В чужой шкуре

Я вышел из школы, сжимая в руках лямку рюкзака. Внутри, поверх учебников и тетрадей, лежала банка с изопропиловым спиртом — подарок от Гвен, о котором я не просил, но который был мне жизненно необходим. Солнце светило ярко, но в голове у меня была полная каша. Почему Гвен Стейси мне помогла? Просто из любопытства? Или у неё есть свои причины? — Питер! — знакомый голос вырвал меня из размышлений. Нэд догнал меня у самых ворот. Его лицо раскраснелось от быстрой ходьбы, а в глазах горело неподдельное любопытство. — Я тебя обыскался! — выпалил он, переводя дух. — И что это было с Гвен Стейси? Я видел, как вы выходили из лаборатории. Вы что, вместе химией занимаетесь? — Нэд, тише ты! — зашипел я, оглядываясь по сторонам. — Ничем мы не занимаемся. Она просто... спросила кое-что. — Ага, конечно, — Нэд хитро прищурился. — Гвен Стейси, отличница, дочь полицейского, просто так подходит к Питеру Паркеру и о чём-то спрашивает. А потом вы вместе выходите из закрытого кабинета. Да это же классика! — Нэд! — Ладно-ладно, молчу, — он поднял руки, но улыбка не сходила с его лица. — Но ты смотри, Паркер. Девушки — это тебе не физика. Тут формулы не помогут. Я только вздохнул и отмахнулся. Нэд, конечно, не знает, что я вообще-то девушка, и мне по идее должно быть всё равно на то, что там Гвен Стейси обо мне думает. Должно быть, но почему-то в груди шевельнулось что-то странное, когда я вспомнил её взгляд — изучающий, умный, чуть насмешливый. Я тряхнул головой. Глупости. Просто она тот, кто отнёсся ко мне по-человечески, не считая Нэда и семьи. Вот и всё... — Ладно, я побежал, — сказал я Нэду. — Увидимся завтра. — Эй, а может, вместе пойдём? — крикнул он вслед. — Не сегодня! — ответил я, ускоряя шаг. — Дела! Нэд что-то крикнул про то, что я вообще-то должен был помочь ему с физикой, но я уже свернул за угол. Никто не должен знать, куда я иду. Никто.

***

Старое здание встретило меня запахом сырости, ржавчины и чего-то ещё. Я пробрался через пролом в заборе и оказался во внутреннем дворе. Том самом, что нашёл ещё вчера. Сегодня я планировал серьёзно поработать над равновесием. Вчерашние лазанья по стенам были разминкой. Настоящий Человек-паук должен уметь делать сальто на крыше, а не просто висеть как сосиска. Я осторожно положил рюкзак, размялся и полез наверх. Кирпичи под пальцами были шершавыми, цепкими. С каждым движением я чувствовал, как тело слушается всё лучше, как мышцы запоминают нужные сокращения. Через пять минут я уже сидел на крыше трёхэтажки, болтая ногами в пустоту. — Неплохо, — сказал я сам себе. — Теперь надо научиться прыгать. Я встал, отошёл на пару шагов от края и... прыгнул на соседнее здание. Пролёт был метра три, не больше, но когда летишь над пустотой, сердце уходит в пятки. Я приземлился на корточки, едва не кувыркнувшись, но устоял. Руки дрожали от адреналина. — Есть! — выдохнул я и рассмеялся. — Чёрт возьми, есть! Следующие полчаса я прыгал как сумасшедший. С крыши на крышу, с пожарной лестницы на балкон, с балкона на водосточную трубу. Один раз чуть не сорвался, но паучье чутьё взвыло за секунду до того, как нога поскользнулась, и я успел вцепиться в выступ. К концу тренировки я был вымотан, но счастлив. Сидел на краю крыши, смотрел на закат, и в груди разрасталось что-то большое и тёплое. — Красиво, правда? Я подпрыгнул на месте, едва не свалившись вниз. Фелиция Харди стояла в паре метров, прислонившись к вентиляционной трубе, и смотрела на меня с лёгкой усмешкой. Её белые волосы развевались на ветру, а в глазах плясали огоньки. — Ты... ты как здесь оказалась? — выдавил я, хватаясь за бешено колотящееся сердце. — Шла мимо, — пожала она плечами. — Увидела, как какая-то обезьянка прыгает по крышам. Решила проверить, не сбежала ли из зоопарка. — Очень смешно, — буркнул я, но усмехнулся. — Ладно, как ты меня нашла? Фелиция подошла ближе и села рядом, свесив ноги. — Ты не так уж и сложен для слежки, — ответила она. — Топаешь, как стадо слонов. Кричишь от восторга, когда у тебя что-то получается. И рожу корчишь такую, будто мир спас. — Ничего я не... — начал я, но она перебила. — Расслабься. Я не сдам тебя. Мне просто... — она запнулась, подбирая слово. — Интересно. Мы помолчали. Внизу шумел город, где-то лаяла собака, а надо мной и Фелицией медленно зажигались первые звёзды. — Знаешь, — вдруг сказала она, — твой акцент... он ужасен. Я вздрогнул. — Прости? — Акцент, — повторила Фелиция спокойно. — Ты говоришь правильно, я слышу. Слова знаешь, грамматика вроде в порядке. Но произношение... это что-то с чем-то. Ты где учил язык? По книгам? Я кивнул, не зная, что ответить. — Так и думала, — усмехнулась она. — Слушай, давай позанимаемся. Мне всё равно делать нечего, пока я не придумаю, как убить Кингпина. Последние слова она произнесла буднично, как о погоде, но у меня кровь застыла в жилах. Кингпин. Уилсон Фиск. В голове щёлкнуло — воспоминания из прошлой жизни, из просмотренных фильмов и прочитанных комиксов. Кингпин. Криминальный король Нью-Йорка. Человек, который уничтожил отца Фелиции. Человек, из-за которого она станет Чёрной Кошкой. Станет вором, антигероем, той, кто балансирует на грани добра и зла. Я посмотрел на неё — такую молодую, такую сломленную, такую полную ненависти. И внутри что-то перевернулось. — Я помогу тебе, — вырвалось у меня раньше, чем я успел подумать. Фелиция удивлённо вскинула бровь. — С английским? Я и так собиралась. — Нет, — я покачал головой. — С... с этим. С Фиском. Не знаю как, но я помогу. Она долго смотрела на меня. В её глазах мелькнуло что-то — боль? Надежда? — но быстро спряталось за привычной маской равнодушия. — Ты даже не знаешь, кто это, — сказала она тихо. — Знаю, — ответил я. — Достаточно. Фелиция усмехнулась, но как-то по-другому, устало. — Ладно, мартышка. Давай для начала сделаем так, чтобы тебя хотя бы понимали. А там посмотрим. Она протянула руку. — Договорились? Я пожал её ладонь. — Договорились. — Тогда начнём прямо сейчас, — Фелиция устроилась поудобнее. — Скажи: «I was walking down the street». — Ай воз вокин даун зе стрит, — повторил я. — Фу, — поморщилась она. — Слушай сюда. «Ай уоз уок-ин-даун зе стрит». Мягче. Ты не поезд, не тарахти. Ты — американец. Расслабь горло. Следующие полчаса она гоняла меня по фразам, как заправский репетитор. Я потел, злился, но чувствовал, как язык начинает слушаться лучше. Она была жёсткой, но справедливой. И когда я в сотый раз неправильно произнёс «th», она не засмеялась, а просто терпеливо показала, куда девать язык. — Неплохо, — наконец сказала она, когда небо стало совсем тёмным. — База у тебя отличная, просто мозги не туда повёрнуты. Ещё пара занятий — и будешь говорить чисто. — Спасибо, — выдохнул я искренне. — Правда. Фелиция пожала плечами. — Не за что. Мне всё равно надо чем-то заниматься, пока я не придумала, как стереть Фиска в порошок. — Она помолчала. — Ты странный, но мне почему-то кажется, что ты не врёшь. Насчёт помощи. — Не вру, — ответил я. И это была чистая правда. Она поднялась, легко прошла по краю крыши и, прежде чем прыгнуть на соседнее здание, обернулась. — Завтра в это же время. И... спасибо. И исчезла в темноте, растворившись среди теней. Я посидел ещё немного, переваривая события, а потом тоже полез вниз. Пора домой.

***

Я спускался по пожарной лестнице, когда услышал крик. — Помогите! Кто-нибудь! Крик шёл со стороны тёмного переулка неподалёку. Паучье чутьё взвыло. Оно буквально кричало: опасность, опасность, опасность! Но я всё равно побежал туда. В переулке было темно — хоть глаз выколи. Свет сюда почти не проникал. Я замедлился, вглядываясь, и вдруг увидел. Двое крепких мужика в толстовках с капюшонами, лет по тридцать. Один держал женщину за волосы, приставив нож к горлу. Второй вырывал у неё сумку. Женщина — лет сорока, в пальто, с растрёпанными волосами — всхлипывала и тряслась, не в силах пошевелиться. — Не ори, сука, — прошипел тот, что с ножом. — Давай повеселимся и разойдёмся. Я прыгнул. Приземлился прямо на второго, с ноги. Хруст — и он отлетел в стену, выронив сумку, и сполз по кирпичам. Первый обернулся, выпустил женщину, и я увидел его лицо — злое, испуганное, с бешеными глазами наркомана. — Ах ты щенок! — он взмахнул ножом. Я уклонился. Паучье чутьё работало идеально — движение будто в замедлённой съёмке, слышал, как воздух разрезает лезвие. Нырнул под руку, перехватил запястье, рванул на себя. Нож звякнул об асфальт. Я ударил его в солнечное сплетение — не слишком сильно, но достаточно, чтобы он сложился пополам, хватая ртом воздух. — Бегите! — крикнул я женщине. Она рванула прочь, не оглядываясь. Первый грабитель корчился на земле, пытаясь отдышаться. Я переключил внимание на второго — тот, которого я отправил в стену, зашевелился и начал вставать. Я шагнул к нему, и в этот момент что-то тяжёлое обрушилось мне на спину. Первый грабитель притворился. И теперь он навалился на меня сзади, сбивая с ног. Мы рухнули на асфальт. Я попытался вывернуться, но второй уже подбегал, замахиваясь ногой. Удар в ребра выбил воздух из лёгких. Я перекатился, пытаясь встать, но первый прижал меня коленом к земле, навалившись всем весом. Второй навис сверху, и в свете уличного фонаря я увидел в его руке осколок бутылки. Он целился мне в горло. Время будто замедлилось. Я видел его глаза — пустые, злые, не видящие во мне человека. Видел, как напряглись мышцы его руки перед решающим ударом. Слышал, как паучье чутьё орёт на одной высокой ноте, захлёбываясь ужасом. Я не думал. Тело среагировало быстрее сознания. Я рванул правую руку вверх, заслоняя лицо, горло, голову. Всё, что угодно, лишь бы не дать ему добраться до жизненно важных точек. Осколок вошёл в предплечье. Боль была такой, что я на миг ослеп. Стекло вошло глубоко, пропороло мышцы, задело что-то важное, вышло почти с другой стороны руки. Кровь хлынула ручьём на моë лицо, тёплая и липкая, пропитывая рукав. — Ах ты! — он отдёрнул руку, но стекло осталось в моей плоти. И тут во мне что-то сломалось. Не знаю, что это было, наверное, адреналин, шок, или просто звериный инстинкт выживания. Я заорал и со всей силы ударил свободной левой рукой в челюсть тому, кто сидел на мне сверху. Хруст, и он отлетел, кувыркаясь, врезался в мусорный бак и затих. Второй попытался ударить меня ногой, но я перехватил его лодыжку, рванул на себя, он рухнул на спину. Я вскочил, несмотря на дикую боль в правой руке, и с разворота врезал ему ногой в висок. Он обмяк. В переулке стало тихо. Только моё хриплое дыхание и капанье крови на асфальт. Я огляделся. Грабители не двигались. Первый, с разбитой челюстью, дышал, но хрипя. Второй лежал без сознания у стены. Благо, я их не убил, пятнадцатилетний пацан с огромной силой. Я выдернул осколок из руки. Это было самое страшное — чувствовать, как стекло выходит из плоти, как кровь начинает хлестать ещё сильнее. Я зажал рану ладонью, но кровь просачивалась сквозь пальцы. Зря я это сделал, не подумав. Надо уходить. Я выбежал из переулка, прижимая раненую руку к груди. Голова кружилась, тошнило. Я нашёл круглосуточную аптеку, влетел внутрь. — Бинты, перекись, дайте что-нибудь! — выпалил я фармацевту. Она посмотрела на мою руку, она не стал спорить, быстро собрала пакет. Я кинул деньги, вылетел обратно. В какой-то подворотне, дрожащими руками, кое-как обработал рану. Перекись шипела и пенилась, боль была адской. Я замотал руку бинтами — получилось криво, толсто, но кровь хотя бы перестала течь ручьём. Потом был путь домой. Я шёл быстро, стараясь не привлекать внимания. Руку держал под толстовкой, сжимая зубы от боли. Я открыл дверь своим ключом, стараясь делать это тихо. В прихожей горел свет, пахло ужином. — Питер, это ты? — крикнула Мэй из кухни. — Я! — ответил я, проскальзывая в коридор. — Привет! Я сейчас, руки только помою! Я рванул в ванную, захлопнул дверь, заперся. Прислонился спиной к двери, закрыл глаза. Сердце колотилось, как бешеное. Смыл кровь с левой руки. Правую, замотанную бинтами, просто ополоснул, стараясь не намочить повязку. Посмотрел в зеркало: бледный, глаза безумные, на лбу испарина. Я достал из-под раковины старую аптечку, нашёл там ещё бинтов и пластырей. Перевязал руку заново — теперь аккуратнее, профессиональнее. Надел чистую футболку и сверху толстовку. Вроде незаметно. Если не делать резких движений. Я вышел из ванной и сразу прошёл в свою комнату, бросив по пути: — Я сейчас, вещи только брошу! Закинул рюкзак, спрятал окровавленную одежду в пакет и засунул на дно шкафа. Выдохнув, пошёл на кухню.

***

За столом было тепло и уютно. Мэй накладывала картофельное пюре, Бен нарезал курицу. — Ну как день прошёл? — спросила Мэй, пододвигая ко мне тарелку. — Нормально, — ответил я, стараясь не двигать правой рукой. — В школе всё как обычно. Я взял вилку левой рукой, сделав вид, что просто так удобнее. Мэй не заметила. Бен читал газету и лишь краем глаза поглядывал на меня. — Слышал, у вас там стычка с Томпсоном была, — сказал он, откладывая газету. — Ты в порядке? — В полном, — я выдавил улыбку. — Он сам полез, я просто... отмахнулся. Бен кивнул. Помолчал. А потом сказал то, от чего у меня внутри всё оборвалось: — Знаешь, Питер, сила — это не только про умение постоять за себя. Сила — это ответственность. Если ты можешь что-то сделать — если ты можешь больше других — это не значит, что ты должен это делать не думая. Ты понимаешь? Я замер с вилкой в левой руке. Слова Бена падали в душу, как камни в воду. — Понимаю, — прошептал я. — Вот и хорошо, — он улыбнулся и снова взялся за газету. — Ты у нас парень хороший, я знаю. И тут меня прорвало. Я не знаю, что именно стало спусковым крючком — его слова, его доверие, его улыбка, или просто адреналин наконец отпустил, слёзы хлынули сами. Я уткнулся лицом в ладонь левой руки и затрясся в беззвучных рыданиях, стараясь не делать резких движений, чтобы Мэй и Бен не заметили раны. — Питер? — Мэй мгновенно оказалась рядом, обняла за плечи. — Питер, родной, что случилось? — Н-ничего, — выдавил я сквозь слёзы. — Просто... просто устал. И вы... вы такие хорошие. Я вас так люблю... Бен тоже подошёл, положил руку на голову. — Ну-ну, парень, — сказал он тихо. — Всё хорошо. Мы рядом. Мы всегда рядом. Я плакал, уткнувшись Мэй в плечо, и сквозь слёзы чувствовал, как пульсирует болью рука под бинтами. Они не знали, что их племянник — не совсем их племянник; не знали, что он только что едва не погиб в тёмном переулке: не знали, что под рукавом толстовки глубокая колотая рана почти насквозь. Они просто любили меня. Просто были рядом. И я поклялся себе в этот момент: чего бы мне это ни стоило, я защищу их. Я не дам этому миру их отнять. — Всё, всё, — Мэй гладила меня по голове. — Иди умойся, поешь. Завтра новый день, всё наладится. Я кивнул, вытер слёзы здоровой рукой и пошёл в свою комнату. Закрыл дверь, сел на кровать и долго смотрел на свою перевязанную руку. Потом достал блокнот. Дневник Александры Волковой. День второй. Сегодня был долгий день. Очень долгий. Утро началось с сюрприза — Гарри Озборн собственной персоной заехал за мной. Приехал на своей машине, чтобы лично убедиться, что я приду на его в субботу. Мы немного поболтали, и я заметил, какой он на самом деле одинокий. Отец вечно занят своими лабораториями, дома только прислуга. Гарри обмолвился, что Норман в последнее время стал странным. Но пока рано вмешиваться, нужно больше информации. Мэй радушно встретила Гарри и заставила позавтракать. Было так тепло видеть, как она заботится о нём словно о втором сыне. Гарри явно тронуло, хоть он и старался не подавать виду. В школе Гвен снова помогла мне, зачем ей это надо, нужно выяснить. После уроков: тренировка на складе, встреча с Фелицией. Она предложила помочь с английским, а я узнал про Кингпина. Уилсон Фиск. Мне нужно ей помочь, без убийства, с минимальными жертвами. Вечерняя драка... Если бы я не успел подставить руку — осколок вошёл бы в сонную артерию. Всё живы и я в том числе. И всё это время в голове крутилась мысль: если бы у меня уже была паутина, если бы я успела сделать веб-шутеры — схватка была бы короче и чище. Я бы не дала им прижать себя к земле. Я бы обездвижила их с безопасного расстояния. Нужно делать паутину. Завтра же начну эксперименты — реактивы есть, голова на месте. Сейчас мне нехорошо, нужен отдых, у меня же должна быть регенерация, ведь, да? Мэй и Бен не знают о ране. Они видели только мои слёзы за ужином, когда Бен заговорил об ответственности. Если бы они знали, какую цену я уже плачу за эту ответственность... Но они любят меня. Просто любят. И ради этого стоит жить. P.S. Рана болит, но я справлюсь. Боль — лучший учитель. Завтра — паутина.