11 причин остаться на ночь

Серёжа Матвиенко — парень с кудряшками, карими глазами и пухлым телосложением, и изрядной долей сарказма. Будучи на первом курсе, тот купил квартиру — достаточно большую и уютную — и забрал к себе уличного кота, который показался ему очень красивым. И с тех пор всё началось. Сейчас он на втором курсе, и у него дома бегает не одна пара лапок, а целых одиннадцать. Да, теперь у Серёжи дома жило одиннадцать котиков. Почти что всех их он забрал с улицы: тёмных, светлых, старых, совсем маленьких, спокойных, игривых, шипящих, тактильных — всех их. Помнится как в детстве ему не разрешили завести даже маленького котенка говоря что "подрастёшь, хоть 10 заведешь" и правда. И однажды вечером Дима решил прийти к Серёже домой — ведь оба всегда собирались дома у Димы, а сейчас Позов решил, что нужно наконец побывать дома у Серёжи. Дмитрий Темурович Позов — молодой преподаватель с короткой стрижкой и карими глазами, и спортивным телосложением, и изрядной долей сарказма, который был влюблён в Серёжу. Оба постоянно подкалывали друг друга: Дима шутил над пухлостью Серёжи, а Матвиенко — про то, что он дружит со студентом и что сам выглядит как первокурсник. Позов ещё обожал пухляшей, обожал их жмякать, тискать, обнимать, порой дарить нежность и получать теплоту, а порой — колкость. Дима часто любил подойти к Серёже и обнять его со спины, к чему Матвиенко уже привык. Однако, когда Дима внаглую пытался пожмякать Серёжу, то Матвиенко, краснея, материл его и всегда пытался сбежать. Однако, когда его догоняли, Серёже приходилось краснеть и терпеть эти жмяки. Позов, который купил вредной еды типа фастфуда и сладостей, ещё не знал, что его ожидает, ведь Серёжа как-то не рассказывал о своих домашних питомцах, а Дима попросту не спрашивал. Выходя встречать Диму уже один котёнок залез ему на плечо, пока другого пришлось взять на руки чтобы не упал, пока тот карабкался кажется на второе плечо Серёжи. Одежда Матвиенко была слегка в шерсти, да даже волосы тоже. Но как же Матвиенко любил эти комочки теплоты и нежности.* --- Звонок в домофон прозвучал для меня как стартовый пистолет. Адреналин, знакомый по выходам на важные лекции, щекотал нервы, но сейчас причина была иной. Я стоял на пороге обычной, ничем не примечательной панельной девятиэтажки, с двумя пакетами в руках. В одном — два сочных бургера, картошка, крылья. В другом — пирожное «Картошка», пачка печенья с шоколадом и бутылка колы. Оружие массового наслаждения для вечера с Серёжей. Я специально не предупреждал о визите, решив, что сюрприз будет уместен. Мы всегда собирались у меня — моя холостяцкая однушка была нашим неофициальным штабом. Но я давно хотел увидеть, где живёт Матвиенко. Где он существует вне парт и моего кабинета. Где он — дома. Нажал кнопку, услышал в трубке ленивое, чуть хрипловатое: «Але?» «Открывай,это твой любимый преподаватель, несущий свет знаний и калорий,» — парировал я, стараясь, чтобы в голосе не слышалось это дурацкое волнение. В ответ— короткий смешок и щелчок замка. Поднимаясь на лифте, я мысленно репетировал свой коронный вход: лёгкая ухмылка, подкол про беспорядок в комнате первокурсника (хотя он уже на втором), и, возможно, небрежный, но точный комплимент. План был прост и элегантен. Лифт остановился, я вышел, нашёл нужную дверь. Она была уже приоткрыта. Я толкнул её ногой, перекладывая пакеты, и застыл на пороге. Моя заранее подготовленная ухмылка медленно сползла с лица, уступая место чистому, неподдельному изумлению. Первое, что я увидел — это Серёжа. Но не тот Серёжа, что обычно развалился на моём диване с умным видом критикует мои методы преподавания. Это был... какой-то лесной дух, хранитель живого, пушистого царства. На нём был просторный, явно уже не новый, тёмный худи, и джинсы. И всё это было покрыто тончайшим, но совершенно очевидным слоем кошачьей шерсти всех мыслимых оттенков — от угольно-чёрного до палево-рыжего. Даже в его тёмно-каштановых кудряшках, которые он сегодня, похоже, даже не пытался пригладить, поблёскивали светлые волоски. Но это было лишь фоном. Главным действом были коты. На его левом плече, уткнувшись мордой в шею, уже устроился небольшой, изящный котёнок дымчатого окраса, похожий на маленькое облачко. Сам Серёжа, не выпуская из рук пакетов (видимо, тоже только пришёл), пытался правой рукой осторожно снять с дверного косяка второго котёнка — полосатого шалуна, который, судя по всему, пытался взобраться ему на второе плечо, давая себе зацепки крошечными, но острыми коготками. «Нет,Арчи, не туда, давай сюда, идиот,» — бормотал он, и в его голосе не было ни капли раздражения, только концентрация и какая-то уставшая нежность. Он наконец отцепил полосатика, прижал к груди, обернулся ко мне — и я увидел его карие глаза, которые в этот момент показались мне огромными. На щеках играл румянец, от усилий или от смущения. «Держи дверь,пока я их... Ну, в общем, заходи,» — выдавил он, пропуская меня в прихожую. Я молча вошёл, прикрыл дверь ногой и поставил пакеты на единственную свободную поверхность — узкую тумбу у зеркала. В воздухе витал сложный, но не неприятный коктейль запахов: свежесваренный кофе, печенье, средство для мытья полов и... да, тёплый, живой, немного сладковатый запах множества кошек. Пока Серёжа, бормоча что-то под нос, уносил котят куда-то в глубь квартиры, я позволил себе осмотреться. Прихожая плавно перетекала в просторную гостиную. И это пространство... оно дышало. Оно было живым. Не в стилистическом, а в буквальном смысле. На широком подоконнике, заставленном горшками с кошачьей травой, лежала, свернувшись калачиком, огромная пушистая рыжая бестия, равнодушно наблюдающая за происходящим одним желтым глазом. На спинке углового дивана, застеленного пёстрыми пледами (явственно в шерсти), сидела изящная чёрная кошка с изумрудными глазами и вылизывала лапу с видом королевы, принимающей ванну. Под диваном мелькнул чей-то испуганный хвост. На одной из открытых полок книжного стеллажа, между учебников по матанализу и философии, сладко спал, развалившись, серый в полоску упитанный гражданин. Их было... много. Не два, не три. Их было — я начал беглый подсчёт — уже семь, не считая двух котят, и я даже не заглядывал в другие комнаты. Серёжа вернулся, вытирая руки о худи. Он выглядел одновременно и виновато, и вызывающе. «Ну что,Позов? — начал он, поднимая на меня взгляд. — Готов к экскурсии в мини-зоопарк? Говорили мне родители — подрастёшь, хоть десять заведешь. Она, видно как в воду глядела ». Я не мог сдержать улыбку. Всё моё напускное преподавательское равнодушие разлетелось в прах. «Матвиенко, — начал я медленно, делая шаг в сторону гостиной, — я, конечно, ожидал от тебя многого. Бардак, грязные носки под диваном, пиццу трехдневной давности. Но это...» Я обвел рукой комнату, где теперь уже несколько пар глаз внимательно изучали нового двухногого. «Это гениально. Это какой-то тотальный, изощрённый саботаж против возможности когда-либо привести сюда девушку». «А зачем мне девушка, когда есть одиннадцать более красивых и менее требовательных созданий?» — парировал он, но по едва заметному подрагиванию ресниц я понял, что мой визит и его «секрет» его всё же волнуют. Я снял куртку, аккуратно повесил её на крючок, с которого тут же свисал кошачий, прикольный мячик на верёвочке. Подошёл к нему ближе. Он инстинктивно отступил на полшага, наткнувшись на диван. «Одиннадцать,Серёж? — прошептал я, уже чувствуя, как нарастает та самая, знакомая нам обоим, игривая напряжённость. — Ты что, решил побить мировой рекорд по сборищу пухляшей на квадратный метр?» Он покраснел. Знакомо, мило. «Они не пухляши! Они... индивидуумы. У каждого характер, история...» «О, уверен, — перебил я, делая ещё шаг. Пространство между нами сократилось до критического. Я мог видеть каждую ресничку, каждую шерстинку на его худи. — И у тебя, я вижу, теперь перманентный камуфляж. Ты как спецагент, который маскируется под диванную подушку. Очень эффективно». «Лучше, чем выглядеть на свои почти тридцать как переросток-первокурсник, который в тайне от всех жмякает своих студентов,» — выстрелил он, но голос дрогнул. Это был мой шанс. Мой коронный номер. «Кто сказал,что это тайна?» — произнёс я с наигранной невинностью и, быстрым движением, которое он, казалось, всегда предвидит, но никогда не может избежать, обхватил его сзади, сомкнув руки на его мягком, животике. Он вздрогнул всем телом. «Дим, да ну тебя, отпусти! Прекрати!» — зашипел он, но его попытка вырваться была чисто символической, словно отбыванием номера. Он знал сценарий. Я знал сценарий. «Не-не-не, — пропел я ему прямо в ухо, чувствуя, как он снова напрягся, — сначала расскажи экскурсию. Кто это у нас тут?» Я не отпускал его, лишь слегка ослабил хватку, превратив её из объятия-захвата в просто... объятие. Мои ладони лежали на его животе, и я чувствовал под тканью худи приятную, тёплую мягкость. Серёжа замер, дыша чуть чаще обычного. Его уши были пунцовыми. «Ну...на подоконнике — Боня, он самый старший. С дивана смотрит — Невеста, она у нас аристократка. Под диваном, наверное, Шпрот, он стеснительный...» Он говорил, перечисляя имена, истории спасения, смешные привычки, а я слушал, прислонившись щекой к его кудрям. Они пахли домом. И кошками. Вокруг нас началось медленное, любопытное шевеление. Чёрная кошка — Невеста — спрыгнула с дивана и стала тереться о мои ноги, громко мурлыча. Рыжий Боня зевнул и потянулся. С полки сполз серый полосатик и устроился у моих кроссовок. И в этот момент я всё понял. Квартира, коты, этот мягкий, вечно огрызающийся, невероятно ранимый парень в моих объятиях — это была не прихоть. Это была целая вселенная. Его личная, тихая, пушистая вселенная спасения, где он был не студентом, не объектом чьих-то шуток или симпатий, а центром. Царём и богом для одиннадцати маленьких жизней. И мне безумно захотелось стать частью этой вселенной. Не как гость, а как... как свой. Я наклонился и тихо, так, чтобы слышал только он, прошептал: «Значит, так. Мы сейчас идём, берём тех самых два бургера, садимся на этот твой волосатый диван. Ты мне подробно рассказываешь про каждого. А потом... — я позволил себе слегка, совсем чуть-чуть пожамкать его бока, и он аж подпрыгнул, издав нечто среднее между вскриком и смехом, — потом я решаю, с кого из этих пушистых бандитов начинать почётную миссию жмяканья. А с тебя я, считай, уже начал». Он вырвался наконец, отпрыгнул на пару шагов, красный как маков цвет. Его карие глаза блестели от возмущения, смущения и чего-то ещё. «Ты невыносим,Позов! Идиот! Я тебя ненавижу!» — выпалил он, но рука его уже тянулась к пакетам с едой. «Знаю,— ухмыльнулся я, с удовольствием наблюдая за его суетой. — А печеньки будешь? Или сразу к крылышкам перейдём, пухляш?» В ответ он швырнул в меня небольшую диванную подушку. Она пролетела мимо и приземлилась прямо на мирно спавшего серого кота. Тот открыл один глаз, флегматично посмотрел на нас обоих, зевнул и снова уснул. Вечер, я чувствовал, только начинался. И он обещал быть долгим, тёплым, наполненным шерстью, сарказмом и чем-то таким, что пока не имело названия, но витало здесь, между нами, гуще кошачьего пуха в лучах заходящего солнца. --- Не успели мы как следует расположиться на диване, этот огромный, мягкий островок в центре пушистого моря, как началось представление. Оно было хаотичным, стремительным и абсолютно восхитительным. Мы сидели, отгороженные друг от друга подушкой-буррито (моей идеей, чтобы «соблюдать академическую дистанцию», как я язвительно заметил), и поглощали нашу добычу из бумажных коробок. Аромат жареного мяса и специй, видимо, был для кошачьего коллектива чем-то вроде сигнального костра. Мгновенно из всех щелей и углов появились заинтересованные морды. Тихий, почти молитвенный пир двух людей превратился в осаду. Первым, как и подобает старшему, действовал Боня, тот самый рыжий исполин с подоконника. Он не суетился. Он подошел с достоинством монарха, приблизился к моей руке, которая держала бургер, и, сделав вид, что просто трется о мое колено, ловким, молниеносным движением языка… выхватил из-под полусфери булки самый большой ломтик колбасы. Я даже моргнуть не успел. В его пасти мелькнул розовый кусочек, и он, не меняя выражения безразличной важности, удалился под диван, чтобы насладиться трофеем. Серёжа фыркнул, подавившись картошкой. «Вот видишь? — просипел он, кашляя. — Боня не ворует. Боня… взимает дань. За проход по его территории». Я только открыл рот для язвительного ответа, как произошло второе нападение. Уголёк, тот самый чёрный котёнок с изумрудными глазами, которого Серёжа так душевно назвал «грациозной тенью», оказался прекрасным тактиком. Пока мы оба смотрели под диван, где трапезничал Боня, он бесшумно запрыгнул на спинку дивана сзади Серёжи. И в момент, когда Матвиенко поднял сочное крылышко ко рту, чёрная лапка с крошечными белыми «носочками» метко шлёпнула по его руке. Крылышко с характерным хлюпающим звуком выпало, упало на плед, и Уголёк, подобно перу Дэдпула, спикировал вниз, схватил добычу и умчался за телевизор с победным мурлыканьем. Теперь закашлялся уже я, давясь смехом. «Ага! — выдохнул я, тыча пальцем в обалдевшего Серёжу. — А это что? Тоже «взимание дани»? Это, дорогой мой, чистый, беспримесный грабёж средь бела дня! Причём грабёж с особой жестокостью — у собственного сюзерена!» Серёжа покраснел от возмущения. «Это… это он так играет! Воспитывает во мне бдительность!» «Воспитывает, говоришь?» — я откинулся на спинку дивана, наслаждаясь зрелищем. Тем временем хаос нарастал. Шпрот, тот самый стеснительный полосатый недотрога, которого мы видели лишь мельком, внезапно обнаружился на подоконнике. Видимо, решив, что ему не хватает внимания, он начал методично, с сосредоточенным видом, царапать край длинной льняной шторы. Скреб-скреб, скреб-скреб. И вот один коготок зацепился за ткань. Шпрот дернул лапкой, замер от удивления, потом дернул сильнее. Раздался неприличный звук рвущейся ткани, и с карниза, с торжествующим шелестом, сползла половина занавески, накрыв несчастного кота и цветок алоэ. Мы оба замолчали, наблюдая, как из-под груды льна появляется ошалешая морда с прилипшим к носу листом алоэ. Серёжа простонал: «Нет… Эти шторы бабушка шила…» А в центре комнаты развернулось самое эпичное сражение. Пончик, упитанный серый полосатик, очевидно, решил, что мы тут все собрались ради его персонального аттракциона. С разбегу он запрыгнул на Серёжу, цепляясь когтями за его худи, потом, оттолкнувшись от его плеча, как от трамплина, совершил прыжок в мою сторону. Я инстинктивно отдернул руку с колой, но он не интересовался напитками. Его целью была моя свободная рука, лежавшая на диване. Острые иголки впились мне в запястье. «А-а-ай! Ты, пушистая гиря!» — воскликнул я, встряхивая рукой. Пончик, получив свою порцию движения, с удовольствием отскочил. Серёжа, забыв про шторы, ехидно ухмыльнулся: «Что, Позов? Не нравятся ласковые?» «Ласковые,— проворчал я, рассматривая царапины. — Он меня как барсик какой-то…» Не успел я договорить, как Пончик, видимо, счёл, что с одним двуногим он разобрался, и пора переходить к следующему. Он развернулся и тем же манером, с разбегу, запрыгнул на Серёжу, вцепившись ему прямо в грудь. Серёжа ахнул от неожиданности и боли: «Да чтоб тебя! Пончик, я тебя сейчас как!» Но угрозы не работали. Остальная компания разделилась на группы: одни с азартом носились за мячиками-погремушками, снося по пути журнальный столик (книги и пульт полетели на пол с душераздирающим грохотом), другие, более интеллектуальные, подходили к полкам и со спокойной, научной любознательностью смахивали лапкой на пол всё, что плохо лежало: карандаши, ручки, пачку салфеток. И в этом самом центре бури, на спинке кресла-мешка, сидела Сакура. Маленькая, белоснежная, с шерстью, похожей на первый снег, и огромными, неземными голубыми глазами. Она сидела, поджав лапки, идеально круглая и чистая. Её хвост был обёрнут вокруг неё, кончик лишь изредка подрагивал. Она наблюдала. За Боней, уносящим колбасу. За Угольком, торжествующим с крылышком. За Шпротом, барахтающимся в шторах. За Пончиком, терроризирующим гигантов. За всем этим абсурдным, чудесным, живым хаосом, который был её домом. Я отложил коробку с едой, не в силах оторвать от неё взгляд. «А она…— начал я, кивнув в сторону Сакуры. — Она всегда такая? Созерцатель?» Серёжа, наконец отцепив от себя Пончика и усаживая того под мышку, где тот немедленно обмяк, посмотрел на белую кошку, и его лицо смягчилось, вся досада ушла. «Сакура?Да. Она наша… ревизор. Судит нас всех. Никогда не пакостит. Просто наблюдает. Как будто знает что-то, чего не знаем мы». В его голосе была такая нежность, такая гордость, что у меня внутри что-то ёкнуло. Я смотрел то на него, прижимающего к себе упитанного разбойника, то на эту маленькую белую статуэтку с сапфировыми глазами, царящую над хаосом, который он создал и который так его любил. И я понял, что больше не хочу сидеть за этой подушкой-буррито. Я отшвырнул её. Она упала на пол, и на неё немедленно улёгся, мурлыкая, один из игравших котят. «Знаешь что, Матвиенко? — сказал я тихо, перебираясь через импровизированный барьер из коробок и продравшись сквозь внезапно набежавшее племя котят, преследующих фантик. — Твой дом — это лучшая лекция по хаосу и гармонии, которую я когда-либо видел. И твоя Сакура… она, наверное, ставит зачёт». Я сел рядом с ним, так близко, что наше плечи соприкоснулись. Пончик, недовольный, что его тискают только одни руки, переполз ко мне на колени. Я не стал его прогонять, просто положил руку ему на спину. Он заурчал, словно бензопила. Серёжа не отодвинулся. Он смотрел на Сакуру, потом на мою руку на Пончике, потом на свои колени, куда уже запрыгнул Уголёк, вылизывая лапу после крылышка. «Зачёт?— хмыкнул он, но без привычной колкости. — Она скорее выносит приговор. И, похоже, сегодня мы оба… — он вздохнул, глядя на порванную штору, разбросанные вещи и довольные, сытые морды вокруг, — …мы оба признаны виновными. В пособничестве». «В пособничестве чему?» — спросил я, уже зная ответ. «В создании этого безумия,» — сказал Серёжа. --- Ночь в кошачьем царстве наступила не с выключением света, а с постепенным утиханием бури. После спасения штор (которые теперь висели, подколотые канцелярскими зажимами в духе «авось сойдёт»), кормления армии пушистых ртов (где каждый требовал своего, от паштета для нежных желудков до сухого корма с хрустом) и долгой, вязкой уборки следов пира, в квартире воцарилась усталая, довольная тишина. Мы развалились на диване, который теперь напоминал поле боя, усыпанное игрушками и сбитыми пледами. Разговор тек лениво, как мёд. Серёжа, поддатый усталостью и, возможно, чувством безопасности, рассказывал истории. Про Боню, которого он нашёл у мусорных баков в дождь, того, кто сначала только шипел, а теперь мурлыкал, лёжа у него на ногах. Про Шпрота, которого буквально вытащил из водосточной трубы. Про Сакуру – её нашёл в коробке у метро, белоснежную и беззащитную, и она, единственная из всех, ни разу не оцарапала его, даже в самом начале. Голос его становился всё тише, слова – всё медленнее, пока не слились в неразборчивое бормотание. Я слушал, лёжа на спине и глядя в потолок, где блики от уличного фонаря рисовали странные узоры. На груди у меня, как живой, тёплый, урчащий компас, уже спал Уголёк, свернувшись в чёрный клубочек. На ногах тяжело и основательно улёгся Боня. И постепенно, один за другим, остальные обитатели квартиры начали стягиваться к эпицентру тепла – к дивану. Это было похоже на магию. Тихий топоток лапок по полу, лёгкие прыжки, нежное мурлыканье. Они приходили без приглашения, с абсолютной, царственной уверенностью в своих правах. Кто-то устроился в промежутке между моим боком и спинкой дивана. Кто-то – на сгибе моей руки. Ещё один – у самого виска, уткнувшись влажным носиком в волосы. Со стороны Серёжи происходило то же самое. Я слышал, как он что-то буркнул сквозь сон, когда Пончик устроился ему прямо на животе, и как его дыхание тут же выровнялось, став глубже и спокойнее. Вскоре вокруг нас образовалось живое, дышащее, урчащее одеяло. Их было одиннадцать. Одиннадцать разных характеров, историй, оттенков шерсти. И теперь все они спали здесь, с нами, создавая своим дыханием нежный, многоголосый моторчик – симфонию абсолютного покоя и доверия. Воздух был густым от этого звука и тёплого запаха сонных кошек. Серёжа заснул первым. Его лицо, освещённое синеватым светом из окна, было расслабленным, без привычной защитной складки у рта или насмешки в уголках глаз. Пухлые губы были чуть приоткрыты, ресницы отбрасывали тени на щёки. Он выглядел моложе, беззащитнее. Совсем не тем ершистым, саркастичным парнем, который днём парировал каждую мою шутку. И глядя на него, на это мирное море спящих созданий, которых он собрал, отогрел и которым подарил дом, я почувствовал что-то огромное и тихое, что разлилось у меня внутри теплее любого кошачьего урчания. Это был не просто интерес или симпатия. Это было… признание. Признание в его странной, безумной, прекрасной вселенной. Очень медленно, стараясь не потревожить спящую на моей руке Невесту (она оказалась удивительно тяжёлой для такой изящной особы), я освободил свою правую руку. Потом, затаив дыхание, начал аккуратно сдвигать Пончика, который мирно посапывал, растянувшись между нами. Тот недовольно вздохнул во сне, но позволил перекатить себя чуть ближе к Серёже. Теперь между нами не было преград. Серёжа лежал на боку, спиной ко мне. Я, двигаясь с осторожностью сапёра, приблизился. Поддел свою освободившуюся руку ему под бок и очень-очень плавно подтянул его к себе. Он бессознательно крякнул, уткнулся лицом в подушку, но не проснулся. Его спина, широкая, мягкая, прижалась к моей груди. Я обнял его, притянув ещё чуть ближе, чувствуя под тонкой тканью футболки всё тепло его тела, ритм его сердца, медленный и ровный. Моя рука легла на его живот, на ту самую мягкость, над которой я так любил подшучивать. Теперь в этом не было насмешки. Была только нежность. И право. Право быть здесь, в этой точке вселенной, где он был центром. Я уткнулся лицом в его шею, в сбившиеся, пахнущие домом и кошачьим пухом кудри. Он вздохнул глубже, и его тело полностью расслабилось в моих объятиях, доверчиво и тяжело. Вокруг нас урчали одиннадцать моторчиков. Нас облепили одиннадцать теплых комочков жизни, которые он спас. А я обнимал того, кто их всех спас. И кто, сам того не зная, возможно, начал спасать и меня — от какой-то моей собственной, давней, человеческой пустоты. С этим чувством, с этим тёплым, дышащим, мурлыкающим миром вокруг, я позволил себе закрыть глаза. И под общий, убаюкивающий хор кошачьего царства, я уснул — крепче и спокойнее, чем за многие предыдущие годы. Уснул, держа в объятиях целый мир, имя которому было Серёжа.