Свет и ярость.

***

Холодные стены родового замка Дейнхардтов всегда знали тишину. Но для девятилетнего Луки это была не благородная, гордая тишина, а гулкая и пустая. Она звенела в ушах после очередных уроков, где он, второй сын, старался не слишком отставать от блестящего наследника своего старшего брата Кассиана. После ужина, где отец обсуждал с Кассом дипломатию и тактику, а на него лишь кивал, Лука улизнул. Его убежищем был не парк с идеально подстриженными кустами, а старый лес за Северной стеной. Там, среди корней древних дубов, пряталась полуразрушенная часовня, забытая еще прадедом. Лука знал каждую трещину на ее камнях. Здесь он мог дышать. В ту ночь небо было ясным и черным, усыпанным алмазной пылью. Лука, задрав голову, искал знакомые созвездия: Меч Стража, Колесницу, Семь Сестер. И тогда он увидел это. Яркая полоса света, не вспышка, а именно падение - долгое, решительное, молчаливое. Оно прочертило небо и исчезло где-то совсем рядом, за холмом у Слепого озера. Сердце заколотилось не от страха, а от жгучего любопытства. Он побежал, спотыкаясь о корни, не чувствуя хлеставших по лицу веток. Падающие звезды приносили удачу, а еще, как гласили старые книги, иногда осколки небесной тверди, в которых спала магия. На поляне у озера воздух дрожал, пахнув озоном и… чем-то сладким, вроде нагретого на солнце камня. Земля была черной, будто выжженной, но не дымящейся. В самом центре, в небольшой воронке, лежало нечто. Не нечто. Человек. Лука замер. Это был юноша, на вид лет десяти, в простой светлой одежде, которая странно переливалась даже в лунном свете. Волосы его были цвета ночи, но с серебристым отливом, как иней. Лицо - прекрасное и абсолютно безмятежное, будто он спал. Но самое странное - от его кожи исходил мягкий, едва уловимый свет. Он не слепил, а скорее окутывал фигуру туманным сиянием, от которого на траве лежали бледные тени. Лука осторожно, шаг за шагом, приблизился. Он не был призраком, это Лука понял сразу. Видна была каждая ресница на щеке, легкое движение груди при дыхании. — Эй, — прошептал Лука, не надеясь на ответ. Юноша пошевелился. Его веки дрогнули и открылись. Лука отпрянул. Глаза. Они были не человеческие. Цвета тёмного серебра, как расплавленный металл, и в их глубине мерцали крошечные, далекие огоньки, будто карта звездного неба в миниаттуре. Юноша медленно сел, движением полным непривычной, странной грации. Он посмотрел на свои руки, потом на Луку. Взгляд был чистым, пустым и бесконечно растерянным. — Ты… кто? — наконец выдавил Лука. Незнакомец несколько секунд молчал, его губы шевелились, будто пробуя незнакомое слово на вкус. Голос, когда он заговорил, был тихим и мелодичным, похожим на звон хрусталя. — Я… падал. Я… упал? — Это да, — кивнул Лука, уже немного осмелев. — Ты с неба упал. Прямо как звезда.  — Звезда… — юноша повторил слово, и в его глазах что-то щёлкнуло, будто нашло нужную нить в клубке памяти. — Да. Я… Звезда. Я Сириус. — Сириус? — Лука нахмурился. — Ты имя своровал? Сириус, это, видимо, было его имя, отвел взгляд. Он попытался встать и пошатнулся, будто не понимал, как работают его новые колени. Лука инстинктивно подскочил и поддержал его. Прикосновение было… тёплым. Не просто теплом тела, а глубоким, успокаивающим теплом, идущим изнутри, как от печки в зимний вечер. — Тебе холодно? — спросил Лука, снимая свой поношенный, но тёплый шерстяной плащ. — Держи. Сириус позволил накинуть плащ на плечи, удивлённо потрогав грубую ткань пальцами. — Холодно? — переспросил он.  — Нет. Здесь… тихо. И тесно. Воздух густой. Лука не совсем понял, но кивнул. Небесному гостю, видимо, всё тут было в новинку. — Тебе нужно есть? — Лука вытащил из кармана припасённое на вечер яблоко и кусок хлеба. Сириус взял яблоко, повертел его, потом осторожно откусил. На его лице впервые появилось выражение это лёгкое удивление, потом что-то вроде удовольствия. — Вкус… сложный, — произнёс он. — Свет был проще. – Чего, свет…? Ты что анорексик или что-то в этом роде? Так начались их странные дни. Лука приходил в часовню каждую ночь, принося еду, воду и одеяла. Сириус учился говорить, ходить, понимать простые вещи. Его сияние немного притупилось, став больше похожим на внутреннее свечение, которое особенно хорошо было видно в полной темноте. Он рассказывал обрывками о танце светил, о песне пустоты, о том, как его собственный свет вдруг потускнел, и он сорвался с небесного свода, притянутый чьим-то одиноким зовом. — Может, это я тебя позвал? — как-то робко предположил Лука, глядя на звёзды сквозь дыру в своде часовни. — Я часто смотрел на звезды и хотел… чтобы что-то случилось. Сириус посмотрел на него своими звёздными глазами, и в них мелькнула тёплая искорка. — Возможно. Твой свет… внутри. Он тихий, но упрямый. Он мне… понравился. Лука покраснел и ничего не ответил. Никто никогда не говорил о каком-то его свете. В нём видели лишь бледную тень Кассиана. Однажды утром, придя раньше обычного, Лука не нашёл его. Часовня была пуста. На камне, где обычно сидел Сириус, лежал плащ Луки, аккуратно сложенный. А рядом - маленький, гладкий камень, похожий на обсидиан, но если приглядеться, внутри него словно плавали крошечные, светящиеся точки. Сердце Луки сжалось от острой, детской тоски. Он схватил камень - он был тёплым. И тогда он увидел на своей ладони, на том месте, где он когда-то поддержал Сириуса, тонкий, едва заметный узор. Не царапина, а будто на самой коже проступили пять крошечных точек, расположенных как… как маленькое созвездие. Оно слабо светилось и пульсировало в такт его сердцебиению. Сириус исчез. Но он оставил след. И обещание, что звёзды, однажды упав, возможно, могут вернуться. Лука сжал камень в кулаке, прижал его к груди и впервые за долгое время почувствовал не пустоту, а странную, щемящую надежду. Он посмотрел на небо, уже дневное, бездонное и пустое. – Я найду и заставлю извиняться, поверь мне, — прошептал он про себя, не зная, к кому обращается - к небу, к исчезнувшей звезде или к той части себя, что теперь навсегда была отмечена небесным светом. Он не знал, что пройдут годы, прежде чем он встретит тот свет снова.  *** Последующие дни после исчезновения Сириуса слились для Луки в одно сплошное серое пятно. Замок, всегда казавшийся холодным, теперь ощущался ледяной гробницей. Он носил с собой тот самый тёплый камешек. Он был его тайной реликвией, доказательством того, что свет - не сон. Но в мире Дейнхардтов не было места снам. Здесь правили камни, долг и ледяная ясность. Герцог Арриго Дейнхардт, отец Луки, был живым воплощением родового девиза, высеченного над камином в Большом зале: Твёрже Гранита. Он был высок, широк в плечах, с седеющими на висках волосами того же каштанового оттенка, что и у Луки, но без единого намёка на мягкость. Его лицо, изборождённое морщинами не от смеха, а от постоянного сосредоточенного напряжения, напоминало карту сражений. Глаза - холодные, как глыбы речного льда.  Их уроки проходили в кабинете герцога. Это была комната без излишеств: дубовый стол весом с повозку, стеллажи с фолиантами по военной истории и тактике, и огромная карта королевства на стене, утыканная разноцветными флажками. Воздух пах воском, старым пергаментом и невысказанной критикой. — Лука, — голос отца резал тишину, как сталь. Он не повышал голос никогда. В этом не было нужды. — Отчёт о сборах с южных наделов. Ты проверил цифры? Десятилетний Лука, стоя по стойке смирно перед столом, кивнул, сжимая в потных пальцах свиток. — Да, отец. Но… там возможна ошибка писца в… — Возможна или есть? — герцог перебил его, даже не подняв глаз от другого документа. — Возможно - слово для поэтов и глупцов. Дейнхардт должен знать. — Есть, — прошептал Лука, чувствуя, как горит лицо. — Расхождение в пять серебряных. — Причина? — Я… не выяснил. Ледяные глаза наконец поднялись на него. В них не было гнева. Было разочарование. И это было в тысячу раз хуже. — Не выяснил. Значит, отчёт бесполезен. Как и время, потраченное на его поверхностное изучение. Завтра - новая проверка. И принеси мне не возможную ошибку, а имя нерадивого писца и сумму, которую он попытался утаить. Понятно? — Понятно, отец. — Можешь идти. Это был не конец. Это была передышка. Выходя, Лука видел, как в кабинет входил Кассиан, шестнадцатилетний, уже почти копия отца в миниатюре - прямой, уверенный, с тем же стальным взглядом. Дверь закрывалась, и Лука слышал начало разговора:  – Кассиан, посмотри на диспозицию у Грозового перевала… - Голос отца звучал иначе. В нём была тональность. Интерес. Диалог. Лука бежал. Не в парк, где его могли увидеть, а по узким служебным лестницам на самую высокую, заброшенную башню. Там, спрятавшись за зубцами, он доставал камешек. Зажимал его в ладони так, чтобы шрам соприкасался с гладкой поверхностью. Он понимал, что ему всего лишь десять, но не понимал, почему отец к нему так предвзят. Тепло расходилось по руке, снимая комок горькой обиды в горле. Он смотрел на небо. – Они говорят на языке цифр и флажков, – мысленно обращался он к Сириусу, куда бы тот ни пропал. — Они видят только землю, поделённую на клетки. А ты… ты видел свет внутри меня. Даже если это была ошибка. Ещё один урок. На сей раз практический. Герцог лично проверял навыки владения мечом у младшего сына. Лука, конечно, не мог равняться с Кассианом, но старался отчаянно. После серии неудачных париров он оказался на земле, а деревянный тренировочный меч отца упёрся ему в грудину. — Ты думаешь, — спокойно сказал герцог, — что противник будет ждать, пока ты сообразишь, куда поставить ногу? Твоя голова должна быть пуста от мыслей. Тело должно помнить само. Ты слишком много думаешь, Лука. Думаешь о боли, о страхе, о поражении. Дейнхардт не думает. Дейнхардт действует. — Я… я пытаюсь, — выдохнул Лука, с трудом поднимаясь. — Попытки удел слабых. Результаты удел сильных. Ещё раз. Лука терпел. Он сжимал зубы, пока не болела челюсть. Он учился гасить в себе вспышки обидных слёз, превращая их в ледяные шарики где-то глубоко внутри. Он становился тише, острее, наблюдательнее. Он научился читать в лёгком подрагивании перьев на шляпе отца недовольство ещё до того, как тот открывал рот. Научился понимать, что молчание за обедом - опаснее крика. Его собственный свет, тот самый, что заметил Сириус, он начал прятать. Глубоко-глубоко. Под слоями правил, расчётов и этой всепоглощающей, леденящей потребности наконец-то соответствовать. Единственным спасением были ночи. Когда замок затихал, он прокрадывался в старую часовню. Он не надеялся снова найти там Сириуса. Он приходил туда помнить. Помнить чувство лёгкого, немыслимого тепла. Помнить глаза, в которых видел целые вселенные, а не своё жалкое отражение. Он разговаривал с призраком своего чуда, шептал о том, о чём не смел сказать никому: о страхе не оправдать надежд, о тоске по простому одобрению, о странной зависти к Кассиану, которого он, в сущности, любил. – Они хотят, чтобы я был камнем, — говорил он пустым сводам, сжимая в руке тёплый камень. — Твёрдым, непробиваемым, частью стены. А я… а я видел свет, который может раскалывать камни. Который просто был, не стараясь никому доказать свою твёрдость. Он начал замечать странное: когда он был особенно подавлен, шрам на ладони слегка пощипывал. Не больно, а как напоминание. И если он сосредотачивался на этом чувстве, то в памяти всплывало лицо Сириуса. И на душе становилось чуть светлее. Так прошли годы. Лука научился. Он научился так хорошо, что отец стал поручать ему не только проверку отчётов, но и анализ слабостей вассалов, и составление первых дипломатических писем под чутким руководством. Герцог кивал, говорил: – Приемлемо.  Или. –  Нужно доработать.  Похвалы не было. Но и разочарования стало меньше. Лука становился полезным инструментом. Частью механизма династии. Маленький, мечтательный мальчик, встретивший звезду, медленно угасал. На его месте формировался Лукас Дейнхардт - человек с холодным умом, острым языком и сердцем, защищённым бронёй из гранита собственного воспитания. Но в самой глубине, под всеми этими слоями, теплился тот самый упрямый свет. И хранил его не только камешек в тайнике. Его хранила память о серебристых глазах, видевших в нём не тень брата, а нечто целое, ценное само по себе. И он дал тому свету обет, даже забыв об этом: Я найду тебя. Он искал уже не чуда. Он искал подтверждения, что та ночь, то тепло не были галлюцинацией одинокого ребёнка. Он искал доказательства. И судьба, ирония которой стала бы ему понятна гораздо позже, готовила ему встречу с этим доказательством.