Дуэт бездны

Стук колес поезда сменился оглушительной тишиной. Артур Морган, прижав лоб к холодному стеклу бронированного внедорожника, наблюдал, как за окном мелькают сосны, сливающиеся в сплошной темно-зеленый частокол. Его везли от глухой, богом забытой, обшарпанной станции, куда он прибыл ночным поездом, без опознавательных знаков. На бетонной площадке, потрескавшейся и полуразрушенной с одного края, стояли двое молчаливых мужчин в камуфляже без шевронов. Встретили его молча, уточнив лишь имя и фамилию. Он привык к такому. Военная жизнь, быстро прививала привычки и манеры краткости, только сути и холодному расчету. Машину знатно потряхивало на ухабах, дорога была витиеватой, пыльной, местами так сильно петляя по полуразбитому серпантину, что казалось, словно она указывает направление прямиком в ад. В нос бил сухой выжженный запах тягучей затхлости, пыльной формы, оружейной смазки и слегка удушливый аромат бензина. Машина была не новой, массивной и имела несколько пробоин в кузове. Спустя несколько часов утомительной тряски, впереди показалось КПП. «Алькатрас». Название отдавалось сталью и хищной остротой. Он примерно мог представить, чего ожидать. Пыль, грязь, вызывающие взгляды, недоверие, смешанное с любопытством. Все, как всегда. Везде одно и тоже. На него всегда смотрели с опаской, недоверием, легкой завистью. Морган не считал, что в нем есть что-то, чему стоит завидовать. Его рост, почти шесть с половиной футов (без малого два метра), заставлял его сутулиться в тесных помещениях и пригибаться там, где другим это не требовалось. Он весил чуть больше двухсот фунтов, но это был не грузный вес — каждый мускул под кожей был выкован суровой жизнью, тяжким трудом и постоянной тренировкой. Это был вес чистой, сухой силы, без излишеств, но и без изъянов. Именно эти данные делали его профессию почти абсурдной. Снайпер. Искусство невидимости, терпения и растворения в ландшафте. Классические мастера этого ремесла были иными существами — низкорослыми, жилистыми, компактными, словно сжатые пружины. Они могли часами лежать в нише размером с тарелку, сливаясь с землей, становясь частью камня или корня. Их силуэт не резал линию горизонта, их было сложно различить даже в бинокль. Маленькая мишень — сложная цель. Мужчина же был высок, широк в плечах. В укрытии он занимал втрое больше места, его снаряжение требовало более тщательной маскировки. Казалось, сама логика военной науки протестовала против его выбора. Это была аномалия, статистическая погрешность, которую любая разумная система должна была бы отсеять. Но здесь всякая логика заканчивалась. Потому что когда Артур занимал позицию, когда его длинные, намертво зафиксированные пальцы ложились на спусковой крючок его винтовки, он переставал быть человеком. Он становился частью самой местности — невидимой, бездушной и смертоносной. Его высокий рост оборачивался преимуществом: более широкий обзор, возможность вести огонь из позиций, недоступных другим. Его кажущаяся неуклюжесть исчезала, движения становились плавными, выверенными до миллиметра, экономными, как дыхание спящего. Его нечеловеческое терпение и ледяная ясность ума превращали его физическую "неправильность" в элемент устрашающей эффективности. И потому, вопреки всем канонам и учебникам, Артур Морган был не ошибкой, а идеальной, страшной машиной войны. Аномалия, которая переписывала правила под себя. Его тело, в двадцать шесть, уже было лишено юношеской угловатости, сформировавшись в монолитную, тяжеловесную форму. Это была не накачанная красота какого-то спортсмена, а функциональная масса тихоходного бульдозера, способного часами нести броню тишины и стали. Волосы, коротко стриженные под машинку, чтобы ничего не цеплялось, не мешало слиянию щеки с прикладом винтовки. Легкая, вечно двухдневная щетина оттеняла твердый овал челюсти. Не брутальность, скорее, ненужные телодвижения. Его устраивало. Но вот глаза. Часто он слышал упрек в свой адрес, что его глаза цвета штормового моря – зелено-голубые, с виду красивые. Но в них редко проглядывалась заинтересованность или любопытство. В основном, это был взгляд человека, привыкшего смотреть на мир через линзу с сеткой. Взгляд, научившийся дробить реальность на дистанции, углы, поправки на ветер. В обычной жизни он его немного гасил, делал расфокусированным, чтобы не пугать людей этой хищной, измеряющей точностью. Но когда он был один, взгляд становился холодным и ясным, как горное озеро, отражающее только небо и цель. В полной экипировке, он выглядел еще более массивным и устрашающим. Одетый в разгрузку с магазинами, пластинами, приборами, Морган менялся на глазах. Из крупного, несколько отрешенного мужчины он превращался в архитектора дистанции. Ткань и нейлон натягивались на его плечи, как кожа. Каждый карабин, каждый подсумок лежал в строго отведенном месте, продолжая линии его тела. Он становился машиной, рожденной из тактической стеганки, полимеров и холодной стали. Движения в этом облачении были экономичны, лишены суеты, полны тихой, неоспоримой силы. Он не громил пространство — он его подавлял, занимал, как скала занимает свое место в ландшафте, не спрашивая разрешения. И за всем этим фасадом, скрывался крайне рассудительный, взвешенный, грубый, прагматичный и крайне циничный человек. И сейчас, в наступившей ночи, сидя на неудобном сидении машины, он проводил взглядом одного из своих сопровождающих, который выйдя из внедорожника и хлопнув грузно дверью, разговаривал у шлагбаума, выуживая из нагрудного кармана едва мелькнувшие неестественной белизной в свете фар бумаги. Пропуск. Запрос пришел необычным путем, словно тень, проскользнувшая в обход ярко освещенных коридоров бюрократии. Он миновал все привычные инстанции и цепочки начальства, поступив напрямую от самого высокого командования. Это само по себе было тревожным знаком. В собственное личное дело Артуру Моргану удалось заглянуть лишь однажды, мельком, и то, что он увидел, было обманчиво пустым. Сухой, почти нищий перечень: сирота, школа-интернат, срочная служба, пара «закрытых командировок». Промежутки, дыры в биографии. Если бы всю его жизнь, прожитую с такой, казалось бы, нечеловеческой интенсивностью, документировали с той же дотошностью, что и жизни других военнослужащих, досье раздулось бы до объемов библейского фолианта. Но на практике папка была до обидного тонкой — пара листов, содержащих унылую, ничего не значащую информацию, намеренно выхолощенную до состояния серой воды. Однако сам факт, что запросили именно его, и именно на этот специфический, затерянный в богом забытом месте объект, заставлял нутром чуять нечто грандиозное и опасное. Это было похоже на тихий зов бури.

***

Его бывший командир, подполковник Джеймс Гаррисон, грузный мужчина чуть за пятьдесят, чье лицо, будто изрытое мелкой картечью, хранило следы перенесенной в детстве оспы, был откровенно раздражен, получив запрос о немедленном переводе Моргана. В его кабинете, пропахшем табаком и старыми бумагами, витало знакомое чувство беспомощности. — Майора Моргана ко мне, — его грубый, похожий на обрубок палец с силой отжал кнопку на коммутаторе. Подполковник откинулся на скрипучую спинку кожаного кресла, и его массивная фигура выражала глухое раздражение. Вся эта ситуация действовала ему на нервы. Опять эта волокита, опять тонны бумаг для оформления, опять бесконечные, уклончивые вопросы из высших кабинетов, на которые он не мог дать ответа. Цикл повторялся с пугающей регулярностью: появляется Морган, делает свою «работу», и тут же, как по шаблону, приходят одни и те же директивы. Всю деятельность Артура — засекретить. Все доклады о его операциях — под гриф «Особо секретно». И снова придется слушать ворчание майора Киллиана, который останется без своего самого эффективного, хоть и самого непостоянного напарника. Дверь кабинета открылась без стука, тихо, будто ее отодвинул ветер. На пороге возникла знакомая, громоздкая, высокая фигура. Артур Морган стоял, сохраняя нейтральную выжидательную позу, но в его спокойных глазах читалась готовность ко всему. — Звали, подполковник? — Да! Да, Морган. Зайди. Садись, — Гаррисон махнул рукой в сторону стула. Он замялся, чувствуя непривычную неловкость. Устало провел жилистой, покрытой веснушками рукой по лицу, слегка поскреб пальцами короткую, щетинистую бороду, собираясь с мыслями. — Видишь ли, какое дело… Тебя переводят. Опять. — Не привыкать, — голос Моргана был ровным, без тени удивления или досады. В нем звучала лишь привычная, отточенная годами смиренно-ироничная покорность судьбе. — Скажи честно, ты хоть раз задерживался на одном месте больше, чем на полгода? — Эти полгода здесь, сэр, и есть мой личный рекорд. Самый долгий срок за всю службу. Подполковник глубоко вздохнул, и его тяжелый вздох наполнил тишину кабинета. На его грубоватом, испещренном шрамами лице отразилось сложное чувство — замешательство человека, который вынужден быть винтиком в непонятной машине, смешанное с легким, почти отеческим сожалением к этому странному солдату. — Знаешь, на что ты похож, Морган? На бродячего пса. Причем самого бойцового. Тебя перебрасывают с места на место так часто и так поспешно, словно… словно боятся держать у себя слишком долго. Как-будто ты не человек, а какая-то нестабильная, готовая сдетонировать в любой момент атомная бомба. Уголок рта Артура дрогнул в слабой, почти незаметной усмешке. Он тихо хмыкнул и проронил с завидным спокойствием, в котором таилась бездна усталости и самосознания: — Сэр, я и есть бомба. Меня только на это и нацеливали. Так что они обращаются со мной в полном соответствии с моей сущностью. Меня все устраивает. В этих последних словах прозвучала не бравада, а горькая, окончательная правда, которую он давно принял как данность.

***

Воспоминания оборвались так же быстро, как и нахлынули. Сопровождающий наконец закончил с бумажной волокитой, сел в машину, и внедорожник, ревя мотором, сдвинулся с места, под едва слышный механический звук поднимающегося шлагбаума, впуская их на территорию базы. «Алькатрас» не была похожа на парадные картинки с плацов и вылизанных казарм. Это был рабочий инструмент — низкие, приземистые здания из серого бетона, утыканные антеннами, укрытые маскировочными сетями. В воздухе витал запах хвои, машинного масла и легкой озонной свежести, будто после грозы. Повсюду царила атмосфера сдержанной, деловой эффективности. Дверь открылась, и Артура провели внутрь. Здание командования дышало суровым, утилитарным порядком: стены из голого бетона, приглушенный гул голосов из-за дверей, запах металла, машинного масла и старой бумаги. Его привели в кабинет, и первое, что он ощутил — контраст между полумраком коридора и резким, ясным светом внутри. Помещение было аскетичным. В его центре, под тяжелым абажуром грубой лампы, висевшей на длинном проводе, стоял массивный стальной стол. Лампы в военных частях были такими — они не создавали уюта, а лишь выжигали тьму, обнажая реальность без прикрас. Из-под абажура лился холодный, безжалостно-яркий, безликий пучок света. Он не смягчал черты, а, казалось, вытравливал их, отбрасывая резкие, угловатые тени. И в этом жестком световом пятне, как на сцене, сидела женщина. Она не подняла головы сразу, изучая что-то на планшете. Артур внимательно окинул ее взглядом. Она была чуть старше него — лет тридцать, может, тридцать пять. Но все изменилось в долю секунды, когда она, наконец, отложила устройство в сторону и подняла глаза. Реакция Артура была мгновенной и физиологической, глубже сознания: ноздри чуть дрогнули, вбирая воздух, а грудная клетка непроизвольно расширилась. Не от красоты, а от глубины этого взгляда. В ее карих глазах стоял не возраст, а опыт. Целый мир утрат, принятых решений и непрожитой жизни. Это был возраст души, которому позавидовал бы любой седовласый старик, ищущий мудрости. Артур мысленно откорректировал первоначальную оценку: нет, дал бы ей все те же тридцать пять, но это были тридцать пять лет, спрессованные в десятилетия. Она сидела с безупречно строгой выправкой, спина — струна, плечи развернуты. Даже в сидячем положении было видно, что она достаточно высокая и крепко сбитая. Лицо — круглое, с мягким, но четким овалом, на котором легкими холмиками выступали скулы. По светлой, почти фарфоровой коже, местами обветренной, были рассыпаны редкие веснушки — золотистые крапинки, как будто кто-то бережно тронул ее лицо кистью. Они казались удивительно хрупким, почти домашним контрастом на фоне ее общей суровости. Волосы цвета выгоревшей на солнцепеке пшеницы, ни темные, ни светлые, а будто вобравшие в себя весь жар и сухость, были без единой выбившейся прядки туго заплетены в толстую косу. Коса, словно тяжелый золотистый канат, была перекинута через плечо и лежала на груди — не украшение, а скорее часть униформы, практичный и дисциплинирующий элемент. Ее взгляд был физически ощутимым — тяжелым, изучающим, медленным. Он не скользнул по нему, а впился, словно пытаясь снять верхний слой кожи и прочитать то, что скрывалось под ней. Она не произнесла ни слова, и эта тишина под ее взглядом стала густой, напряженной. В ней был не просто осмотр, а оценка — холодная и безжалостная, как взвешивание инструмента на пригодность. А сам инструмент, стоявший перед ней — человек по имени Морган — казался ей до неприличия странным. Не просто крупным, а огромным, грузным, с плечами, которые, казалось, не проходили в стандартные дверные проемы. В ее сознании мелькнула мысль, отстраненная и почти ироничная: Удивительно. Такой громила, целая ходячая крепость — и подался в снайперы. Это противоречило логике. Ее пальцы, Артур отметил, были не длинными и изящными, а крепкими, с коротко остриженными ногтями. — Морган, — произнесла она. Голос был неожиданным: низким, с заметной, простуженной или надорванной хрипотцой. В нем не было ни капли сладости или приглашения к диалогу. Он был плоским, инструментальным, как скрип застегивающегося кожаного ремня. Без лишних эмоций. Четко, по делу. — Я Сэди Адлер. Командую штурмовой группой. Вы перекинуты в мое подразделение, под мою ответственность. Она представлялась не для установления контакта, а для фиксации факта и расстановки позиций. «Под мою ответственность» — эта фраза повисла в воздухе не как гарантия, а как тяжелая гиря обязательств, которую ей теперь придется нести, и в ее тоне явственно читалось, что новый груз ей не в радость. Её взгляд, быстрый и оценивающий, скользнул по нему с головы до ног, и в нем не было ничего, кроме холодного анализа. Казалось, она не видела перед собой человека, а сверяла живой образ с некой внутренней спецификацией — и находила несоответствия. — Признаться, я ожидала немного другого, — сказала она, и её губы, тонкие и жестко очерченные, слегка дрогнули в одной точке, скривившись в едва уловимую гримасу. Это было не улыбкой, а скорее непроизвольной реакцией отторжения, словно перед ней стояло нечто, источающее невидимый, но отчетливый миазм. Ей чудился запах сырого подвала, где пахнет плесенью и забвением, пронзительный холод склепа и тяжелая, сладковатая вонь тления. Её ожидания, какими бы они ни были, явно разлагались на глазах, оставляя после себя этот кислый осадок разочарования. Запах смерти. — Сожалею, что не соответствую Вашим представлениям. Но запрос сделали Вы. Его ответ был спокоен, почти вежлив, но в нем сквозила стальная нить. Он не оправдывался, не пытался понравиться. Он просто констатировал факт, мягко возвращая ей же её собственное решение, как неотразимый аргумент. Это была игра в пинг-понг, где его тихий голос был точным ударом ракетки. — Верно, — она резко кивнула, одним движением подбородка, будто отсекая все сомнения. Этот кивок был не признаком согласия с ним, а актом принятия суровой реальности, которую теперь придется принять как свершившийся факт, — Но это не то, что действительно меня тревожит. Она откинулась на спинку жёсткого кресла, и скрестила пальцы в замок, уставившись на Моргана сощуренным взглядом карих глаз. — Ваше досье, — продолжила она, и её низкий голос теперь напоминал скрежет наждачной бумаги, — это унылое чтиво. Даже отчёт о растратах на канцелярские кнопки содержит больше драмы и интересных поворотов. Сплошные пробелы. Белые, немые пятна в биографии. Куда ни ткни — везде пустота, заретушированные строки, вопросы без ответов. Она замолчала, дав этим словам повиснуть в воздухе. В её глазах вспыхнула холодная, ясная искра — не гнева, а скорее глубокого, профессионального раздражения. — Я буквально обстучала все кабинеты вышестоящих инстанций, — произнесла она с подчёркнутой чёткостью, будто выкладывая на стол обвинительные доказательства. — В попытке выторговать себе специалиста. Действительно профессионала. А получила… кота в мешке. Её взгляд снова, уже в последний раз, оценивающе пробежал по Моргану, задерживаясь на деталях, которые, видимо, не совпадали с её ожиданиями. — Мало того, что вы по виду совершенно не соответствуете своей профессии, — резюмировала Сэди Адлер, и в её голосе впервые прозвучала открытая, неприкрытая досада, — так я не могу даже оценить ваши навыки. Вы — сплошная тень. А в моём деле тени имеют неприятную привычку исчезать именно тогда, когда в них больше всего нуждаешься. Артур едва заметно кивнул. Не ей — скорее самому себе, как бы ставя точку в каком-то внутреннем расчёте. Мегера, — пронеслось у него в голове, ясно и холодно, будто отчеканенная на металле надпись. Сущая мегера. С душой, вытравленной досуха, и сердцем, спрятанным за сейфовыми засовами прагматизма. Сомнений не оставалось. Он узнавал этот тип. Женщины, для которых весь мир — шахматная доска, а люди — всего лишь фигуры с определённым весом и ходом. Фигуры, которые либо полезны, либо подлежат немедленному удалению с доски. Такой тип личности он не просто не уважал — он не переносил его физически. От нее веяло холодом пустых коридоров власти, скрипом перьев, подписывающих приговоры, и запахом духов, которые не могут заглушить тонкий, едкий аромат бездушности и власти. Артур слегка расправил плечи, и это движение было таким же тихим и постепенным, как раскрывающийся ночью цветок. Кости и мышцы, скованные долгой неподвижностью, мягко хрустнули, будто сбрасывая невидимый панцирь напряжения. Сам разговор — этот напыщенный монолог, произносимый с таким недовольством и открытой разочарованностью в собственных иллюзиях — утомлял его до мозга костей. Он был похож на назойливый гул мотора за окном: бессмысленный и бесконечный. Её возмущение, вся эта буря в хрустальном бокале, не стоило и гроша его внимания. Он давно перестал измерять себя чужими мерками и оценочными листами. Цену себе он знал, где-то в самом нутре, в месте, куда не доносились такие голоса. — Я сюда не напрашивался, — произнес он, и его голос, низкий, хриплый и немного плоский, раскатился по пространству кабинета. В нём не было ни вызова, ни подобострастия, — Я не силен в бюрократии, и мне нет никакого дела до моего досье. Он сделал небольшую паузу, его взгляд скользнул по стопке папок на краю, и губы чуть дрогнули, скривившись в подобие усмешки, без единой капли веселья. — Размером оно в бумажку, — продолжил он, — или толщиной с печатную версию Википедии — для меня не имеет ровно никакого значения. Вы можете написать там что угодно. Сказку, или докладную о покорении Марса. Мне без разницы. Он медленно перевел взгляд обратно на неё. В его глазах не было ни тени просьбы, ни намека на желание оправдаться. — Не довольны? — Он слегка склонил голову, словно предлагая ей самый логичный и простой выход. — Делайте повторный запрос. Кажется, мистер Кларксон… — он произнес это имя с легким, едва уловимым привкусом чего-то знакомого и неприятного, как запах старого табака, — …весьма подойдет вашей требовательной натуре. Блестящий послужной список, рекомендации, вечно позерство о достижениях, цифры, отчеты. Даже, если припомнить, его подвиги освещали по телевидению. Он из разряда «Скала», о которых вы, скорее всего подумали. Только, если мне не изменяет память, скалы — вещь неподвижная. И довольно предсказуемая. С этими словами в воздухе повисла не просьба, а спокойное, почти безразличное предложение. Он не угрожал уходом. Он просто указывал на дверь, через которую можно вывести другую, более подходящую фигуру. — Следите за своим языком, Морган, — произнесла она, и в интонации не осталось ничего, кроме холодной стали. — Вы не на рынке, чтобы разбрасываться дешевыми аналогиями. Субординация… — она медленно выдохнула, и в этом выдохе слышалось презрительное изумление, — для вас понятие эфемерное? Она откинулась в кресле, и её взгляд, тяжелый и оценивающий, будто взвешивал его на невидимых весах и находил слишком легким. — К черту все эти тонкости, — отрезала она, махнув рукой с таким видом, будто смахивала со стола несуществующую пылинку. — Я уже не намерена бегать по кругу и выяснять, что же, черт побери, с вами не так. Вы либо инструмент, который работает, либо брак, который утилизируют. Третьего не дано. Её движение было резким и решительным. Она протянула руку к серому, простому аппарату, стоявшему рядом. Тяжелая трубка легла ей в ладонь с глухим, властным щелчком. Палец уверенно нажал на единственную кнопку на боковой панели. Звук вызова был негромким, но отчётливым — сухим, механическим щелканьем, разорвавшим тишину кабинета. — Миллер, — её голос в трубке звучал иначе — отточено-деловым, лишенным тех эмоциональных обертонов, что были секунду назад. Это был голос человека, отдающего приказ. — Корректировщик прибыл? Она слушала ответ, не сводя глаз с Артура. Её лицо было каменной маской, но в уголках губ застыла тонкая, напряженная складка — ожидание. Весь её вид говорил, что игра в вежливость окончена. Получив короткий, утвердительный ответ в трубку, что-то в осанке Сэди Адлер едва заметно изменилось. Напряжение в плечах, невидимое глазу, но ощутимое, как натянутая тетива, чуть ослабло. Она слегка нервно швырнула трубку обратно на аппарат, закончив диалог. Лёгкая тень размышления скользнула по её лицу, сгладив острые углы досады. — Я так же запросила вам в напарники корректировщика, — произнесла она, уже более спокойно. Её взгляд снова упал на Артура, но теперь это был взгляд не на человека, а на элемент схемы, который требовалось доукомплектовать. — Он будет вашими глазами. Вашим внешним зрением. Там, где ваше… присутствие может оказаться слишком прямым или заметным. Так же, думаю, что возможно, ещё надо будет закрепить вас за штурмовой группой. Для прикрытия тыла. Обеспечить вам… оперативный простор, пока вы заняты своей специфической работой. Она сделала небольшую паузу, давая ему понять вес своего решения. Это была не просьба и не уступка. Это была перепланировка тактики с учётом нового, нестандартного актива. — Но это уже после, — закончила она, махнув рукой, как бы отсекая дальнейшие вопросы на эту тему. Словно всё было решено, подписано и поставлено на поток. — Сначала — корректировщик. Вы с ним ознакомитесь, выработаете базовое взаимодействие. А там посмотрим. Штурмовики… они как бульдозеры. Эффективно, но шумно. Их время наступит, когда потребуется ломать двери, а не подбирать ключи. Что еще хуже, его досье — такой же убогий мрак, как и ваше. Ну, да черт с ним. И тут её внимание резко сместилось. Оно оторвалось от неподвижной, безликой фигуры Артура и устремилось к противоположной стороне кабинета. К едва приоткрывшейся щели в массивной двери. В небольшой проём, словно нерешительный актёр на сцене, просунулась голова Миллера. Тощего, бледного связиста с большими очками, которые съезжали на кончик носа. Его глаза, увеличенные стёклами, беспокойно забегали по комнате, выискивая хозяйку кабинета, стараясь не задерживаться на её госте. Сэди Адлер не произнесла ни слова. Она лишь медленно подняла бровь, и этого одного движения, полного немого, нетерпеливого вопроса, было достаточно. Весь её вид говорил: «Ну? Где он?». — Прибыл. Его впустить? — его голос слегка подрагивал, от чего на вопросе слегка сорвался на фальцет. — Да. Миллер резко исчез, и через несколько минут, показавшихся для находящихся в кабинете людей бесконечностью, дверь наконец полноценно распахнулась, и в помещение вошел парень лет двадцати пяти. Ростом чуть выше среднего. Он был поджар и строен, как клинок, но в этой стройности не было сухости — лишь упругая, живая собранность. Его фигура в легкой военной форме дышала скрытой силой и лёгкостью. А потом взгляд поднялся к лицу, и Сэди Адлер, женщина, видавшая виды и натренированная видеть в людях только функционал, на миг отключила аналитику. Он был удивительно красив. Красив какой-то дикой, совершенно страной привлекательностью. Правильные, почти классические черты лица. Из-под небрежно сдвинутой пряди выбивались волосы благородного медного оттенка, слегка вьющиеся, отросшие ровно настолько, чтобы в них мог запутаться взгляд. Объемные, чётко очерченные губы обещали то ли улыбку, то ли дерзкую шутку. Широкие скулы, лёгкая, едва заметная россыпь веснушек по переносице и скулам. Плотная щетина цвета тёмной меди, аккуратная и ухоженная, подчёркивала резкую линию челюсти. Под нижней губой красовалась темно коричневая родинка. Но главным были глаза. Цвета голубого льда. Они не были холодными — в них горел живой, острый, ненасытный огонь любопытства и хитрости. Да, в их глубине плавала хитрая, умная искорка. Эти ледяные озёра были обрамлены густыми ресницами того же медного оттенка, что и волосы, отчего взгляд казался ещё более пронзительным и двусмысленным. Он вошёл не с пустыми руками. Через плечо, с привычной небрежностью, была перекинута длинная, узкая туба из потертого темного пластика — футляр для чего-то серьезного. Он поставил ее на пол у ноги с мягким, но весомым стуком, который прозвучал в тишине кабинета как точка, поставленная в его представлении. Это был его личный арсенал. Взгляд его ледяных глаз, проскользнув мимо Сэди Адлер с почтительным, но не подобострастным кивком, переметнулся на Артура. — Рафаэль Доусон, — представился он. Голос был ровным, спокойным, бархатистым, с легкой толикой заинтересованности, — Буду твоими глазами, приятель, — с этими словами он слегка ухмыльнулся. Слово «приятель» прозвучало в его устах не как панибратство, а скорее, как условный термин, код для будущего взаимодействия. Обещание, что он будет смотреть за его спиной. И предупреждение, что он же будет видеть все, что делает сам Артур. Морган слегка наклонил голову. Для него кинутое Доусоном небрежное слово не значило ровным счетом ничего. Перед собой он видел человека, фасад которого говорил, что это откровенный шут. Но нутро подсказывало — это всего лишь качественная маскировка, одетая поверх того, что скрывалось внутри. — Артур Морган. Сэди сложила ладони на столе. — Ладно, закончим на этом. Не вижу смысла в дальнейших разбирательствах, — она перевела взгляд с Артура на Рафаэля и обратно. — Мне важен результат. Мне глубоко безразлично, откуда вы появились, и как глубока нора ваших дел и послужного списка. Здесь от вас будут ждать, чтобы вы сделали то, что умеете лучше других. Понятно? Оба молча кивнули. Артур поймал на себе взгляд Доусона. В той ухмылке читалось не только показное веселье. Они были из одного теста — люди без прошлого, призванные вершить будущее. — Ваши койки в конце коридора, третий барак, — Сэди снова взяла планшет. — Всю необходимую стартовую информацию и карту базы получите у сержанта на выходе. Завтра в пять тридцать построение. На полигоне. Без опозданий. Это был приказ, а не просьба. Выйдя из кабинета, они молча прошли к указанному бараку. Комната была спартанской: две кровати, два шкафчика, стол и пара стульев. Ничего лишнего. Рафаэль первым нарушил тишину, швырнув тубу на свою койку. — Ну что, Морган, — сказал он, расстегивая замок и доставая сложный дальномер. — Говорят, у тебя досье дырявое. Пока ехал, двое сопровождающих никак смолкнуть не могли. Правда? Артур медленно повернулся к нему. — Говорят много чего, — глухо ответил он. — А у тебя язык слишком длинный для корректировщика. Твое досье тоже не отличается особенными подробностями. За собой смотри. Доусон рассмеялся, раскатисто и заразительно. — Я свои слова на ветер не бросаю. Только цифры и поправки на ветер. — Он посмотрел на Артура уже без ухмылки, — То, что нас выдернули с разных баз, находящихся достаточно далеко друг от друга, наталкивает на определенные мысли. — С чего взял, что расстояние от баз имеет какое-то значение? И откуда информация? — Ты что же, решил, что я просто так возьму и вскрою все карты, что есть на руках? — Рафаэль, неспешно рассевшийся на одном из двух стульев, откинулся назад, упёрся ладонями в край стола. Широкая улыбка расползлась по его лицу, обнажив ровные зубы, но в ней не было ни капли душевного тепла. Это была улыбка-маска, за которой прятался холодный расчёт. Его глаза — бездонные, ледяные, так и остались нетронутыми весельем, неподвижными и блестящими, — Может, мне ещё сказать, что я ел на завтрак? Какого цвета у меня бельё? Или еще какую личную информацию выдать? Он помолчал, давая тишине повиснуть между ними — тяжёлой, наполненной невысказанным. — Информация, Морган, — продолжил он уже без улыбки, понизив голос до доверительного, почти конспиративного шёпота, который, однако, резал воздух чёткостью каждого слова, — это паёк. Её выдают дозированно. А лишние крошки с барского стола… они либо отравлены, либо ведут к ловушке. Расстояние между базами — это не просто километры на карте. Это гарантия отсутствия общих знакомых, перекрёстных связей, старой фронтовой дружбы. Нас не просто собрали. Нас сделали чистыми листами. Или скорее… — он сделал паузу, его взгляд скользнул по стенам, будто ища невидимые микрофоны, — двумя параллельными линиями, которые свели в одной точке с единственной целью. И я очень хочу понять, какая это цель. — Мне нет никакого дела, до тех моментов, что ты озвучил выше. Так или иначе, все равно придется выстраивать хоть какие-то общие точки соприкосновения. Он подошёл к окну, став спиной к Рафаэлю и его холодному расчёту. За стеклом, под низким свинцовым небом, во мраке ночи и редких фонарей, бросающих одинокие пучки света лежала база — лабиринт из мрачных зданий и колючей проволоки. Его временная дислокация. Его новая клетка с видом на пустырь и артиллерийские склады. Он не знал, какие именно тучи сгущались над этим проклятым местом, но инстинкт, отточенный годами в полевых условиях, шептал ему о грозе. Его и Доусона прислали сюда не солдатами. Не офицерами. Их прислали как инструмент. Как отточенное, безжалостное лезвие, с единственной функцией — резать. И у лезвия, как хорошо знал Артур, не бывает прошлого. Бывает только острота да рукоять, которая рано или поздно отправит его в ножны… или на слом.