Все твои сто кансон

Пьер Кошон, в сущности, ничего не имеет против менестрелей. Кто бы что ни говорил, он не такой ханжа (он ханжа совершенно иного толка), и временами изящные рифмы способны удостоиться снисходительного кивка головой от святейшего епископа — но, впрочем, не более. Куртуазная поэзия — пустая оболочка, не следует ждать от неё глубины, позволять себе соблазняться нежными, изысканно составленными вместе словами. Пьер Кошон помнит об этом лучше иных. Не слишком много претензий он имеет и к голосу капитана Дюнуа. Не то чтобы ему часто доводилось слушать его пение — он мог бы, вероятно, перечислить эти случаи на память, если бы считал их. У Жана приятный голос, он сведущ в игре на лютне, ему не слишком удаются стихи, но он вполне сносно исполняет чужие песни… Но, Господь Милостивый, не в час же ночи! Именно поэтому: — Залезайте уже и закройте скорее окно, — раздражённо приказывает Пьер Кошон маршалу Тэлботу. В любом ином случае он, конечно же, безжалостно вынудил бы маршала все полчаса изнывать снаружи, переминаясь с пятки на носок на узком выступе стены под окном, вжимаясь в каменную кладку и боясь упасть… Ладно, полчаса чересчур, но уж минут десять… Кошон, недовольно хмурясь, смотрит, как маршал спрыгивает на пол его покоев, встряхивает небрежно рукавами котарди и закрывает створки. Голос Дюнуа становится заметно тише, но слова всё ещё возмутительно разборчивы. Кошон морщится — и не успевает увернуться, когда Тэлбот легонько целует его в морщинку между бровей. …Однако Дюнуа всё ещё поёт — и это становится проблемой. — Да сколько можно! — взрывается Кошон. Тэлбот, медленно целующий его едва обнажённое плечо, хмыкает и дёргает шнур балдахина, скрывая их от мира за складками тяжёлой ткани. Это помогает — до поры. И, к сожалению, на сей раз Дюнуа писал стихи сам. — Он в самом деле рифмует «кровь» с… — Кошон не договаривает и накрывает лицо подушкой с полным отчаяния стоном. Стон, впрочем, тут же меняет тональность, а руки его, сжимающие подушку, слабеют и как-то сами собой соскальзывают на затылок маршала, вкрадчиво касающегося языком его живота. — Мне что, надо стараться лучше? — сурово спрашивает Тэлбот, сдвигаясь выше и целуя теперь уже шею — ровно так, как Его Преосвященству нравится больше всего. — Продолжайте, — невпопад шепчет Кошон. Тэлбот хмыкает, выразительно прикусывает его ключицу и отбирает подушку. По счастью, процесс достаточно увлекателен. И у Тэлбота есть невыносимая, сводящая Кошона с ума привычка после любого прикосновения спрашивать, нравится ли Его Преосвященству, и замирать, с лукавой улыбкой ожидая, когда Кошон, густо красный от стыда, соизволит признаться: «Да, да, нравится, ещё…» Больше им не приходится прерываться — однако после, устроившись под боком у Тэлбота и согревая вечно мёрзнущие ступни о его бедро, Кошон не перестаёт ворчать. — Эта девица давно могла бы прогнать его, — сердито шипит он, утыкаясь носом Тэлботу в плечо (от маршала пахнет потом, сталью и дымом, Кошону нравится). — Она не делает этого — стало быть, поощряет. — Может, — лениво перебирая его волосы, мурлычет Тэлбот, — она рассматривает это, — он неопределённо машет рукой в сторону окна, — как соблазн, который необходимо преодолеть? Ну, или что-нибудь в таком роде. — Какой соблазн? — ядовито интересуется Кошон. — Нарушить шестую заповедь? Тэлбот хрипловато смеётся мгновение спустя — очевидно, досчитав до шести. Его смех дрожью отдаётся в грудной клетке, заставляя Кошона поёжиться и поджать пальцы на ногах. — Может быть, — весело соглашается он. — А может, не впустить его в первую же минуту. Кошону кажется, и сердце его, и прочие все внутренности обращаются в лёд в это мгновение. — Как сделал это я? — медленно спрашивает он. И чувствует, как Тэлбот цепенеет, осознав сказанное. — Ну, Ваше Преосвященство, — он пытается выкрутиться, но во всё ещё благодушно хрипловатом голосе слышно напряжение, — как французу, вам стоило бы радоваться. А как поборнику христианской добродетели — тем более. Я имею в виду, если капитан продолжит в том же духе, Дева так и останется девой. — И всё же, — гнёт свою линию Кошон, — чтобы соблазнить деревенскую девку, капитан Дюнуа вот уже несколько месяцев изводит весь двор. А вам, чтобы… чтобы попасть к епископу, потребовалось всего лишь… постучаться в окно. О, как он жалеет теперь, что не захлопнул окно перед лицом маршала! Посмотреть бы, на сколько минут хватило бы его терпения — и как бы он, пристыженный, спускался обратно! После первого раза у Кошона ещё была возможность отступиться. Прежде чем уйти — воспользовавшись дверью! — Тэлбот несколько мгновений изучал в свете лампады, горящей у постели Его Преосвященства перед маленьким распятием, тёмный оконный проём. «Если окно будет открыто следующей ночью, Ваше Преосвященство, я приду снова, — сказал он разомлевшему Кошону, рассеянно наблюдавшему за ним с кровати. — Так что потрудитесь закрыть его, если не желаете меня видеть». Кошону следовало закрыть створки в то же мгновение: в конце концов, он зябнет даже мягкими летними ночами. Однако он оставил окно открытым — а следующим вечером переставил ближе к нему лампаду, тусклый трепещущий отблеск за толстым стеклом, символ его поверженной добродетели. — Вам не понравилось бы, если бы я запел, — горячо шепчет Тэлбот ему на ухо теперь, пытаясь удержать в объятьях. Кошон досадливо стряхивает его руки, встаёт с кровати и сухо замечает: — Вопрос в том, что вам и не понадобилось — ни этого, ни прилагать иных усилий, не так ли? Пойдите прочь, мессир.

***

Они не разговаривают несколько дней. Кошон задирает нос, проходя мимо маршала в коридорах, а Тэлбот издевательски кланяется в ответ. Напряжение столь очевидно, что слуги более обычного стараются не задерживаться рядом с Его Преосвященством. Не то чтобы Пьер Кошон в самом деле ждал… серенад. Это было бы глупо, верно? Но он, вероятно, в самом деле глуп, и ему бы хотелось получить хотя бы некий знак внимания. Не более. Не так уж сложно. О, все его рассуждения рассыпаются в прах, когда он застаёт маршала Тэлбота с одной из придворных дам Изабо. Застаёт — сильное слово, сцена едва ли предосудительна в самом деле, но то, как женщина со смущённым хихиканьем прячет раскрасневшееся лицо за плечом маршала, а Тэлбот изысканно целует её пальцы, переполняет чашу терпения святейшего епископа. Во время ужина — скромного по меркам королевского двора — Тэлбот неожиданно ядовито поддевает де Ре, и это, пожалуй, выходит за рамки их привычного обмена колкостями (может быть, это пища для размышлений, может быть, маршал тоже не в большом восторге от их размолвки, но Кошон гневно отвергает эту мысль). Кошон мгновенно использует это как предлог, чтобы отвлечься от очередной отповеди Дюнуа — Дюнуа всё равно не слушает его, он поглощён своей девицей, а девица в свою очередь поглощена молитвой над размоченной в вине коркой хлеба, и эта выспренная праведность окончательно выводит Кошона из себя. Он говорит тихо, но даже король во главе стола замирает, не донеся до рта истекающий соком кусок мяса. Каждое слово — удар отточенного клинка, капля яда, Кошон с болезненной точностью припоминает английскому маршалу каждый промах, поражение, позорный плен… В конце речи он соединяет вместе кончики пальцев и с вежливым интересом смотрит на маршала через стол. Тэлбот опасно щурит глаза. Кошон не отводит взгляда и брезгливо кривит губы. Что особенно оскорбительно — де Ре вместо благодарности таращит глаза так, как умеет только он один. Кошон переосмысляет идею заступиться за него. Он встаёт из-за стола и сверлит короля взглядом, пока тот, тяжело сглотнув, не даёт дозволения уйти. Никакой помощи при этом дворе. В сумерках Кошон украдкой приоткрывает створку окна. Может же ему стать жарко, не правда ли? И во тьме всё равно никому не разглядеть тонкого проёма, открытого доносящему запахи виноградных садов и Вьенны воздуху. А что до стоящей на подоконнике лампады — святейший епископ разве не может пожелать почитать при её свете?.. За окном привычно и уже как-то по-родному раздаётся голос Дюнуа. Текст ещё невыносимее предыдущего. Кошон в самом деле пытается читать, пока буквы не начинают расплываться перед глазами. Епископ сидит ещё некоторое время, слепо глядя в знакомые до последнего знака строчки, а после осторожно закрывает книгу и оставляет её у окна. Это бессмысленно, признаётся Кошон сам себе. Он не придёт. Порыв ветра заставляет святейшего епископа зябко повести плечами. Он до боли стискивает пальцы на приоткрытой створке и тянет её на себя. И замирает. К голосу Дюнуа присоединяется ещё один. Кошон стоит у окна ни жив ни мёртв, прижав пальцы к губам. Это… это почти непристойно. Кошон узнаёт слова, разумеется, он не может не узнать их, он столько раз слышал эти псалмы на литургии, но этот мотив — мотив разнузданных куртуазных кансон, популярных при дворе королевы-матери, — меняет смысл так, что святейший епископ заливается краской. И хрипловатый вкрадчивый голос Тэлбота — совсем не то, что светлые торжественные голоса хора. Кошон дрожит. Сердце колотится так, что ему приходится прислониться к холодной стене, чтобы не упасть. И всё же он слышит сквозь звон в ушах — каждое слово. Ослабевшей рукой он толкает оконную створку. Пламя лампады трепещет на ветру. — Вам понравилось? — спрашивает Тэлбот, ловко перекидывая ногу через подоконник. Куда он дел лютню? — Это было необдуманно и несвоевременно, — отчитывает его Кошон с наигранным — но не до конца! — недовольством. Он пытается взять себя в руки. — Я спросил не об этом, Ваше Преосвященство, — английский маршал ухмыляется и, проклятье, продолжает маячить в оконном проёме у всего двора на виду, не торопясь забраться внутрь. — Это было кощунство, — пробует Кошон ещё раз. Тэлбот вскидывает брови и с иронией смотрит на него. Ему даже не нужно ничего говорить. «Я спрашивал не об этом», и у Пьера Кошона теплеют щёки, и он сдаётся, потому что… — Да. Да, мне понравилось. И нет, вам не следует это повторять. Ухмылка Тэлбота становится торжествующей. Он переступает Библию, соскакивает на пол и притягивает Кошона к себе прежде, чем тот успеет отступить хоть на шаг. Створка окна глухо хлопает за его спиной. — Как звали ту женщину? — быстро спрашивает Кошон, упираясь ладонями ему в грудь. Будто это последний шанс на спасение. Тэлбот замирает на мгновение, а потом облизывает губы и весело щурится: — Мадлен, — говорит он. — Манон. Марго. Не помню. Это важно? Нет. Это не имеет ни малейшего значения — Кошон уже обнимает маршала за шею, и горячая ладонь ложится ему между лопаток и скользит ниже. Маленькая лампада гаснет, погружая покои во мрак.