Венок в Ивана Купала.

... Наступил один из самых волшебных и таинственных вечеров года — ночь Ивана Купалы. Посёлок, казалось, пробудился от дремоты: воздух был густ с ароматами полевых цветов, дымом костров, влажной травы и лёгкой, почти нереальной магией. Солнце медленно скользило за горизонт, оставляя небо розовым и золотым, а река отражала отблески пламени и пение далёких голосов. По давней традиции все незамужние девушки надели длинные белые платья, украшенные вышивкой и лентами, и сбежались к реке, смеясь и переглядываясь. В их руках были венки — сплетённые из двенадцати трав, собранных с первыми лучами солнца. С замиранием сердца они пускали венки по течению, стараясь угадать судьбу: Их лица сияли, словно само лето улыбалось ими. Когда волны унесли венки, девушки, взявшись за руки, закружились в танце прямо в реке, не заходя глубоко. Их лёгкие платья развевались, смех перекрывал песни, а ноги, едва касаясь воды, создавали круги и брызги. Песни сменялись игристыми возгласами: — А ты с кем пойдёшь за папоротником, а? — Только не говори, что снова одна пойдёшь! — Говорят, кто найдёт цветок папоротника — того счастье найдёт навсегда! В эту ночь девушки и парни по традиции уходили в лес парами — искать мифический цветок папоротника, который якобы расцветает лишь один раз в году, в полночь. Весёлые споры и подшучивания разносились над поляной, где уже вовсю разгорался костёр. Парни подкидывали дрова, следили за пламенем, кто-то курил в стороне, кто-то с интересом наблюдал за девушками, а кто-то просто сидел у огня, тихо перебрасываясь фразами. Но среди них не было двоих. Их никогда не звали. Никогда не ждали. На другом берегу стояли двое мужчин. Один — в алых одеждах, что казались слишком яркими, слишком чужими для этого места. Его звали Хуа Чэн. Второй был его молчаливый спутник, и должник деревни, раньше он был в калективе но из-за долгов его все бросили, один Хуа Чэн, остался и в итоге стал, что-то на подобие его друга. Их считали странными. Слишком молчаливыми. Слишком отстранёнными. Слишком «не такими». Никто не приглашал их на Купалу. И никто, казалось, не замечал их отсутствия. Но Хуа Чэн всё равно готовился к празднику. Целый день он бродил по лесу, бережно, почти благоговейно собирая двенадцать особых трав. Он знал их названия, силу, запах. Он сплёл два венка. Один — для себя. Другой —, что-бы пустить по воде. Не ради гадания, а ради чего-то большего. Может, надежды. Может, памяти или просто от скуки. Он подошёл к воде и замер. Весёлый смех девушек долетал с другого берега. Он видел, как одна из них — с распущенными волосами, задорной улыбкой и венком на голове — вдруг посмотрела в его сторону, будто почувствовала чьё-то присутствие. Он невольно сделал шаг назад. Он не знал, зачем делает это. Ведь никто не ждёт его венок. Никто не вытянет его из воды. Никто не назовёт его имя, глядя на плывущее кольцо из трав. Он стоял у самой кромки реки, с венком в руке, и не мог сделать последний шаг. Ни вперёд, ни назад. Словно река, шумная, живая, полная отражений, вдруг стала преградой, не только физической, но и невидимой — между ним и всем этим миром. Словно он не имел права участвовать. Не имел права мечтать. А венок в его руке тихо дрожал. И ветер будто шептал: «Брось. Тебе это не надо. Его все ровно ни кто не возьмет. Да, что не возьмет! На километров так сто уйдет, или еще хуже камнями закидают, что-бы потопить и посмеяться.» — Ну что, великий таинственный романтик, — раздался за спиной ленивый, насмешливый голос Хэ Сюаня, — ты тоже решил погадать на судьбу? Хуа Чэн не обернулся сразу. Он всё ещё смотрел на венок в своей руке — аккуратный, плотный, с маленькой алой лентой, которую он незаметно вплёл среди цветов. Река была тиха, несмотря на смех, раздающийся с другого берега. — Может, — ответил он спокойно. — а может, просто хочу, что-бы хоть одна вещь в этом мире поплыла дальше, чем я. Сам Хуа, не мог уехать от сюда, хотя и машина была, и компания не подалеку в соседнем городе, даже за деньги его ни кто не любил разве, что этот карась — Хэ Сюань. Он обещал матери, что всегда будет тут и дождеться её но прошло так лет восемь. Хэ Сюань рассмеялся. Смех у него был тёплый, немного хриплый, с оттенком насмешки, но не злой. — Ты просто хочешь, что-бы твой венок увидела какая-нибудь девица с того берега и сказала: «Вот, настоящий таинственный незнакомец! Красный, как беда, и одинокий, как проклятие!» — Он сделал пафосный жест рукой и усмехнулся. — Только вот не забудь: венки тонут, если делаешь их из горькой полыни. Это примета. Отвергнутая душа, всё такое. Хуа Чэн приподнял бровь, перевёл взгляд на друга, и впервые за весь вечер тоже усмехнулся. — Тогда это как раз для меня. Они оба рассмеялись. И в этом смехе было что-то человеческое — редкое между ними, почти забытое. Тонкая нить братства, на которую не действовали ни костры, ни праздники, ни тишина этого берега. — Ну давай, герой, — сказал Хэ Сюань, — пора отпускать. Хуа Чэн кивнул, медленно опустился на одно колено у самой воды. Он держал венок так, будто в нём хранилось что-то большее, чем просто травы. Он протянул руку к воде... и аккуратно отпустил. Венок коснулся поверхности и... сразу начал идти ко дну. Без колебаний. Без борьбы. Будто что-то невидимое потянуло его вниз. Они оба замолчали. Линия воды снова стала гладкой, как стекло. Венка больше не было видно. — Ну... — Хэ Сюань сделал вид, что задумался. — Символично. Хуа Чэн выпрямился, глядя на реку, где всего секунду назад была последняя капля его надежды. Он усмехнулся — коротко, почти устало. — Зато честно. С другого берега доносился шум, крики, танцы, смех. Девушки уже собирались парами, уговаривая своих избранников идти в лес — искать цветок папоротника, надеясь, что их любовь станет вечной. А на этом берегу стояли двое. Один — в алом. Второй — в черном. Их венки никто не ловил. Их имён никто не звал. Но, быть может, именно они и были настоящими хранителями этой ночи — тихими, чужими, но по-своему нужными друг другу, братья.