Склонности к творчеству

кровавые мозоли уже не болят: от судорожно-крепкой хватки пальцы занемели и разгибать их приходится с усилиями. в окно глядит рыжий клен, еще не успевший сбросить листья, шелестит ими под проливным дождем. зубило наконец удается выпустить, и оно неприятно-громко ударяется об пол и укатывается куда-то. стоит звону в ушах заглохнуть, как аякс бросается к окну и с наслаждением вдыхает влажный воздух. рыба, гниль, водоросли, пряности и дождь волной запахов врываются в комнату и едва не сшибают его с ног; дыхание сбивается, он пытается выдавить из легких проклятый воздух, но никак не получается, тяжесть каждым выдохом подтачивает и подтачивает его колени, пока он не падает на пол, все еще держась за раму окна. серая высота облаков сейчас единственное родное и знакомое, что заставляет его раз за разом напрягаться ради вдоха и выдоха. сердце бьется где-то в горле, тяжелое, горячее и едкое. что же тогда так горит в груди? непонятно. мелодичные приглушенные возгласы на чужом, экзотически-враждебном языке заставляют отпустить спасительно-ненавистную раму окна, опуститься на дно комнаты, закрыть уши руками и надеяться, что никто не заметил что молодому господину плохо до темноты перед глазами. местным не впервые звать доктора к заработавшимся творцам, они все до одного пунктуальны и до отвращения добропорядочны. он лежит в луже, натекшей под окно, и не знает, не наплакал ли он ее - так больно в груди не было с тех пор, как его почти насквозь проткнули. он лежит так пока дышать не становится легче. кровь из носа идет уже, кажется, в третий раз. рубашку надо бы сменить, бросить под окно, в эту проклятую лужу. он не помнит сколько времени прошло с тех пор как он пил в последний раз, но это и не важно - важно, что струи воды все также легко подаются движению кончиков пальцев. важно, что зубило прилипло к окровавленным пальцам, и теперь у него нет никаких других вариантов кроме как завершить его маленький проект. он больше не мерзнет; рапахнутое в ночь окно не дает нужного света - приходится зажечь лампы, и он ненавидит их теплый рассеянный свет за то, что черты уставших губ под его пальцами так реально выглядят, и он знает, как они изогнутся если пошутить, и знает, что заказать заранее в любом из миллиона ресторанчиков и уличных киосков, чтобы заставить эти губы сверкнуть идеальным рядом зубов с хищными клычками. он не дотрагивается до них, боится осквернить, испачкать кровью на его уставших бессильных руках - да и нет в этом никакого смысла - они все равно не настоящие, все равно всего лишь воплощенный образ, всего лишь жалкое подражание реальным. а реальных ему не коснуться. да даже если и будет случай - он не коснется, не посмеет. что ему, нелюбимому сыну родины своей, отвергнутому и забытому еще в первый раз, когда он оказался в бездне, дать этому человеку, который со своей землей связан каждой каплей своей сущности? он давно не помнит песен, что пела мать, и с каждым годом все сложнее дается прописью писать братьям, все мучительнее тишина в строке, когда он силится вспомнить слово - и не может. речь чжун ли на этом чужом языке грохочет шумом обвала, звенит птицей - а он не говорит на родном языке даже с самим собой(потому что боится понять что больше не умеет на нем говорить). с ним не говорят на родном даже сотрудники банка - потому что он не был дома так долго, как в тех краях зачастую и не живут. он теперь - и кажется всегда был - не "свой", он ничей. только Ее. так Она клеймит всех слуг, этой ничейностью навеки разделяя их с миром. он кашляет от каменной пыли и плачет от ярости, пока легкие ткани традиционных одежд отделяются от лишней породы. здесь, в ли юэ, мало следят за модой - или же, может, дело в том что они привязаны к этой земле и любят ее традиции. в официальных своих одеждах чжун ли красив холодной, строгой красотой. он изящен и сдержан, воплощение церемониальности и регламентированности каждого аспекта жизни в ли юэ, и есть в этом какая-то особая красота, подобная полонезу или любому из этих заученных, идеально-выверенных гармоничных светских танцев в которых каждое движение строго регламентировано. в простых одеждах, которые он надевает чтобы прогуляться вечером или провести тайными тропами к лучшим видам или новым, неизведанным местам, он дик и прекрасен. с растрепавшейся челкой, с глиной на щеке и элегантный как на приеме в лучших домах, он похож на тех огромных кошек из сумеру. похож на танцы хиличурлов у костра, похож на драку и на землетрясение, заставляющее горные массивы рушиться и восставать. в развевающихся традиционных одеждах он выглядит богом. копейщик с гео глазом бога не смотрит на него желтыми - нет, не желтыми, пусто-мраморными глазами. и кажется вот он, катарсис - или нет, просто каменная пыль в глазах. рассвет - или закат, он не знает уже - приветствует его промозглым ветром. он смеется от боли когда снова стирает пот со лба ладонью с содранными мозолями. темнеет - похоже, то был закат(опять). он сидит у ног того, кому не может принадлежать и не жалеет. Она метит крепко, въедается в душу, самому отвратно от одной мысли принадлежать кому-то кроме Неё. резать камень он больше не может - руки слишком дрожат. наверняка дело в проклятом ветру. разжать пальцы с зубилом невозможно. он вышел бы только чтобы убить кого-нибудь, но скорее нефритовый дворец упадет, чем он найдет кого-то хоть сколько-нибудь стоящего вокруг этого отвратительно приличного города. окно приходится закрыть. он снимает слой камня за слоем и слой за слоем строит стены из своего дыхания, пока не оказывается окружен ими опять. лампы выгорели, и призрачный огонек свечей сдувает ветерок из вновь открытого окна. пахнет морем, гнилью портовых отходов и теплыми специями, в шейф которых только начинает кутаться город. светает теперь поздно; от этого свет становится ценнее. от этого только хуже эта странная, глубинновнутренняя тоска. зимой здесь света достаточно, но в его душе рыночная цена его с первыми зимними ветрами скачет до той сказочно высокой, той, что назначается воспоминаниями о бесконечно-холодных темных зимах, оставшихся там, за недели и месяцы пути отсюда. свет теплый и сухой. от сукровицы и крови руки чешутся. он наконец решается обернуться к своему творению и замирает, неспособый осознать что этот воплощенное мгновение создано этими отвратительными окровавленными руками. невозможно. солнце поднимается достаточно высоко когда его созерцание прерывает мастер у которого он снимает эту студию. дверь распахивается громко, еще громче кажется отвратительно восхищенный вздох, следующий за этим. да, есть в этом месте вещь, достойная восхищения. уставший, потрепанный от боя, лучший из детей ли юэ опирается на копье. взгляд его обращен вверх, к пальцам, на которых сидит легкая, вытесанная так тонко, что ее можно было бы спутать с настоящей бабочка. солнечные лучи заставляют крепкие пальцы выглядеть будто они светятся, и отчего-то их утонченная белизна кажется особенно неуместной - аяксу не приходилось видеть этих рук без перчаток. за те минуты - или часы, он потерял всякий счет времени уже давно - блаженного молчания он смиряется с тем что статуя завершена. единственное, что ему остается с ней сделать - это разрушить ее. он бы не посмел сделать с ней то же самое что и с некоторыми другими из своих работ, приравняв ее с ними. это непозволительно и почти ощущается как богохульство - разрушить такое. сама возможность создать - удивительное совпадение. этот блок мрамора должен был быть распилен на более мелкие куски для дальнейшего использования, и только по случайности хозяин мастерской не сделал это сам в тот же день когда глыба была привезена. все это - совпадение такого калибра, что наверное стоило бы принести пожертвования местным духам удачи. не могло это все прокатить на снежинском авось. мастер касается его плеча и шепчет: - идем. встать с пола сложно, но еще сложнее выйти из комнаты. он бросает последний взгляд на статую и ему кажется, что это - последний рубеж. после него нет ничего. ни камня, ни зубила, ни того горячечного бреда, который раз за разом заставляет его всем своим естеством выкладываться, создавая оттиски воспоминаний, тосковать по неслучившемуся. ноги отказывают ему, и мастер подхватывает его, перекидывает его руку через плечо и помогает дойти до задней двери. он выныривает в проснувшийся город в окровавленной рубашке, с наслаждением умывается дождевой водой из чаши. мастер заставляет его выпить воды и садится вместе с ним на каменную скамью. молчание не может дольше затягиваться, и мастер сухо и спокойно спрашивает его о том в силе ли их уговор о том что он может найти покупателя для статуи. это - лучший из возможных комплиментов. аякс кивает и почему-то не решается сказать о том что он предпочел бы чтобы никто в столице никогда ее не увидел. господин чжун ли конечно имеет определенную специфику профессии, и все же его лицо известно слишком многим чтобы не возникли вопросы. так они и сидят в этом тихом переулке, пока город просыпается. уважаемый мастер и мальчишка в окровавленной рубашке. в банк приходится уйти в запасной рубашке одного из учеников. сплетни - вот оно, вреднейшее дело. даже не сплетни, а благонравное, благопорядочно-вежливое любопытство граждан ли юэ обеспечивает ему головную боль. видно, сидеть в окровавленной рубашке в тихом переулке после того как он пропал на три дня - не нормально. надо было сразу в банк идти, а не наводить марафет до двух часов дня - раздраженно заключает аякс, в пятый раз объясняя что от носового кровотечения еще никто не умирал(видимо, она шла не три и не пять раз. сколько - он не вспомнит) вечером о нем даже справляется чжун ли - видно и ему стало известно о его нарушении общественного спокойствия. сам аякс к нему не выходит, только передает что в ближайшие дни будет занят и не сможет поужинать с чжун ли. а может и никогда не сможет. не сможет отдать остатки самосохранения в лучший из их сейфов и снова взглянуть в глаза. не сможет не притронуться кончиками пальцев к тому, кому подражает исскуство. на третий день все же приходится отвлечься от дел в банке и навестить улицы. он планировал просто пройтись за чем-нибудь сытным и разговорами уличных торговцев, но скопление народа на одной из главных улиц заставляет его насторжиться. воздух камнем застывает в легких, стоит ему услышать звучный голос старшего из учеников мастера, спокойно говорящего о том что скульптор предпочел бы остаться неизвестным и что сейчас ему препятствуют в выезде из города. он почти бежит до основного скопления людей, ныряет в море из плеч и шпилек и знает, что там, на ее дне, его ждет очередная без дна там больше чем бездна. там чертова Бездна. там, ряду во втором от телеги, чжун ли. ныряльщик из него выходит плохой. он тонет, задыхается, рвется обратно на поверхность, его рвет и он не знает как скрыться от этого всеобъемлющего чувства ненависти к тому, что ошибся, не сумел найти статуе достойную смерть, допустил грязь взглядов на мраморе. шаг его ровен и спокоен. он уходит из толпы. мастер шагает ему в такт. они снова садятся на лавочку. - сожалею о произошедшем. вы никогда не высказывали желания публичности, и я посчитал уместным увезти статую из города, до тех пор пока не подыщу частного коллекционера, который будет заинтересован в ее покупке. сейчас я не могу гарантировать что этот план действий возможен. цисин заинтересовались ей. улыбается аякс через силу, и говорит что за такие беспокойства ему стоило бы разрешить взять мастеру больший процент(он не шутит). мастер только вздыхает. кровь из носа опять хлещет потоком, и он дергается, чтобы не закапать кровью пиджак, зажимает нос, поднимает взгляд на подошедшего и клянет всех местных духов везения. это чжун ли, а не ушедший мастер. он выглядит особо высоким сейчас и совершенно недостижимым. взять носовой платок из его рук совершенно невозможно. чжун ли решает вопрос со своей обыкновенной легкостью - он просто приседает и отодвинув своей рукой руку аякса, прижимает носовой платок к его лицу, чтобы аяксу осталось только вернуть руку на место. и мимолетно, естественно, будто так и надо, пальцами ловит каплю крови чтобы слизнуть ее в следующую секунду. он снова выпрямляется, и с невероятной высоты спрашивает: - кого ты видишь, когда смотришь на нее? - спрашивает чжун ли так спокойно, что у аякса возникает ощущение нереальности всей этой ситуации - толпа там вся говорит о откровении от самого моракса, но кого видишь ты, чайльд? кого ты видишь, когда смотришь на нее? он прячет глаза. чжун ли должен знать, кого он изобразил. он не может не понять. зачем же тогда так мучать вопросами, если знаешь ответ? но у чжун ли своя тактика допроса, эффективнее боли, иллюзий и эффекта попутчика. он снова протягивает руку, на этот раз чтобы за подбородок приподнять лицо аякса. и это работает. аякс вынужден поднять глаза, вынужден встретиться с настоящими, с теми, с которыми безжизненный мрамор не сравнится. - тебя - шепчет он так тихо, как только может. разумеется, чжун ли слышит. крепкие пальцы клеймят синяками, впиваются так, будто чжун ли хочет оторвать дурную голову от бренного тела. (они так и не поцелуются в тот день. и даже не поговорят.) они пьют чай, чжун ли провожает его до банка, и они расстаются. потом, уже поздно вечером, девочка дежурящая внизу неловко напомнит что господин чжун ли просил чтобы ему не позволяли работать всю ночь. и он даже несколько радостно идет до дома, в котором снимает две комнаты. обнаружить что в окне горит свет ощущается как дом. на ватных, непослушных ногах он взбегает по лестнице, громко гремит ключами, открывая дверь