял один из самых высоких старших игроков. Мяч с глухим ударом отскочил от него в сторону, и она даже не моргнула, лишь хищно улыбнулась. — Ещё раз проверьте, кто здесь слабый, — прокомментировала она тихо, но достаточно громко, чтобы её услышали рядом. Следующий момент был почти мгновенным: противники, удивлённые её скоростью, решили её атаковать. Мяч летел почти с углов поля, но Наруко ловко сместилась, сделав резкий прыжок, и отправила его точно в противоположный угол. Команда радостно закричала, Саске чуть нахмурился, но внутри был горд: никто так не контролировал поле, как Наруко. Киба стоял рядом и тихо, почти для себя сказал: — Вы ещё не видели настоящей её силы. Наруко удивилась услышав слова, что прозвучали от Кибы. Ранее он не любил её, доставал и изливался, а сейчас защищает и будто бы хватит. Но под час матча думать об этом, она не хотела, потому снова сместилась по центру, готовая к следующему пасу. Саске, связующий, подал ей мяч идеально точно. Она поймала его в прыжке, и с ударом, который казался почти невозможным для её роста и веса, отправила мяч через сетку. Противники были поражены: мяч летел так резко и точно, что даже самый опытный игрок не успел его отбить. Мяч снова пролетел через сетку, летя прямиком в центр поля, туда, где стояла Наруко. Старшие смеялись, рассчитывая, что она не успеет дотянуться — рост и физическая разница, казалось, были против неё. Но Узумаки уже давно привыкла использовать скорость и ловкость, компенсируя то, чего ей недоставало физически. Она скользнула по траве, чуть согнув колени, глаза сосредоточены на мяче. Прыжок, резкий рывок, и мяч оказался под её ладонью. Она отразила его как либеро, с минимальной амплитудой движения, но с полной силой и точностью. Противники замерли, видя, как маленькая девочка буквально выхватывает мяч из-под самых носов, оставляя их в растерянности. — Что, думали, легко пройдёт? — пробормотала Наруко, не скрывая азартного блеска в глазах. Команда за её спиной взорвалась криками, хваля каждый её прыжок. Саске стоял чуть дальше, наблюдая за каждым её движением, но не вмешиваясь. Он знал, что это её пространство, её сила, и сейчас она полностью проявляет себя. После удачного отражения она тут же рванула вперёд, ловко преодолевая пару метров поля и, едва коснувшись линии, совершила прыжок. Мяч, летящий с верхней линии, попал прямо в её руки. Она взяла его на прыжке, развернулась и мощно ударила, отправив мяч Кибе в руки. Тот не растерялся и ударил. Гол! — Вот так, попробуй поймать! — громко крикнула она тому, кто ещё недавно насмехался над её ростом и силой. Команда Наруко снова взорвалась восторженными криками, бегали, хлопали друг друга по плечам, но сама девушка оставалась собранной, слегка коснувшись ладоней союзников, давая пять, но уже мысленно сосредоточенная на следующем мяче. Саске чуть нахмурился, но внутри его переполняла гордость: она управляла матчем, контролировала игру, и никто не мог её остановить. В этот момент зрители на трибунах уже начали шептаться, а потом крики восхищения прорвались через весь стадион. «Вот это девчонка!», «Как она так быстро реагирует?» — слышалось со всех сторон. С каждой минутой Наруко становилась всё более уверенной. Её движения были как у профессионала: точные, быстрые, сильные, но при этом грациозные. Она защищала, нападала, принимала пас от Саске и сразу же возвращала мяч с новой силой. В следующие несколько раундов она дважды в роли либеро успела отбить почти невозможные удары, а затем рванула вперёд и забила очередной молниеносный гол. - 4:2! — сдержанно сказала она, слегка улыбаясь, но с явной концентрацией. Только вот противники  не сдавались и пытались атаковать. После нескольких минут им удалось забить, и счет стал ничейным, но на поле ещё оставалось время. Остаток первого тайма — напряженная борьба, каждый мяч на счету. В последние двадцать секунд противники делают стремительный удар: мяч летит слишком быстро, кажется, что никто не успеет. Но Наруко мгновенно оценивает траекторию, ускоряется и в последнюю секунду успевает отбить мяч прямо перед падением. Отбив мяч она ещё немного прокатилась по полю, но вскоре остановилась сев на него. Все затаили дыхание. Затем шум зрителей вырывается наружу, команда кричит, подбегает к ней, подбрасывает на руки, она на пару секунд парит над полем, ловит взгляд Саске, и у неё мелькает улыбка — тихая, но искренняя, она понимает, что справилась. Противники, хоть и разочарованы, подходят и начинают хвалить её. Тот, кто смеялся в начале, поправляет ей волосы и извиняется, признавая её силу. Саске стоит немного в стороне, наблюдает, сдержанно улыбается, но не вмешивается — он знает, что поле было её, её стихия, и она справилась сама.

***

Они уходили с поля медленно, почти не разговаривая. Физкультура закончилась, шум остался позади, но ощущение происходящего всё ещё висело в воздухе — плотное, странное, непривычное. Наруко шла чуть впереди, плечи всё ещё напряжённые, дыхание неровное, будто тело до сих пор не до конца поняло, что всё закончилось. Форма прилипла к коже, волосы спутались, ладони слегка дрожали — не от усталости, а от того, сколько всего произошло за этот час. Саске шёл рядом, не навязываясь, не лезя с вопросами. Он видел её состояние слишком хорошо, чтобы лезть словами. Просто был рядом. Иногда этого было достаточно. — Эй… Наруко. Голос сбоку заставил её слегка вздрогнуть. Она обернулась и увидела Кибу, который почти бегом нагнал их, немного запыхавшийся, с тем самым выражением лица, которое у него появлялось редко — неловким, сбивчивым, непривычно серьёзным. — Слушай… — он почесал затылок, отводя взгляд в сторону. — Я… короче. Я хотел извиниться. Она моргнула. Один раз. Второй. Как будто не сразу поняла, что он обращается именно к ней. — За то, что раньше… — он замялся, подбирая слова. — Ну, что я к тебе цеплялся. Я реально тебя недооценил. Ты… — он коротко усмехнулся, — ты сегодня нас всех удивила. Наруко молчала. В голове всё ещё было шумно, будто после сильного удара по воде. Слова доходили с запозданием. Она чувствовала себя странно — не обиженной, не злой, а именно растерянной. Как будто мир внезапно повернулся к ней другой стороной, и она не знала, что с этим делать. — Ты правда сильная, — продолжил Киба, уже увереннее. — И быстрая. И… — он загорелся, увлекаясь. — Мне реально интересно, как ты так дерёшься, как ты так быстро отбиваешь удары. Это ж не просто так. Ты давно занимаешься? Или… — Киба. Голос Саске прозвучал спокойно, но в нём было достаточно холодной чёткости, чтобы оборвать поток слов. Киба замолчал на полуслове и только сейчас заметил, что всё это время его взгляд скользнул ниже — слишком ниже, задержался на форме Наруко, на том, как она облегала фигуру после тренировки. Она тоже это заметила. Не сразу, но заметила. И внутри что-то неприятно кольнуло. — Не мешай, — добавил Саске, делая полшага вперёд, будто невзначай закрывая её собой. — Мы опаздываем на урок. Киба моргнул, явно осознав, что перегнул. Он резко отвёл взгляд, неловко кашлянул. — Да, точно… Извини. Правда. — Он снова посмотрел на Наруко, уже осторожно. — Ты… молодец. Она кивнула. Просто кивнула. Без улыбки, без слов. Но это было честно. Они разошлись в раздевалки. Вода в душе была тёплой, почти успокаивающей. Наруко стояла под струями, закрыв глаза, позволяя напряжению медленно сходить с плеч. Тело ныло, но это была хорошая боль — живая. Она переоделась молча, аккуратно, будто всё ещё боялась спугнуть ощущение реальности происходящего.

***

Последний урок прошёл тихо. Слишком тихо. Она сидела за партой, опершись щекой на ладонь, и почти не слушала. В голове прокручивались фрагменты: поле, мяч, взгляды, удивление, слова Кибы. Иногда она ловила на себе чужие взгляды — оценивающие, заинтересованные, недовольные. Особенно со стороны девочек. Но сейчас это будто проходило мимо, не задевая напрямую. Когда прозвенел звонок, Наруко выдохнула с облегчением. Они с Саске вышли из школы вместе. Улица встретила прохладным воздухом и ощущением конца дня. — Я тебя провожу, — сказал он, как что-то само собой разумеющееся. Она посмотрела на него и кивнула. — Хорошо. Зайдёшь на чай? — Зайду.

***

У неё дома было тихо и уютно. Она поставила чайник, привычно задвигалась по кухне. Саске сел за стол, оглядываясь, будто был здесь уже не в первый раз. Когда она повернулась с чашками, он поднялся и отодвинул стул, давая ей сесть. Это было так естественно, без показного пафоса, что она на секунду зависла, а потом усмехнулась. — Ого. Джентльмен. — Не начинай, — буркнул он, но уголок губ дёрнулся. Они пили чай молча. И это молчание не давило. Оно было спокойным. Тёплым. Наруко чувствовала, как усталость наконец накрывает её полностью — мягко, без паники. День был тяжёлым, но правильным. — Я завтра зайду за тобой, — сказал Саске, уже вставая. Она посмотрела на него, чуть удивлённо, но возражать не стала. — Хорошо. Он ушёл. Она закрыла дверь, прислонилась к ней спиной и тихо улыбнулась. Потом легла в постель, глядя в потолок. Мысли были спутанными, но не тяжёлыми. Впервые за долгое время день закончился не ощущением пустоты, а чем-то другим. Чем-то… устойчивым. И с этой мыслью она наконец уснула.

***

Прошли несколько недель, и жизнь будто постепенно встала в другое русло. Не резко, не чудом — а шаг за шагом, день за днём. Рука Наруко всё чаще слушалась её без сопротивления: движения становились увереннее, удары — точнее, боль возвращалась всё реже и уже не выбивала из колеи. Она всё ещё берегла себя, всё ещё иногда замирала, прислушиваясь к телу, но больше не жила в постоянном ожидании срыва. Если раньше любое грубое слово или толчок отзывались вспышкой внутри, то теперь она училась гасить это сама. Иногда — словом. Иногда — взглядом. А иногда и кулаком, если кто-то совсем не понимал границ. И удивительно, но после пары таких столкновений желающих «проверить её на прочность» становилось всё меньше. Парни это заметили быстро. После той игры со старшеклассниками отношение изменилось почти незаметно, но необратимо. Подколы сошли на нет, язвительность исчезла, вместо неё появилось уважение — пусть неловкое, не всегда осознанное, но настоящее. С ней начали разговаривать нормально, на равных, иногда даже советоваться, звать в команду, спрашивать мнение. Если шутили — то уже так, чтобы она понимала: это не попытка задеть, а приглашение быть частью общего круга. Наруко не стала вдруг душой компании, не стремилась в центр внимания, но её присутствие перестали игнорировать. Она это чувствовала — и это ощущение, пусть непривычное, постепенно переставало пугать. А вот с девочками всё было иначе. Чем спокойнее и увереннее становилась Наруко, тем сильнее накалялась обстановка с их стороны. Косые взгляды, шёпот за спиной, демонстративное молчание — всё это никуда не делось, а только усилилось. Особенно после того, как стало очевидно: внимание парней к Наруко — не мимолётное. Они смотрели. Оборачивались. Обсуждали. Иногда слишком открыто. И это злило. Злило до скрипа зубов, до желания что-то доказать, кого-то поставить на место. Наруко это видела, понимала, но старалась не ввязываться. Не потому, что боялась — а потому, что больше не хотела жить в постоянной войне. Саске наблюдал всё это со стороны и всё чаще ловил себя на странных, непривычных мыслях. Однажды, когда они шли на плавание, он случайно услышал разговор нескольких парней — те говорили о Наруко. О том, как она выглядит в купальнике. Как двигается. Как на неё хочется смотреть. Слова были слишком откровенными, слишком личными. Его это задело сильнее, чем он ожидал. Внутри что-то неприятно сжалось, и первой реакцией было раздражение: с чего бы? Он же просто рядом. Просто помогает. Просто поддерживает. Но мысль, всплывшая следом, была куда опаснее: тогда почему ты её целовал? Саске резко отмахнулся от неё, как от назойливой мухи, но осадок остался — тихий, тянущий, не дающий покоя. И именно в этот день к ним подбежал Киба. Он говорил быстро, понизив голос, явно нервничая: сказал, что слышал разговор девчонок. Что те злятся. Что обсуждают Наруко слишком активно и явно не с добрыми намерениями. Что их много. Что половина школы, если не ненавидит её открыто, то точно не прочь посмотреть, как она «получит по заслугам». Наруко выслушала это спокойно. Даже слишком. Поблагодарила, кивнула, сказала, что будет осторожна. Но Саске видел — она всё поняла. И он понял тоже. Это было не просто предупреждение. Это был знак, что впереди — ещё один переломный момент. И на этот раз всё может пойти совсем иначе.

***

В тот день всё выглядело… слишком нормально. Уроки шли своим чередом, коридоры шумели привычным гулом, парни смеялись, толкались плечами, кто-то спорил, кто-то обсуждал контрольные и спорт. Наруко чувствовала себя на удивление спокойно — не счастливо, не расслабленно, но ровно. Так, будто внутри всё наконец перестало дрожать от каждого резкого звука. Тело слушалось. Голова была ясной. Только девочки вели себя иначе. Слишком тихо. Слишком собранно. Слишком злобно — не открыто, а как хищники перед прыжком. Саске это замечал. Он видел взгляды, перешёптывания, сжатые губы, напряжённые плечи. Он понимал, что сегодня что-то будет. Но так же он понимал и другое: Наруко это тоже видит. И не отступит. Не в её характере. Не сейчас. Она уже не та, что раньше — но и не слабая. Она поставит на место. Выдержит. Переживёт. Поэтому он ничего не сделал. Только держался ближе. Чуть внимательнее. Чуть тише. Но сегодня он опоздал.

***

К бассейну они пришли заранее. Урока плавания формально не было — староста ушёл за ключами от раздевалок, парни уже направились переодеваться. В коридоре стало пусто. Шум стих. Остались только голоса девочек и плеск воды. Саске в этот момент не было рядом. Его задержали — какие-то срочные дела, какая-то бумажная чепуха, на которую обычно не обращают внимания. Наруко не волновалась. Ей не нужна была опека. Она и сама справится. Она подошла к краю бассейна, присела на корточки и опустила ладонь в воду. Тёплая. Спокойная. Приятная. На секунду — всего на одну — она позволила себе расслабиться. И в эту секунду её толкнули. Резко. Сзади. Без предупреждения. Мир перевернулся. Пол ушёл из-под ног, воздух вырвался из груди, и тело полетело вниз. Вода сомкнулась вокруг неё глухо и тяжело. Удар пришёлся коленом — боль вспыхнула ослепляюще, как электрический разряд. Она инстинктивно вдохнула — и захлебнулась. Вода рванулась в горло, в лёгкие, жгуче, резко. Она дёрнулась, всплыла, кашляя, хватая ртом воздух. Юбка липла к ногам, одежда тянула вниз, волосы прилипли к лицу. В ушах гудело. Колено горело огнём. Наруко выбралась из воды, опёрлась руками о бортик, тяжело дыша. Кашляла, сгибаясь пополам, чувствуя, как внутри всё трясётся — не от страха, а от боли и унижения. — Посмотрите на неё, — раздался голос. Она подняла голову. Перед ней стояла группа девочек. Много. Слишком много. Все — с одинаково холодными, злыми взглядами. — Ты вообще себя в зеркале видела? — Думаешь, если парни на тебя смотрят, ты теперь королева? — Всё внимание на себя тянешь, да? — А Учиха… — одна из них усмехнулась особенно мерзко. — Ты что ему пообещала? Он бы никогда сам не посмотрел на такую, как ты. Эти слова ударили сильнее, чем падение. Не потому, что были новыми. А потому, что били точно туда, где ещё не зажило. Наруко медленно выпрямилась. Вода стекала с одежды, капала на пол. Колено ныло, но она больше не чувствовала боли. Внутри поднималась тишина — та самая, страшная. Когда эмоции не рвутся наружу криком. Когда они собираются в одну точку. — Ты без него никто, — продолжали они. — Без его жалости. Без его защиты. Что-то внутри неё оборвалось. Она не закричала. Не заплакала. Она просто шагнула вперёд. Первый удар пришёлся резко, чётко. Она сбила одну девочку с ног, даже не глядя — рефлекс. Вторая получила локтем в челюсть и рухнула рядом. Третья отлетела, не успев понять, что произошло. Остальные отступили на шаг. Та, что говорила больше всех, не успела. Наруко повалила её на пол, села сверху и начала бить. Без слов. Без колебаний. Удар за ударом. Кулаки двигались автоматически, точно, жестоко. Кровь выступила почти сразу — нос, губа, бровь. В коридоре появились парни. Они застыли. Никто не вмешался. Все знали: сейчас нельзя. Она не остановится от чужого крика. Киба сорвался с места первым. Он метался по коридору, не понимая, где Саске, почти сбивая людей с ног. И только увидев его, схватил за рукав, задыхаясь: — Слава богу… Учиха, там… Наруко… девчонки… Он не договорил. Саске уже бежал.

***

Саске влетел в помещение бассейна резко, почти на бегу — и остановился так внезапно, что Киба чуть не врезался ему в спину. На секунду всё вокруг будто замерло. Парни стояли вдоль стен, не двигаясь. Кто-то опустил взгляд, кто-то смотрел широко раскрытыми глазами. Девочки жались друг к другу, часть уже отступила, часть — застывшие, бледные, с перекошенными лицами. А в центре — Наруко. Она сидела сверху на одной из них. Колени упирались в пол, ладони сжимались в кулаки, движения были резкими, рваными, слишком быстрыми. Она била — не яростно в истерике, а холодно, точно, будто тело действовало отдельно от головы. У той под ней лицо уже было залито кровью, губа разбита, нос опухал на глазах. Она всхлипывала, пыталась закрыться руками, но Наруко срывала их и снова била. — Нару… — кто-то выдохнул сзади. Она не услышала. Саске почувствовал, как внутри у него что-то резко, болезненно сжалось. Не страх. Не злость. Чистое, глухое понимание: она не здесь. Она в том состоянии, где слова не доходят. Он шагнул вперёд. — Учиха-кун… — пискнула одна из девочек, но он даже не повернул головы. Сакура стояла чуть в стороне. Лицо бледное, губы дрожат. — Они… — выдохнула она, — они толкнули её. В воду. Хотели… унизить. Раздевалка была закрыта, они… они специально… Саске не ответил. Он уже был рядом. Он опустился на колено, резко, без осторожности, и перехватил запястье Наруко в момент удара. Крепко. Так, чтобы она почувствовала. Второй рукой схватил её за плечо. — Хватит. - она дёрнулась. Попыталась вырваться. Резко, почти звериным движением. — Убери руки, — прошипела она, не глядя на него. Голос сорванный, низкий, не её обычный. Но она попыталась ударить снова — и он перехватил вторую руку. — Наруко. Она замерла. Не сразу. Секунда. Две. Тело ещё дёргалось, будто не понимая, почему его остановили. Он наклонился ниже, почти вплотную, так, чтобы она наконец увидела его лицо. — Посмотри на меня. - её взгляд был мутным. Ярость всё ещё кипела, плескалась на поверхности, но где-то глубоко мелькнуло узнавание. — Если ты сейчас не остановишься… — голос Саске стал тише, опаснее, — ты знаешь, что будет. Она тяжело дышала. Грудь поднималась и опускалась резко, рвано. Капли воды стекали с волос на пол. Кровь с её костяшек смешивалась с водой. — Они… — выдохнула она, почти беззвучно. — Они… Он не дал ей договорить. Он резко притянул её к себе и прижал лбом к своему плечу. Не нежно. Жёстко. Надёжно. Так, чтобы не вырвалась. — Я здесь. — её тело дёрнулось ещё раз — и потом обмякло. Не сразу. Словно сопротивлялось до последнего. Потом пальцы разжались. Дыхание сбилось, стало неровным. В помещении никто не издал ни звука. Саске поднялся, не выпуская её. Поднял легко, будто она ничего не весила, закинул на плечо, перехватив под коленями. Она не сопротивлялась. Только уткнулась лицом ему в шею, вцепившись в ткань рубашки. — Учиха… — кто-то попытался что-то сказать. Он бросил короткий, ледяной взгляд. — Уйдите. Девочки расступились мгновенно. Он вышел, не оборачиваясь.

***

Он тихо, почти сдержанно, но с напряжением в голосе спрашивает: — Что случилось?.. — его руки осторожно, но твёрдо обхватывают её кисти, проверяя, не дрожат ли они, нет ли новых ссадин. Она резко дергается, глаза сверкают бешенством, грудь тяжело поднимается. — Не трогай! — резко бросает она. — Мне сейчас на это всё равно! Он смотрит на неё, пытаясь уловить, что именно взбесило её настолько, что она готова была броситься на всех вокруг. — Ты взбесилась, — тихо произносит он, — почему? Сначала она молчит, сжимая кулаки. Потом слова начинают рваться, как вспышки. Сначала обрывисто, потом всё быстрее, смесь злости и обиды: про воду, про взгляды, про то, как они смеялись, произнося его имя так, будто он был их игрушкой. — Мне на них плевать, — выбрасывает она всё наружу. — Пусть. Но они говорили о тебе! Как будто я… как будто ты… Её руки сжаты в кулаки, плечи дрожат, дыхание тяжёлое. Она чувствует, как в груди разрастается жар, как ударяет в висках. Слезы? Нет. Только ярость. Настоящая, пронзительная ярость. — Это твои фанатки! — продолжает она, голос резкий, но без слёз. — Они «любят» тебя, но в это же время такое про тебя говорят! И они решают, что имеют право говорить так?! Она рвётся в сторону, чтобы показать, что не потерпит этого. Он пытается удержать её взглядом, но видит: это уже не просто злость — это взрыв, готовый разрушить всё вокруг. — Я сейчас пойду туда и покажу им, — шипит она, — они не имеют права! Он понимает: слов больше не хватит. Агрессия на пределе. Он быстро закрывает дверь перед её носом, чтобы она не выбежала, но она всё равно рвётся. Хватает всё, что попадается под руку в медпункте, бросает, скидывает, гремит. Вода с пола брызжет, воздух густой от её дыхания. — Отойди! — кричит она. — Я это не потерплю! И тогда он не выдерживает. Саске прижимает её к стене, лишая возможности отступить. Сердце бьётся бешено, чувствует тепло её тела, лёгкий запах шампуня, еле уловимый солоноватый аромат воды после бассейна. Рука на талии удерживает её, не давая двигаться, другая — у лица, чтобы он мог почувствовать каждый её вдох, каждое лёгкое движение губ. — Тихо… — шепчет он, но скорее себе, чем ей. Его пальцы сжаты, и он ощущает, как она напрягается, кулаки стискивает, тело трепещет от злости, раздражения, но вместе с тем есть что-то ещё — едва уловимое, желание. Он медленно, осторожно, но с силой прикладывает свои губы к её. Первое прикосновение — словно удар электричества: тепло, напряжение, сердце словно прыгает в груди. Она сперва сопротивляется, слегка отталкивает его руками, но его губы настойчивы, мягкие и одновременно твёрдые, уверенные. Его дыхание смешивается с её, ощущение близости настолько сильное, что мир сужается до одного этого момента. Наруко чувствует, как его пальцы на талии крепче прижимают её к стене, ощущает давление его груди. Сердце стучит слишком быстро, кровь горит в венах, дыхание сбивается. Внутри — смесь ярости, смущения, волнения и странного, непостижимого желания. Она открывает рот, пробуя ответить на поцелуй, сначала робко, затем всё увереннее. Каждый её лёгкий толчок губой к его губам он ощущает, впитывает, наслаждаясь этим контактом. Саске в шоке открывает глаза и видит её расширенные от удивления глаза, её волосы слегка развеваются через открытое окно, плечи напряжены, но она не отстраняется. Он ощущает дрожь по всему телу — не свою, а её. Каждое её движение, каждая реакция губ, языка, дыхания усиливает его собственное желание быть рядом, защищать, поддерживать, ощущать её. Он не силах сдержать себя, усиливает поцелуй, осторожно вводя язык, но чувствует, как она сперва сопротивляется, затем расслабляется, впитывает каждый контакт, отвечая ему. Узумаки застывает на мгновение в шоке, но потом плавно отдаётся, давая возможность его рукам и губам работать дальше. Саске прижимает её ещё сильнее к стене, чувствуя её сердце, его бешено стучащее рядом с его грудью. В какой-то момент он отрывается, чтобы дать ей вздохнуть, глаза открыты, в них смесь шока, восхищения и облегчения. Он смотрит на неё, видит её удивление, лёгкую тревогу и одновременно доверие. Наруко делает первый шаг навстречу, обхватывает его одной рукой за лицо и отвечает поцелуем, подтверждая, что это взаимно. Он расслабляется, словно сброшен огромный груз. Всё напряжение дня исчезает, остаётся только она, её дыхание, тепло, ощущения — и тихая уверенность, что теперь они на одной волне. Учиха больше не стремится доминировать, не торопится, просто держит её близко, позволяя обоим прочувствовать этот момент до конца.