Пока не объявили посадку

С убитым режимом просыпаться позже социально-приемлемого не ощущается проблемой. Будильник давно не настроен, да и смысла в нём остаётся ничтожно мало, если из повседневной активности в списке дел находятся только пресловутые: покурить, почистить зубы и, по возможности, перекусить чем-то съедобным. Чем-то, что не превышает дневную норму калорий и заполнит пустоту в желудке на (в лучшем случае) ближайшие пару часов. У Сону же режима не существует как такового с момента последней съёмки и вынужденного отпуска по причине закончившегося раньше положенного модельного контракта. Славно, что в сигаретах нет калорий, и в рот летит первая из пачки спустя пять минут вынужденного бодрствования. Если бы Сону мог выбирать между проспать до назначенной даты вылета и пребывать в сознании по верхней границе пять часов в день или потратить время с пользой, путешествуя по островам, то… он уже выбрал первое. В ленте уведомлений мелькает, что в Осаке погода по шкале отвратительного где-то на отметке «хуже быть не может», но в Осаке всегда так, и ненужный прогноз остаётся в части мозга, отвечающей за скуку. В приоткрытое окно бьёт мелкий дождь, тянет холодным воздухом, и тот, кто сказал, что тощие мёрзнут больше (а ещё злые), нагло соврал. Потому что Сону согласен только с тем, что находится в скобках. Время в верхнем левом углу дисплея выдаёт совсем неутешительные тридцать четыре минуты шестого. Хотелось проспать хотя бы до десяти, чтобы перелёт случился скорее и получилось оставить лишние мысли рядом с забытым каким-то предшественником кактусом на подоконнике. Мягкие стопы опускаются на холодный пол, игнорируя тапочки, и невидимые следы, остающиеся на паркете после каждого ленивого шага, следуют за хозяином до узкой душевой. Всё в традициях скупой Японии, но хотя бы ремонт свежий и сосед улетел, на том спасибо. У Сону же будущее предполагается менее прозаичным: вернётся в Корею и чем будет заниматься? Новых контрактов пока не планируется даже при самом удачном расчёте, а на мелкую подработку Сону не согласится никогда. Он, нагнувшись над раковиной, думает, что скорее похоронит свою едва начавшуюся карьеру, чем станет фотографироваться для рекламы в метро. Нишимура появился в его жизни случайно, будто в линейной по сюжету игре ломаешь скрипт и заводишь разговор с одним из фоновых персонажей. Появился так, как появляются временные вещи или случайные вредные привычки, о которых никогда не думаешь заранее. Он не спрашивает, удобно ли, и почти никогда не предупреждает, что приедет. Вместо оправданий у него в руках остывший кофе, а вместо приветствия закрытая на два оборота ключа дверь. Обычно он просто пишет, что будет через двадцать минут, и всегда опаздывает ровно на десять. От него пахнет дорогим мылом и чем-то металлическим, как от монет, долго лежавших в кармане. А ещё иногда сигаретами и, как бы сказал один из лучших друзей, благородной старостью. Но Нишимура не был стар. Возраст в нём угадывался не по цифрам и не по словам, только по умению расставлять паузы и смотреть в глаза. По тому, как он медленнее двигался, как не спешил улыбаться всем вокруг с лживым восторгом и как неглубокие морщины в уголках глаз не портили красивое лицо. Уставший взгляд не просил сочувствия, не оправдывался, не искал взаимности и, что было ценнее всего — никогда не лез в душу. Такая человеческая красота не бросается в глаза: её замечают позже, когда оказываются ближе простого дружеского. Она благородная и спокойная, без погони за модой и стремления казаться моложе, чем являешься на самом деле. Когда они рядом, наедине или в машине, не важно, оба обычно молчат. Иногда говорят о вещах, не имеющих глобального значения: о погоде в других городах, о странных людях в новостях и о том, как быстро заканчиваются хорошие сигареты. Важные темы остаются между строк, там, где их безопаснее (для себя, в первую очередь) не трогать. Нишимура врёт редко и неуверенно, чаще — умалчивает. Он всегда говорит о себе так, будто за его словами нет продолжения, будто нет этого злосчастного «но» между строк. Никогда не называет адрес, не оставляет вещей и каждый раз кладёт телефон экраном вниз, когда остаётся на ночь. Сону знает: если начать считать эти мелочи-флажки, равнодушие исчезнет первым. Но Сону делает то же самое, и в этом появляется странное чувство равновесия, а совесть не бьёт тревогу в черепной коробке. Как будто пока никто не говорит вслух и один не уличает второго в бессовестности, ничего страшного не происходит. — Когда ты в итоге улетаешь? — Пока не знаю. Говорит и в глаза не смотрит. Не по причине несуществующей боязни или мучений умирающей совести — просто… так проще. Через шестнадцать часов его встретит уже вызванный водитель, погрузит тяжёлый от покупок и сувениров родным чемодан в багажник и, сонно зевая, отвезёт до нужного терминала. Не будет никаких прощальных объятий, не высказанных (заведомо провальных) обещаний ещё когда-нибудь обязательно встретиться и прочей чуши из сериалов для верящих в любовь подростков. Постель остынет, ключи в последний раз останутся в шкатулке у двери, а от Сону в квартире останется только запах последней выкуренной сигареты. Он фантазирует так: Нишимуре придёт оповещение о том, что японский номер не подписанного в телефонной книге контакта больше не существует, и он обязательно, обязательно сам всё поймёт. — Как дети? — Нормально. Акита делает успехи в школе, а Рёте нравится танцевать. Они никогда не договариваются о том, что будет дальше — после выпитого на кухне кофе или непродолжительной поездки на дорогой машине в новое место. И за это Сону был готов говорить самое искреннее спасибо, потому что внутренняя ненависть к долгим диалогам и обязательствам срезала в зародыше любые попытки в серьёзные отношения. С Рики всё было по-другому. С ним ничего серьёзного не было. Всё между ними происходило будто по сценарию: само собой и без задней мысли. Так, будто в рулетке ставишь на чёрное без надежд и совершенно случайно срываешь большой куш. Обычно Рики задерживается дольше обычного, а Сону не задаёт вопросов. Расстояние между ними сокращается без слов. В их близости никогда нет страсти в привычном смысле, скорее усталое согласие двух людей, которым проще разделить воздух, чем продолжать изображать подобие искреннего интереса. В какой-то момент выбор уже сделан, ставка сыграла. Быть в постели с Нишимурой Сону устраивает куда больше, чем разговаривать с ним же. Потому что все его слова смело можно делить на два. Что-то внутри зудяще подсказывало: с женой он так и не развёлся, даже если не носит кольцо на нужном пальце. А иметь такую неприлично большую сумму на балансе просто невозможно, когда в твоём распоряжении едва ли успешная танцевальная студия размером с кладовку. Из всех существующих вариантов Сону предпочитает не задавать лишних вопросов, молча кивать и не думать иной раз. Большая ладонь с чуть шершавыми от мозолей пальцами ведёт по мягкой щеке — почти любовно. За эту мысль, возможно, было бы вцепиться оголодавшим по контакту мозгом, если бы не контекст и куча закономерных «но». Пальцы безразлично оттягивают уголок губ в сторону, заставляя Сону скорчить убогую гримасу. Кожа пачкается во вспенившейся, побелевшей слюне, и горячая головка оказывается за щекой — там, где с минуту назад по обратную сторону кожи остывали мнимо-нежные касания. — Поднимайся. Побелевшие колени упираются в мятые простыни — слишком мягкие на контрасте с холодным полом, но по-прежнему раздражающие нежную кожу. Останутся ли после этого синяки на выпирающих косточках? Риторический вопрос. Движение даётся тяжело, натужно, и выдавливать из себя искренность по капле выходит откровенно плохо. Худое тело, изведённое стандартом породы материнского агентства, откликается скорее по условной привычке, чем по причине засевшего в груди порочного желания. Горячий член почти болезненно упирается в наспех растянутые стенки, но Сону упёрто продолжает опускаться вниз до характерного шлепка кожи о кожу. Где-то глубоко внутри — в той части сердца (или мозга, кому как нравится) — хочется губкой впитать в себя последние воспоминания, последние касания так, чтобы потом болело. И боль эта была освобождающей для мозга. Он ощущает себя жадным, голодным животным в период весеннего обострения, а Нишимура с прикрытыми глазами и до невозможности противной улыбкой на лице — таким же животным. Но больше и другой породы. Сону тянется за последней сигаретой в пачке, как за спасательным кругом, и, зажав её между искусанных губ, долго затягивается. Первый толчок проходит сквозь тело и выходит из горла вместе с облаком едкого дыма. — Поцелуй меня. Позже ночью, когда пот и прочие следы близости смыты под горячим душем, а новое постельное забивается в ноздри запахом цветочного порошка, повисает молчание. Не тревожное, каким обычно бывает после одноразового секса, когда ждёшь, пока партнёр быстрее уйдёт, закрыв дверь. Оно другое — привычное, почти спокойное. Сону лежит под одеялом, время от времени поглядывая на экран телефона: следит за временем, зная, что японских минут у него с запасом. Большое, всё ещё влажное после душа, нишимурино тело опускается рядом. С тёмных волос капают остывшие капли и впитываются в светлую ткань подушки, оставляя странные узоры — в духе тех, которые в специальных учреждениях доктора показывают больным на бумаге и просят описать, что они видят. Но Рики не врач, а Сону пока не сошёл с ума (окончательно, возможно). Ладонь опускается на макушку, перебирает испорченные осветляющим порошком волосы по прядям, и Сону, до этого молча изучающий стену, поднимает непонимающий взгляд. Возможно, некоторые вещи случаются задолго до того, как о них говорят вслух. — Сону, ты ведь не собирался говорить. — Не понимаю, о чём ты. — У тебя уведомление об успешной регистрации на рейс и собранный чемодан.