тоска

Мир накатывает болью — до этого словно не было ничего, блаженная пустота. Но нет. Он знает, что было. Не было бы — он бы не просыпался в этом проклятом теле. Не только сейчас. Из раза в раз, каждое утро, каждую ночь. В мире без боли он умер несколько лет назад — на диких землях, под обвалом или из-за действий Зевса. Ксандр не может вспомнить, как заснул, а мигрень продолжает сдавливать виски. Без воспоминаний он не вспомнит, куда поставил обезболивающее. А каждое лишнее действие сейчас будет чревато... последствиями. Поэтому он продолжает лежать так, неподвижно, едва дыша. — Ты очнулся? Что болит? Этот вопрос не помогает боли улечься. Наоборот, её становится будто больше — в голове так точно. Остальное тело, скорее, начинает чувствоваться только сейчас, как будто удерживающая это толща воды отступила. Чужой голос с этим не связан. От мыслей о голосе вены и мышцы наливаются свинцом, узнавая его. Что странно: Ксандр не осознает, чей это голос. Он пытается что-то сказать (или ответить на вопрос? он не уверен) — всё, всё, всё, болит абсолютно всё, но он не знает, вырываются ли хоть какие-то звуки. Господи, он ведь не один здесь? Почему ему не могут помочь? — Ксандр! Ксандр, ты слышишь меня? Ксандр слышит. Ксандр слышит всё, и это отвратительно сильно бьёт по стенкам черепа. Он слышит. Слышит. Пожалуйста, хватит. Замолчи. Словно сжалившись, боль отпускает. Может, просто достигла своего пика, и не может больше удерживать тело в своих тисках, а может — спаситель всё-таки что-то сделал. Звуки становятся ещё громче, но уходит чувство оглушения. Руки и ноги снова его, а ноющее колено больше не смешивается в одну мешанину ощущений с тянущей спиной. Он выдыхает так, будто с этим выдохом уйдёт вся остаточная боль. Не уходит. Никто больше не говорит. Ксандр больше и не уверен, был ли кто-то здесь. Он только что просил о помощи того, кого даже нет? Это новый уровень, ван Хейс. Так держать. Ещё немного — и врата Вальгаллы. Ну, если мы берёмся рассуждать о несуществующем. Чудесно. Вспомнил скандинавскую мифологию — а что насчёт вчерашнего вечера? Вчерашний вечер оказывается сегодняшним, по крайней мере — на это хочется надеяться. День Розы, да. Чудесный праздник, Ксандр ненавидит его. Видимо, теперь будет ещё и заслужено. Зато это означает, что таблетки в кармане брюк. Не придётся шариться по тумбочке в их поисках. Теперь, наверное, получится глаза открыть и не сморщиться до состояния, в котором они сами закроются. Так что Ксандр пробует. Встречает его белый потолок — такой выходит вспомнить в исследовательском центре и в ванной комнате в доме родителей. Ну, белый. Не совсем такой, как здесь. У них, дома, такой ухоженности, какую обеспечивает один только этот цвет на потолке, нет нигде. Даже в больнице — одной на весь район. Хм. Дома. Как быстро он стал считать чем-то родным то прибрежье ада, куда его направили на пенсию с видом на бурную деятельность — сто шестьдесят первый сектор, разваливающийся на части буквально и метафорически. В моменты, когда не нужно выбивать финансирование ради поддержания инфраструктуры хотя бы в приемлимом состоянии (а на большее и не дадут, у нас ведь все ошеломительно равны), он чувствует себя так, как будто собирает огромный паззл, — вмещающий в себя тысячи жизней и судеб — только основной цвет в нем монотонный серый, лишь редкими местами светлеющий или темнеющий, а восемьдесят пять процентов деталей — те, к которым выйдет только подсоединять другие, сами они никуда не встанут. И он сидит, часами ищет подходящий кусочек, соединяющий сразу целую кучу — если повезёт, в конце даже будет выглядеть ровно. Может, в этом и был смысл всей затеи с контрабандой. В решении головоломки. Мысли уходят опять не в ту степь, но вывод в первоначальном направлении сделать можно: тут он ещё не был. И вряд ли порадуется тому, что это изменилось, нашептывает циничный голос за плечом. В последние годы он, обычно, неизменно прав. — Ты очнулся. — пробирает дежавю, но на этот раз это не вопрос. И на этот раз Ксандр понимает, кто говорит. Сгребая в кулак простыню, на которой лежит, он упрямо садится, даже если мышцы рук и пресса явно протестуют непроизвольными сокращениями. Чужая ладонь запоздало оказывается под лопатками в поддерживающем жесте, и Ксандр отмахивается от неё без всякой жалости. Зейн вздыхает на отвергнутую помощь, но попыток больше не предпринимает. Опирается спиной на стену у окна. — Это медотсек башни правительства. Медсестра... пошла за физраствором. — И на черта он? — Ну, — Зейн жмёт плечами, и Ксандр отворачивается. Это не самая яркая часть помещения, однако глаза перенапрягаются от фокусировки на нём очень быстро. — перед тем, как отключиться, ты не уточнил, что с тобой и как оно лечится. Ксандр выгибает бровь. Уж кто-кто, а ты обязан знать, что со мной. И что никак оно не лечится. Вслух он этого не произносит, но Зейн, должно быть, и сам додумывает. Ну, либо ждёт ответа в подобном настроении. В итоге Ксандр всё-таки тянется к таблеткам. В большинстве случаев боль после обмороков (и практически во всех при пробуждении; он до последнего надеялся на то, что слишком глубоко уснул) проходит самостоятельно. Сегодня, видимо, уникальным и необычным должно быть всё, потому что больше ощущение пережитого крушения не сходит; раз уж придётся вести диалог, хотелось бы быть в состоянии поддержать его, а не бездумно плеваться ядом, иначе он просто вцепится Зейну в горло без особых на то причин. Он глотает несколько сразу, даже не попытавшись обвести взглядом комнату в поисках воды. Зейн тоже не предлагает. — Надеюсь, они хотя бы легальны. — говорит. Ксандр игнорирует. Действуют, как всегда, быстро — поэтому он старается не использовать до последнего. Привыкнуть не хотелось бы. Появляется возможность — и желание — осмотреться. Вокруг светло, даже если искусственный свет бьёт по глазам, чисто и опрятно. Вид принадлежностей наталкивает на мысль о том, что сюда редко кто-то попадает, а на окне стоит большое растение в горшке. Что ж, да, он бы и самостоятельно понял, что это башня правительства или, как минимум, центральный округ. — Не выходи пока. — Зейн напоминает о своём присутствии, пересекая комнату. Садится рядом, на кушетку. Ксандру сначала хочется согнать его, просто из противности. А потом он думает о том, что, скорее всего, это он тащил его через бесконечные коридоры этого места. И язык не поворачивается даже с усилием. — Там был... Ван Хейс. Праздник Розы ведь. Ксандр думает, что, да, он точно был там, и он явно в курсе, о чём вообще речь? Осознание пробивает до того, как он успеет напомнить об этом, и он так и застывает с приоткрытым ртом. Там был его отец. — Ух ты. И что с того? — выдают онемевшие губы, и Ксандр хмурится. Остаётся надеяться, что полковнику хватает чести не смотреть на него с жалостью в это время. — Ты так и не помирился с ним? — Мы и не ссорились. Просто два незнакомца. Зейн вздыхает через какое-то время. — Он с женой. Она... спускалась на этот этаж. — Ксандр не знает, как ему на это реагировать Он не хочет этого знать. — Ты был без сознания, и я сказал, чтобы она подождала снаружи, если хочет увидеться. Ксандр слишком хорошо знает человека по правую руку от себя. Если бы.. мама ушла, он бы ничего об этом не сказал. Но Зейн говорит. — Ну, можешь передать, чтобы уходила. — в конце концов говорит он. Зейн поджимает губы, Ксандру не нужно смотреть, чтобы знать это. — Я не хочу ни видеть, ни слышать... их обоих. Сейчас, в двадцать девять лет, после всего что случилось, произносить фразу, наполненную вложенным в неё смыслом, становится неожиданно трудно. Десять лет назад, только-только уйдя из-под купола покровительственного сдерживания и показательной заботы, он бы сказал и десять таких, не моргнув глазом — глазами. — Если позволишь, — Зейн не молчит долго, — я закончу с делами и отвезу тебя в твой сектор. А ты побудь тут. Ксандр даже не знает, есть ли смысл спорить. Мистер национальный герой решил, что так будет для кого-то лучше, и, естественно, порассуждал сам с собой на тему того, что ему после обморока садиться за руль опасно. Как будто сам Ксандр не был бы рад ещё одной аварии. — Ладно. Но на моей машине. — мелкий каприз: он позволяет себе его из вседозволенности, рождаемой чужим чувством вины; в сто шестьдесят первом нет таких дел, которые своей срочностью помешали бы ему вернуться за ней завтра или послезавтра. У них стоит на месте не только прогресс, но и само время, по ощущениям. — Как скажешь. — и, почти встав, Зейн заговаривает опять. — И, Ксандр, ещё кое-что. — Ну? — спрашивает, когда пауза тянется слишком долго. Зейн касается его предплечья, но, прежде чем Ксандр успевает увидеть, что там нужно было поправить, он целует его. Целует так, что это относит ко времени, когда было хорошо, когда они были почти равны, когда в завтра хотелось идти — и идти вместе, ради всех остальных. Сейчас у поцелуев Зейна привкус той самой вины — словно он пытается объясниться за то, что "бросил", за то, что уготовил такую судьбу, не спрашивая; и такой яркий, что за ним почти теряется отчаяние. Почти. Только Ксандр его тоже чувствует. Его, злость, грусть и вместе с тем странную лёгкость, какая возникает, когда что-то, наконец, сделано правильно. У Ксандра столько обид на мир и Зейна, что в слова не умещается — да их и не слушают. Но поцелуи — это ещё один язык, на котором можно говорить. И, раз уж кто-то хочет перейти на него, то можно попробовать и так. Только — ещё настойчивей. — Кого ты жалеешь? — бормочет в чужие губы, когда дают беспрепятственно оторваться. — Мальчишку-новичка или коменданта сектора? Зейн выдыхает. В его глазах что-то глухое, почти тоска, но вместе с этим и дикое, будто кто-то много-много лет его лишал того, чего правда хотелось, а теперь оно лежит перед ним на блюдце, вот так просто, подойди и возьми, что волей-неволе чувствуешь подвох. Ксандр позволяет себе прислушаться к ощущениям, пока длится затишье. Вместо фантомной боли, ран, которые давно затянулись и не кровоточат, он чувствует отголоски чужих рук на теле. Когда они не боялись напороться на несуществующие раны, когда действовали неизменно уверенно и так, так правильно и вместе с тем хорошо, что хотелось выть. Сейчас тоже хочется. Потому что этого не хватало. А дальше разговор, наконец, приобретает более откровенные тона. В глобальном смысле он, конечно, вряд ли что-то изменит. Но, может, поможет в принятии того, что чужое решение было необходимым, что принято оно из надобности, а не прихоти, что иначе — впрямь никак, что это лучший исход. Исход, конечно, не лучший — но имел все шансы. Ксандр не скажет, что, если бы его хотя бы проведывали в этой дыре, он бы и в сто шестьдесят первом ощущал себя так же свободно, как и в старых армейских казармах. Однако от отряда, от Зейна не было ни единой вести, и единственное в его жизни, что на самом деле было близко к свободе (потому ли, что сектор никому не сдался, или потому, что Зейн для него эту свободу выбил, он не знает и не хочет знать, что предпочёл бы), чувствовалось как тюремная ссылка. Ты был неугодным, поэтому здесь — мыслью, которую пытался донести Зейн, была скорее: «Ты старался слишком сильно, и если продолжишь — сведёшь себя в могилу; как командир отряда, я этого не допущу. Как близкий тебе человек, я этого не допущу.» Только жаль, что сказать это вслух кишка у командира была тонка. Ксандру пришлось самому вычленять эти домыслы по частям из обрывков собственных рассуждений об этом человеке и его поступках. От этого злость брала лишь сильнее. Ты можешь хоть расшибиться в лепешку, буквально, но я никогда не скажу вслух, насколько ценю и дорожу — покажу завуалированным жестом в лучшем случае, а ты его трактуй как заблагорассудится, умный мальчик ведь. Когда-то Ксандр готов был быть любым в этих руках, а сейчас ему хочется наставить равное количество синяков в отместку. Утолять жажду по друг другу приходится долго; они едва ли не последними выходят из башни. Жизнь, конечно, всё ещё стремительно катится под откос — но, по крайней мере, Ксандр убедился, что хотя бы один из них остался ровно таким же, каким и был, если вычесть новые сожаления. Отчасти из-за этого он не до конца уверен, насколько "разговором" доволен сам Зейн: ему-то было вполне хорошо обмениваться нещадящими укусами с тем же, с кем и пять, десять лет назад. А в объятиях Зейна находился незнакомец — которого тот создал своими руками. Может, не жаловался именно поэтому. Может, его всё устраивало. И, конечно, может, он до сих пор видел в нём того же Ксандра, что и раньше. Если честно, Ксандру плевать, что Зейн выбирает для своего душевного спокойствия. И ему плевать, что сам для этого же выбирает Зейна. Ему просто наконец-то хорошо хотя бы на несколько часов.