Звёзды в щели потолка.

      — Жан, блять, стой, подожди-       голова Ната с гулким звоном пошатнувшейся под ним мебели упала и ударилась о зеркало. он жалобно заскулил и заёрзал, одной рукой цепляясь за край трюмо (впрочем, устоять ему помогал только Жан), а вторая ушла куда-то ниже, к плотно сжатым бёдрам.       внимательно оглядывая Натаниэля с головы до ног (а тот, боже, плавился), задержал взгляд на паховой области – там, где твёрдая плоть под трениками была напряжена настолько, что это выглядело почти болезненно. осознание накатило на него неторопливо, но с таким шумом, что он едва не выронил Ната. медленно отпустив кожаный ремешок, Жан сощурился, вглядываясь в разочарованное выражение на лице Веснински и асболютно плоские глаза.       — Не смей, блять, говорить, что тебе это понравилось, — процедил Жан, разматывая ремешок и стягивая его с чужой шеи.       — А мне ещё и озвучить это надо? — прохрипел Натаниэль. в целом, по его состоянию всё и без того было очевидно. — Да ладно тебе!       — Я тебе член оторву, если ты кончишь сейчас, — угроза прозвучала достаточно убедительно для того, чтобы Нат прикусил язык. впрочем, его бёдра всё ещё мелко вздрагивали и тёрлись друг о друга. — Не ёрзай.       — Не могу, — буркнул Веснински.       нахмурившись, Жан принялся оценивать ущерб, нанесённый шее этого рыжего придурка. красные следы уже проступали на коже, и, примерно прикинув, с какой силой он тянул, Жан сделал вывод, что синяки будут точно. ну, не страшно. его несколько раздражал тот факт, что физиология Натаниэля превратила своеобразный символический акт в нечто животное и пошлое, но на самом деле он ожидал чего-то похожего. просто потому, что ожидать от него чего-то другого — это глупая затея.       — Можно я хотя бы в ванную отойду? — зажатый между телом Жана и трюмо (вообще-то Жан не давил, но Нат просто хотел разрешения), он не понимал, куда ему деться.       неторопливо пройдясь взглядом по Натаниэлю снова и оценивая все "за" и "против", он ядовито выплюнул:       — Нет, — и внутри всё расцвело от того, какой звук издал Натаниэль. боже, это точно ебучее влияние Рико, от которого они даже при желании не могли сбежать.       Жан же прижал большой палец к его, Натаниэля, кадыку и, подойдя почти вплотную (в этот раз действительно зажав его), наклонился к самому его уху:       — Я потерплю тебя только одну минуту, — "потерплю", потому что ему лично это никакого кайфа не доставляло, но отказать щенячьим глазками Веснински ему удавалось редко. — шестьдесят секунд. Потом я прекращаю.       Моро ощутил, как кадык под его пальцем дёрнулся. отлично, правила он понял. руки Ната снова завозились ниже. дрожащими пальцами он пытался справиться с маленьким узелком на трениках, и Жан не стал засчитывать это как трату времени, пока тот с радостным выдохом не оттянул резинку. как оказалось, шестьдесят секунд было очень даже много. хватило двадцати трёх, после которых Веснински снова чуть не свалился.       и, знаете, он выглядел весьма неплохо: начиная всклокоченными волосами и сиявшими пошлым блеском глазами, заканчивая судорогами в бёдрах и раскрасневшимися щеками, что выглядели почти невинно. Жана, однако, сейчас волновал только этот новоиспечённый и, к слову, странноватый фетиш. нет, Жан, конечно, знал об особенности Ната, чьё тело за годы жизни с Морияма научилось конвертировать боль в удовольствие, но каждый раз напарываясь на это, француз продолжал теряться.       — Ты конченый, — непроизвольно сорвалось с его губ. Натаниэль только пожал плечами.       — Просто напоминаю: Рико дрочил на твои шрамы. Я ещё неплох.       — На свежие порезы, — поправил Жан, забавляясь тем, как лицо Натаниэля искажается чистым отвращением – единственное искреннее и чёткое чувство, на которое тот был способен, когда разговор заходил о Рико.       прийдя в себя, Натаниэль кое-как выпрямился и встал самостоятельно. он дышал тяжело, но, проводя по красноте на шее, испытывал какое-то невероятно тёплое чувство. ему нравилось то, что там ещё осталось тепло пальцев Жана.       «жалкий», – единственное, что врезалось в голову Жана, но, чёрт. он обожал (в какой-то мере – это самое правильное слово, которое можно подобрать) этого "жалкого" парня.       отдышавшись, Натаниэль оглядел себя и неловко поджал губы. не то чтобы Жан не видел его голым и хорошо оттраханным (особенно учитывая, что обычно это Моро был виновником такого его вида), но конкретно в такие моменты всё ещё было очень неловко. сжав и разжав бёдра, просто чтобы ощутить, он рассматривал пятна, оставшиеся на его штанах, и испытал какое-то дикое желание стянуть с себя все эти испачканные вещи.       подметив нарастающий невроз, Жан закатил глаза. господи, этот человек совсем не меняется.       — Снимай, — скомандовал он, лишая Натаниэля выбора и при этом давая ему именно ту свободу, что ему была нужна. свободу от того, чтобы самому решать, что и как делать. просто слушаться.       он стянул штаны с бёдер, а боксеры натянул обратно и поправил футболку, которая задралась слишком высоко. Жан стянул с себя футболку, та тоже испачкалась, и кинул её Натаниэлю, который, не успев ничего понять, поймал кусок ткани и, чисто рефлекторно, прижал к лицу, вдохнув.       пахло потом, его спермой, сексом и Жаном. самое главное — Жаном.       — На, будет как трофей. В честь памяти о том дне, когда мы узнали о твоём новом фетише. Можешь дату на бирке поставить, — съязвил Жан. задумался. провёл рукой по лицу, выглядя обречённо. — Если ты серьёзно это сделаешь, я откручу твою тупую, пустую и рыжую бошку.       — Обещаешь?       — Нет.              Жан не против убить его к чёртовой матери, но, вот досада, калечить игроков и распоряжаться товаром семьи Морияма ему нельзя. даже если он сам товар. поэтому, вместо разговоров, он просто взял Натаниэля за руку и повёл за собой.       когда они пришли в комнату, он устало увалился на кровать, потянув Натаниэля за собой. не отличавшийся брезгливостью, Жан не побоялся и липких пятен на пальцах Ната, который инстинктивно зацепился за его бок.       — Мы будем об этом говорить?       — Сейчас – нет, — зевнув, Жан распластался по кровати, прекрасно зная, что Натаниэля он за собой притащил чисто символически, тот всё равно не уснёт, тем более после таких активностей.       болтая коленкой, Нат и вправду не спал, неспособный отпустить то ощущение тупого счастья, что его накрыло, и дело было вовсе не в оргазме. он продолжал поражаться тому, какую холодную голову продолжал сохранять Жан при любых условиях и любых состояниях Натаниэля. серьёзно, он был просто стальным.       и, в какой-то мере, это было даже удобно. Натаниэлю не приходилось волноваться о том, закончил он или нет, просто потому что он знал, что с этим Жан всегда разберётся сам. он даже при особом желании Веснински не факт, что подпустил бы его к себе. это было понимаемо, но то, как иногда скакало настроение Моро, конечно, было сложно.       неторопливо соскользнув с кровати, Натаниэль прошёл в ванную и остановился перед зеркалом. глупый. таким словом его всегда описывал Жан. глупый, рыжий и яркий. огонёчек. ткнув пальцами в свои веснушки, Нат хмыкнул. да, наверное, он и вправду такой.       пальцы неторопливо пошли ниже, к шее, там, где синяк уже проступил, и Натаниэль не смог сдержать улыбку, которая дрогнула на его лице. он с проблеском в глазах смотрел на синее пятно, ползущее по шее, испытывая чистейший восторг. ему нравилось иметь на себе следы от тех людей (в его случае – одного единственного) людей, которые были ему дороги. единственное, что в последнее время его грело – это шрам от зубов на плече, но и тому уже год. понятное дело, что Жан не поддерживал подобную "форму любви", но он не отказывал Натаниэлю, а порой сам делал что-то такое, что могло понравиться только Нату.       судорожно вдохнув, Веснински прикрыл глаза и впился ногтями в кожу на шее. он пытался повторить те же ощущения, но его руки по сравнению с Жановыми так или иначе были слишком мелкими, чуть нежнее на подушечках, они были не такими.       ощутив, как к спине привалилось что-то тяжёлое и дышащее, Нат безошибочно узнал в этом Жана и тихо выдохнул. вес Моро был ему знаком, он умел хорошо его выдерживать и, даже больше, это успокаивало.       — Не спишь, — то был не вопрос, а прохладная констатация факта.       — Не сплю, — согласно кивнул Нат и снова прижал подушечку большого пальца к синяку. — болит.       то, что произошло дальше, не было ожидаемым – то есть, Натаниэль этого совсем не ожидал, той простоты. Жан всего лишь прижался губами к его шее, сзади, к чувствительному месту под затылком, там, где кожа болела чуть сильнее. извечно отзывчивый, Нат почувствовал, как его член слабо дёрнулся, но это ощущение было настолько жалким по сравнению с тем, какая волна нежности его окатила, что он был не способен обратить внимание на это недоразумение. непроизвольное движение привело к тому, что он всем телом прижался к Жану, и тот, кажется, был не против. его руки плотно легли Натаниэлю на живот в подобии объятия, и он пробурчал что-то по-французски. что-то, из чего Веснински смог разобрать только желание спать, поэтому мягко пихнул Жана плечом, чтобы направить его.       это сработало, и Моро, сонный, определённо не проснувшийся, вышел из ванной, а по скрипу пружин матраса (боже, сколько он ещё проживёт?), Нат понял, что тот улёгся. выйдя за ним, Веснински потёр пальцами тройку на щеке и, вдохнув поглубже, подошёл к кровати Жана.       его не то чтобы ждали, но спустя пару тычков в голый бок француз завозился и, увидев над собой Натаниэля, подвинулся. улыбнувшись ему, последний радостно заполз на кровать и был доволен своим положением, потому что Жан почти сразу обнял его, вцепившись так, что дышать было сложно. нужен.       закрыв глаза, Нат немного поёрзал (попытался, по крайней мере) и устроился достаточно удобно. уснуть он всё ещё не мог, просто потому что не хотел, но вот такое положение, такое, в котором он ощущал тот факт, что Жан правда нуждается в нём, такое, в котором он мог гладить того по волосам, такое, в котором он чувствовал биение чужого сердца.       Натаниэлю нравилось понимать, что Жан вот он, рядом с ним, живой, дышит, потом проснётся (а может, и посреди ночи), будет ругаться и недовольствовать или молча терпеть, потому что выбора нет. он его такого любил невероятно, до нервной дрожи под кожей.       Жан недовольно нахмурился, приоткрыв один глаз, когда Нат ткнул ему в гортань, и тихо прошипел:       — Чего тебе?       — Жан, — его голос, непривычно тихий, заставил Моро заподозрить неладное. — Я люблю тебя.       и Моро завис. он медленно открыл оба глаза, уставившись на лицо Натаниэля, запоздало ощутив, как щёки смущённым румянцем пачкает. ему пришлось открыть рот, закрыть, снова открыть, чтобы выдавить из себя хотя бы какой-то звук, и это оказался какой-то тупой и позорный звук, испытав огромное желание провалиться сквозь землю.       — Я тебе шею сверну.       — Это твоя естественная реакция на слова о любви?       — Это моя естественная реакция на тебя, — и он и вправду перевернул Натаниэля под себя, прижав того к кровати, но его встретил только восторг, которым рыжий придурок, кажется, был переполнен до самых краёв.       недовольно нахмурившись, Жан прижал ладонь к кадыку Натаниэля, и тот огонёк, что заблестел в его глазах, заставил его снова ощутить собственную собранность на фоне этого беспорядка. так было правильно.       — Тебе, значит, нравится?       — Мне кажется, мы это уже выяснили, — Нат достаточно хорошо справлялся с тем, чтобы говорить ровно. удивительно.       — Да, но ты, кажется, хотел повторить?       — О-о, так скоро! Неужели надо мной смилостивишься? — Натаниэль радовался и игрался, пока Жан, если честно, обдумав этот вариант, не мог представить ничего хорошего и весёлого в своей голове.       просто потому, что он не хотел, и стоило Нату уловить это нехотение, так улыбки на его лице не стало. он внимательно посмотрел Жану в глаза, и тут уже не имело значения, кто сверху, кто снизу и кто главный. в их играх так или иначе равны все.       — Не надо, Жан.       — Всё нормально, — упрямо повторил тот, и Натаниэль ощутил раздражение. интересно, все французы — упрямые бараны?       — Жан, я серьёзно, — он обхватил кисть Моро своей рукой и, слабо сжав, мотнул головой. — если не хочешь, то не нужно. А я вижу, что ты не хочешь.       — Да даже я не понимаю, хочу ли я! — редко повышавший голос Жан заставил Ната под ним дёрнуться этим внезапным всплеском. когда Жан повышал голос, тот был совсем не визгливым, как порой бывало у Натаниэля, о, нет, совсем нет. его голос был хрипловатый, глубокий и определённо очень обиженный.       — Тебе-то откуда знать?       — Само собой, из того, что я знаю тебя.       та уверенность, с которой Веснински это сказал, заставила Жана искривиться. потому что эта правда была неоспоримой. Жан знал Натаниэля лучше, чем он себя, а ещё он постоянно забывал о том, что это работает в обе стороны. точно так же, как четвёрка знает тройку, так и тройка знает четвёрку, и этот факт был неоспорим.       поражённый – больше не фактом своей слабости, а тем, что Нат её уловил, Жан сполз с него и с тяжёлым выдохом плюхнулся рядом.       — Уродец, — тихо пробормотал Жан.       так и было. вся шутка в том, что говорить обратное Нат не станет, даже если это и есть в какой-то мере правда со стороны любого другого человека, потому что он на фантазии о Жане надрачивает, а не думает о том, какое у него страшное лицо.       потому что, да, страшным оно было, Моро умел пугать и ужасать, быть криповым и стрёмным, а любой адекватный человек назвал бы эти шрамы ужасными. но Натаниэлю, в целом, было плевать, потому что он помнил это лицо ещё до того, как оно стало исчерчено шрамами, болью и ненавистью к миру.       ему было всё равно, потому что сейчас он почти засыпал в объятиях этого человека, согревая холодное тело и наслаждаясь весом этого самого тела на себе. это, собственно говоря, всё, что ему нужно.       повторение – мать учения, поэтому в похожей ситуации они оказались достаточно скоро. Жан быстро привыкал к чему угодно, поэтому он не стал долго тянуть и спустя пару дней сложил его на полу у кровати (да, они оба сознательно игнорировали аж две кровати) и приказал сидеть и ждать. это Нат и делал, ожидая, пока Моро закончит возиться в шкафу.       найдя что-то, он развернулся и подошёл к Натаниэлю, который, увидев ошейник в его руках, сглотнул. это был тот самый, что остался со съёмок для какого-то журнала в не самой приличной и весьма откровенной для фансервиса позе. сейчас воспоминания о том дне заставили его мозг работать в каком-то экстренном режиме, потому что, чёрт, вспоминая, что было после, он мог только пожалеть себя. ему было хуёво в лучшем из смыслов, потому что тогда, перед камерой, этот ошейник оказался на Жане, а он, о, сука, очень не любит быть привязанным и тем более у кого-то на поводке.       поёрзав, Нат рефлекторно сжал бёдра, ощущая знакомое и приятное тепло. его ресницы дрогнули, и, посмотрев на Жана снизу вверх, он улыбнулся ему. его пальцы нашли край кровати, и, забравшись на ту, он, нервно озираясь, пробормотал:       — Серьёзно, почему ты оставил эту штуку?       — Потому что я злопамятный мудак, — безразлично ответил Жан, проводя пальцами по текстуре кожаного ошейника, точно проверяя, всё ли с ним в порядке и не слишком ли та была жёсткой. — На живот.       Натаниэль кивнул и торопливо заполз в центр кровати, удобно укладываясь на животе. внутри него всё трепетало. это была странная помесь из восторга, тревоги (вызванной не Жаном, а чем-то, что Нат никогда не мог успокоить) и возбуждения, которое ощутимо упиралось в кровать. сука, а они ведь даже не начали. Веснински очень сильно надеялся на то, что Жан будет терпим к нему и позволит ему распасться на мелкие кусочки в любой момент, так, по крайней мере, было бы легче, потому что выпрашивать разрешения для того, чтобы кончить, он был не готов – потому что в таком случае начать стоило бы сейчас, ведь ему уже хочется.       Жан уселся на него сзади, на бёдра. ловко нацепив кожаное украшение на шее Натаниэля, прикрыв все синяки, что ещё даже не начали проходить, он потянул за маленькое колечко, на котором должно было быть что-то вроде "бирки", но её не было.       — Всё в норме? — и, так или иначе, он волновался о Натаниэле, потому что тот всем своим видом может кричать "да, хочу", умело скрывая всё своё внутреннее смятение. ему просто нужно было понимать, что морально это рыжее чудище сейчас в себе, потому что лично он – не очень.       — Более чем, — уверенно кивнул юноша и повернул голову так, что щекой он упирался в подушку, а половину его лица видел Жан.       убедившись в том, что Веснински в порядке, француз потянул за то колечко резко так, что голова Натаниэля дёрнулась, а его глаза слабо закатились от того, как резко его лишили кислорода. это было немного отличным от того, что они делали обычно, потому что целоваться при таком раскладе банально сложно.       бёдра Натаниэля слабо дёрнулись, и он, потеревшись о кровать, заскулил точно щенок. если говорить откровенно, то Жану невероятно вставлял тот факт, что он может так легко вытворять с Натаниэлем что-то такое. потому что Натаниэль Веснински – третий номер в свите короля, один из лучших защитников команды Воронов Эдгара Алана, потому что Натаниэль Веснински – наследник, сын двух мафиозных кланов, и, чёрт возьми, он сам мог бы сделать с Жаном что угодно, имея достаточное количество возможностей в силу того, что Рико из-за каких-то их муток доверял ему.       но вот под ним он – просто жалкая, нытливая скотина, молча умоляющая о том, чтобы ему дали разрядку. в какой-то мере, может быть, ему это нравилось, потому что это садизим, перенятый от Рико. у них обоих просто не было шанса не подвергнуться влиянию тех людей, с которыми они жили, и раз за разом находить друг в друге что свои, что чужие детали у них получалось. именно поэтому тянущее чувство внизу живота Жан списывал в помойку, его банально бесила возможность заводиться от чего-то подобного. это слишком в стиле их именитого Короля.       — Жа-а-ан, — пальцы того простынь сжали так, что она едва не трескалась, а из-за того, что Моро буквально сидел на Натаниэле, он ощущал, как его бёдра в методичном ритме толкаются вперёд. боже, как его жизнь сюда занесла вообще? хуй его знает.       он не ответил словом, вместо этого дёрнул вбок за колечко на ошейнике, ослабив давление, мол: слушаю.       — Нет, не это... Верни, — он бормотал, в уголках его глаз скопились каплями хрустальными слёзы, пока щёки пылали от разной смеси чувств и ощущений. — Я просто... Предупредить?       это слово было инородным, потому что предупреждать Натаниэль не умел. он кончал спонтанно, внезапно для себя же, слишком переполненный теми чувствами, что заставляли его порой скулить, а порой тянуть имя Жана перед оргазмом. сощурившись, Моро раздражённо закатил глаза и вместо того, чтобы сделать так, как сказал Нат, он сполз с него и перевернул на спину. влаге на трениках, от которой ткань облепила головку, он даже не удивился и, прикусив щёку изнутри, прикидывая варианты, француз отложил навязчивую идею отсосать Натаниэлю сейчас, хотя очень хотелось. просто не хотелось потом идти и отмывать лицо, а потом спускать себе же в ладонь, потому что тащиться обратно к Натаниэлю не позволяли какие-то личные принципы и упёртость.       вместо этого он положил ладонь на чужой член сквозь ткань одежды и плотно сжал, заставив Веснински задрожать и откинуть голову на подушки, хотя до этого он с непониманием и интересом смотрел на то, что собирается делать Жан. извиваясь под Моро, Натаниэль чувствовал себя так, словно он медленно, но верно, по маленьким кусочкам разваливается. это было похоже на "разбор", но он именно что разваливался, неспособный (и нежелающий) ничего поделать с напряжением, которое копилось внизу позвоночника.       правила он помнил: самому толкаться в ладонь Жана и просить не стоит, лучше вообще не болтать, но он испытывал такое сильное желание попросить просто достать.       кожаный ошейник боли уже не приносил, зато натирал те синяки, что уже на нём были, так что этого было достаточно, чтобы дополнить всю гамму чувств. зажмурившись, Натаниэль решил просто позволить себе. хер с ним, он столько раз позорился перед Жаном всеми возможными способами, что хуже уже не будет, поэтому, когда тот, завозившись между его бёдер, губами обхватил головку, не потрудившись стянуть с него штаны, он кончил почти сразу. потому что всё это – жар чужого рта, его руки, его губы, да всё что угодно, что Жан, доводило его до исступления.       тот, в свою очередь, пытался сохранять хладнокровное выражение, что, вообще-то, очень сложно после того, как тебе кончили в глотку. особенно когда это сделал тот придурочный парень, который тебе нравится и с которым вы трахаетесь уже год, но ты всё ещё ни разу не говорил ему, что он тебе нравится.       — Стирать одежду будешь ты, — уходить Жан не спешил, видимо, находя свою позу между тёплых ног Натаниэля очень удобной. мышцы его бёдер слабо подрагивали, сам он дышал как загнанная собака и тянулся пальцами к кожаному ремню на шее, чтобы снять его.       потому что вот теперь ему нужно было отдышаться.       — Я уже говорил, что люблю тебя? Потому что я да, я люблю, пиздецки, — затараторил Натаниэль, прижав ладонь к груди и смотря в тёмный потолок. ему казалось, он видит там звёзды.       — Говорил, только к чему это сейчас – я не понял, — Жан пожал плечами, прижавшись щекой к бедру Веснински. — Я ничего такого не сделал. То, что ты кончишь сразу – вообще не входило в планы.       — Идиот, — обречённо простонал Натаниэль, накрыв лицо ладонями и растерев без того красные щёки, замотал головой. — Придурок, неисправимый, просто кошмар, — на этот поток недовольства Жан как реагировать не знал, потому что вообще не понял, что такого он сказал не так, и про кого Натаниэль говорил. он мог и про себя. — Мне не то чтобы нужно, чтобы ты что-то делал, чтобы любить тебя. То есть, желательно, чтобы ты был живым.       — О, живым? — улыбнувшись уголком губ, Жан прищурился, посмотрев Нату, который, упираясь локтями в кровать, сел, в лицо, и медленно облизнулся. — Любишь меня только живым?       — Жан, — и сквозь приятную дымку наслаждения от оргазма он всё равно мог говорить ровно, убедительно, так, как он говорил о чём-то, во что верил. — Я не буду любить тебя, если ты умрёшь. Потому что я умру с тобой.       — Какой хороший ответ, — довольно отзывался Жан.       — Да, очень, а теперь можно я отдохну? Я вообще-то чуть не умер, — драматично вдохнув, Нат приложил тыльную сторону ладони к голове, состроив страдальческое выражение.       они оба умолкли, и комната осталась наполнена тяжёлым дыханием Натаниэля и спокойным Жана. иногда любовь – это принимать все извращённые фетиши своего парня, заодно находить и свои в них же.       а Веснински так и лежал, уставившись в потолок да считая созвездия, которые мерещились ему, лишённому кислорода. звёзды ему когда-то обещал показать Кевин, но Кевин, глупый Кевин, не умел сдерживать обещания, которые Жан выполнял и не зная о них. даже если звёзды, запрятанные в щелях потолка, – это всего лишь его галлюцинации, это всё ещё звёзды.       дорогие, любимые им звёзды, которые ему подарил Жан.