Фрагменты времени

      8.28. Ей снились комната, залитая зелено-золотым сиянием, рёв салютов, что, раскидывая во все стороны разноцветные огненные ленты, разрывали черные небеса. Ей снились смех, пузырьки в бледном янтаре шампанского, песни и пляски, столько задора и радости, что ей и самой не верилось, будто прошло без малого десять лет. Она хохотала, касаясь лбом лба своей возлюбленной — родной, всегда желанной Макс, чей взгляд цвета грозы всегда сводил с ума. Ей снились надежда, вера в лучшее, мощь, которая приходит к человеку, когда ему есть ради кого дышать и смеяться. Она чувствовала себя частью той силы, что движет миром. И при том отголосок мысли, уже пробудившийся, рыскал в этих мыслях, искал нечто, о чем она намеренно забывала. Тягучий сон обволакивал её, и мечты, словно лозы, оплетали руки и ноги, живот и голову, расслаблять каждый нерв. Но это «что-то» не давало покоя. Она пыталась вспомнить, вспоминала, утопая во взгляде Макс, вспоминала, медленно оглядывая собравшихся друзей, вспоминала, вспоминала, убегая все глубже в лабиринт памяти.       8.29. В уме всплывали вопросы, страхи, сомнения. Она видела перед собой старого друга, Майка, с которым они шли по льду, вдоль украшенной гирляндами улицы, они смотрели на проволочных животных, на рекламу будущих постановок и концертов в честь праздника. Они шли, о чем-то жарко споря. Майк говорил, с этим нужно ещё подождать. Она настаивала. Она говорила, что тянула уже много лет. Потом — вспышка, и вот она пишет, и на экране телефона высвечиваются тысячи ответов. Еще вспышка — под бой курантов она выбегает из лабиринта, вокруг — запах оливье, на ней самой фланелевая рубашка из детства. Она в спальне. Стоит перед комодом, куда недавно спрятала нечто важное. Возможно, свое сердце.       8.30. Прозвучал будильник. Не то что бы Одиннадцать любила рано вставать, однако едва она открыла глаза, то сразу вытянулась по струнке, лохматая, грязная, и взглянула на часы: утро было в самом разгаре. Утро тридцать первого числа, и ворох мыслей безудержной метелью пронесся в сознании. Она огляделась, сон как рукой сняло, и тревога, и радость, тысячи эмоций, как все годы до этого, забились в ней. Она никогда не могла объяснить работу этого пмихологически-эмоционального механизма, будто в мозгу срабатывает доселе спавший участок, крохотный сгусток нейронов под названием праздничное настроение. В такие моменты перехватывало дыхание, и хотелось просто кричать, носясь по квартире, обниматься с ёлкой и с улыбкой, с которой она обычно никогда не готовила, резать салаты. «Новый Год», — наконец подумала Одиннадцать. Сегодня Новый Год.       8.35. Она уже чистила зубы, поражаясь как раньше не замечала грязи в волосах, как не ощущала насколько чешется тело, какая она небритая и не ухоженная. Прошло всего пять минут, а она уже чувствовала как время утекает сквозь пальцы, и все меньше минут и часов остается на правда важное. На блюда к столу, на прихорашивания, на радости последнего дня года. Она думала, сойдет с ума, однако улыбка не сползала с лица, глаза сверкали: в зеркальном отражении это выглядело сверх меры смешно и пугающе, словно Одиннадцать внезапно забыла сколько нервов треплет ей этот Новый Год. Она выплюнула зубную пасту, прополоскала рот, сорвала с себя пижаму — нырнула в душевую кабину, от чего-то уверенная, что займет сей ритуал не более десяти минут, и сразу после проснется Макс и последует за ней. Нужно делать все вместе, как команда, и вместе распоряжаться временем.       8.55. Одиннадцать, задумавшись о запеченных гусях, любимой мимозе, обожаемом отцом холодце (отец точно придет! О, он приедет даже если в городе снова что-то случится, и долг полицейского будет гнать его как можно дальше от праздника, и она, как заботливая дочь, накормит его и поздравит!), о шампанском, которое Макс должна была купить ещё на прошлой неделе, но не сделала этого, о… господи! Одиннадцать потеряла чувство времени, и теперь подпрыгнув, чуть не поскользнулась, смыла с волос всю пену, выбралась из душевой. Вытерлась, открыла дверь.       8.56. Макс улыбалась ей. Сердце у Одиннадцать в такие моменты обязательно подскакивало и раскалывалось, подобно игрушечному шару на елке, и этот раз не стал исключением. Без слов они глядели друг на друга. Одиннадцать не знала, говорить ли ей «С добрым утром!» или поздравлять с тридцать первым декабря, да это было и не нужно — Макс также молча притянула её к себе и поцеловала, и от её губ, показалось удивленной Одиннадцать, пахло мандаринами и хвоей. «Ты сегодня чудесно выглядишь, — заметила Макс, отстраняясь от своей девушки, и ухмыльнулась. — Я могу войти?». И она, протиснувшись в ванную, вытолкнула Одиннадцать и закрыла дверь. Вот так просто: без просьб скорее покончить с умываниями или упреками, что Одиннадцать потратила почти всю воду. Одиннадцать коснулась губ, подумала, с трудом соображая. Потом ухмыльнулась и, довольная, снова вспомнила о цене времени.       8.58. Она на миг заглянула в спальню. Уставилась на комод, где прятала свою тайну. Её пробрал холод, затем — щеки стали алыми от смущения. Позже об этом подумаешь, сказала себе Одиннадцать. Позже.       В 9.01 она одновременно нарезала все для утренних бутербродов и кидала на стол необходимые ингредиенты для вечернего празднества. Действовала она по отработанной схеме, без сбоев она срабатывала каждый раз: на расстоянии пары метров открываешь холодильник и заставляешь плыть по воздуху все его содержимое, складываясь в отдельную кучу, пока ты сама быстрыми уверенными движениями режешь сыр с колбасой и так увлекаешься, что по итогу, в порыве новогодней радости, лепишь сырных снеговиков в окружении колбасных сугробов. Наверное, призываешь таким образом снег или компенсируешь его нехватку на улице. В конце концов, это был первый Новый Год в серости и унынии, когда вместо метели — туман, а вместо снега и гололеда на асфальте — недавно натекшие лужи.       10.30. Они закончили завтракать, одним феном высушили волосы, все это время переключая каналы, но ни разу не всматриваясь в то что смотрят. Когда Одиннадцать расчесывала рыжие волосы Макс, они обе любовались разноцветными огнями своей толстенькой низкой ёлки, под которую вечером положат подарки, и краем уха вслушивались в прогноз погоды во время перерывов от фильмов. Когда Макс расчесывала Одиннадцать, заплетая вьющиеся тёмные волосы в косу, бешеное сердцебиение и безудержная радость немного схлынули: Одиннадцать остановилась и могла дать сознанию отдохнуть. И мечтала она о приходе гостей: о четверых парнях, что первыми ввалятся в их квартиру, набросятся на них с объятиями, а они покроют их поцелуями, как любящие сестры, о женщине, которая придет к ним в потертом пальто, с пакетами подарков, густой тушью на ресницах и обаятельной улыбкой, думала о девушках, которые недавно обвенчались, и встретят этот Новый Год в качестве супружеской пары… Она представляла своих друзей и родных, что прошли с ней огонь и воду, друзей из Хоукинса, и на глаза наворачивались слезы от радости встречать с ними Новый Год.       10.33. Одиннадцать развернулась к Макс, смеясь от глупой радости, и Макс улыбнулась ей в ответ. Еще через минуту они включили новогоднюю музыку. Музыку, эхо которой ещё с прошлого дня отзывалась в груди, летело ввысь, к облакам и свинцовому небу, к праздничному вечеру, который непременно настанет.       11.17. Они во всю готовили. На Макс — заботы о мимозе, так как она была мастером по приготовлению этого салата, а Одиннадцать занималась закусками на шпажке и при том с помощью телекинеза набирала в корзину недостающие продукты: к примеру, она узнала об отсутствии мяса к столу, поэтому пришлось набирать корзину. Она ещё не знала, что все несчастные курьеры, работающие в праздник, уже заняты, и никто, кроме них самих, девушек не спасет. Но это потом — пока, подпевая песне, Одиннадцать ровной соломкой резала огурцы и помидоры. Далее ей предстояло натереть яйца и начинить ими и сыром рулетики ветчины.       11.59. Они поняли — полагаться придется только на себя. Одиннадцать запаниковала, однако Макс, всегда умевшая держать себя в руках в стрессовых ситуациях, бросила в неё сумкой с документами, ключами, шоппером и банковской карточкой, и Одиннадцать бросилась к двери, налету надевая теплую обувь и куртку. Не успела она выйти, как Макс развернула её к себе и снова поцеловала: видимо, успокаивая и подбадривая. Что ж, боевой дух Одиннадцать мигом поднялся. Поэтому скоро она села в машину и погнала по лужам на рынок.       12.20. Первая пробка. Кто-то крайне настойчиво написывал, разрывая её телефон. Писали все и сразу. Одиннадцать, прежде чем сорваться с места, успела разглядеть список продуктов от Макс: «Зеленый горошек про запас, четыре бутылки шампанского, ещё пачку яиц, говядина и курица, если хватит денег — вместо курицы бери утку». Помимо сообщений от неё она увидела однотипные поздравления от друзей по цеху: «С Новым Годом!», «С Новым Годом!», «с новым годом!!!», «С НГ», «С НАСТУПАЮЩИМ». Одиннадцать слишком сильно вжала в газ, так что чуть не врезалась в рванувшую машину перед ней — зато сзади в неё мигом впечатались, и весь салон с находившейся внутри Одиннадцать лихо тряхнуло.       13.30. Она влетела в квартиру с тяжелыми, втрое превышающими её вес, пакетами, и Макс закричала, спрашивая, какого черта Одиннадцать столько накупила. В это время котенок, игравший с игрушечными шарами на пухленькой ёлке, пискнул, оборачиваясь на звук. Девушки принялись спорить. Одиннадцать пыталась объяснить Макс, что хотела не только обычного Нового Года, того к которому они привыкли за время пребывания в новом мире и городе, но не менее сильно она надеялась вновь вкусить знакомые с давних лет традиции, и украсить их новым опытом, как новой атласной ленточкой. Поэтому она не только закупила все из списка, но сбегала за имбирными пряниками, прорвалась в начало очереди в KFC («А ты знала, что в Японии Новый Год празднуют с фастфудом?») и даже нашла много иных интересных продуктов, о которых периодически думала в этом году. А примеру, этот ваш, как его, дубайский шоколад. Макс обещала Одиннадцать дубайским шоколадом по голове дать и ещё принялась угрожать, дескать, эту новогоднюю ночь Одиннадцать проспит на диване. Одиннадцать же, вместо обиды и грусти, испытывала столько веселья, что расхохоталась. Макс топала ногой, указывать на тяжелые пакеты, лопавшиеся от еды, Одиннадцать смеялась и в конце, когда у Макс сорвался голос, и она сама погрузилась в тревоги, обняла её. «Этот Новый Год будет особенным», — обещала ей Одиннадцать. Ради этого можно и поесть хорошо, и дать волю внутреннему ребёнку.       13.35. Макс шмыгнула носом, успокаиваясь, и Одиннадцать поцеловала её. Почти сразу же в дверь позвонили, и сердца у обеих забились чаще. На губах Макс вспыхнула улыбка, и от взгляда на веселые искорки в глазах любимой, Одиннадцать ощутила небывалый прилив сил. «Я открою», — сказала Макс, вытерла влагу с щеки, чмокнула Одиннадцать в щеку. И легким шагом направилась к двери. Одиннадцать же подхватила пакеты и потащила их на кухоньку. Стоило ей пересечь порог комнаты, взвалить пакеты на стол, как она услышала радостный возглас. По одному только звуку, лишь по нотам голоса Одиннадцать догадалась — пришла Джойс.       13.36. Одиннадцать коснулась губ пальцами. На них ещё горел поцелуй Макс: очень теплый, со вкусом настоящей зимней магии. Её поцелуй напомнил ей кое чего, о чем она подумала за миг до пробуждения.       14.00. До праздника оставалось десять часов. С небес посыпались крупные белые снежинки, старательно усыпая серый асфальт — снежинки таяли и падали в воду от предыдущих, и так они ложились и ложились, образуя очертания первого снежного покрова в уходящем году. Одиннадцать порой бросала взгляд на окно, куда смотрела Макс, радовавшаяся снегу подобно ребенку, а потом до неё доходил смысл беспрерывной сбивчивой болтовни Джойс: та, грея руки о кружку чая, рассказывала о последних событиях жизни, об окончательном переезде к Хопперу, о Уилле, которого среди Рыцарей повысили в звании, полном возвращении Джонатана к жизни — жизни в завязке. Джойс любила поговорить. Иной раз эта милая женщина с волосами цвета меди, с темными большими глазами, могла говорить до вечера, и все радостно слушали её. Еще недавно она была задумчивой, любила помолчать: мозг её непрестанно работал, душа не расслаблялась даже в праздники. Никто не мог ни намотать на неё мишуру вместо шарфа, ни пригласить танцевать под шансон. В те времена Одиннадцать видела в ней себя: аутсайдера, которому не дали шанса. Жизнь давила, сжимала в кулаке, не позволяла раскрыться. А теперь она улыбалась, хохотала. Они обе.       14.16. Джойс достала салатики из объемной серой сумки, похожей скорее на пакет. Затем — гирлянду золотую, что сверкала драгоценной цепочкой. Удивляясь всему, что клала Джойс на стол, особенно маленькой елочке, коробке конфет, фруктам и паре знакомым ингредиентам, Одиннадцать и Макс думали об одном: что происходит. И тут она встала, сгребая все принесенное в одно кучку, наконец сорвала с волос малиновую шапочку, мокрую после снега, и сказала: «Ну, девочки, вижу я, вы во всю готовитесь, да не успеваете. А втроем веселее. Что думаете?». Смотрела она на них с материнской заботой и надеждой всякого человека, которому чертовски не хватало компании: её будущий муж пропадал в полиции, сыновья разъехались, и праздничное утро тридцать первого декабря она встретила одна. Девушки не только не смогли бы ей отказать, но к тому же поняли, как жаждали её, Джойс, помощи и дружбы. «Мы были бы невероятно признательны, — сказала тогда Макс, беря со стола очередной лоток яиц и второй рукой — пакет с яблоками и мандаринами. — Если бы ты поставила запекаться утку». «Утку и гуся», — поправила Одиннадцать, покраснев под взглядом Макс. Они так и не договорили тот разговор о транжирстве. Если Джойс заметила размолвку, то не подала виду. Вмиг она повеселела больше обычного, красной краской налились её щеки, довольно сжались губы, зажмурились глаза, она встала, хлопнула в ладоши, и фактически полетела спасать не успевающих молодых девиц.       14.18. В спальню никто пока не заглядывал, кроме Одиннадцать. Она проверила свое сокровище, спрятанное под грудами нижнего белья, в потайном дне, которое её научил делать отец. Она сорвала крышку, оглянулась, боясь увидеть за собой Макс. Но за спиной никого не стояло, и тогда Одиннадцать с гулко бьющимся сердцем взглянула на обитую бархатом крохотную коробочку, что лежала в тайнике.       14.19. «Я это сделаю, — пронеслось в мыслях Одиннадцать. — Этой ночью. И будь что будет, я скажу те слова, созревшие во мне много лет назад, и если все получится, желание, которое я загадаю на Новый Год, вмиг исполнится».       14.20. Электричество выключилось, секунду — потекло по своим проводным венам, как кровь, и в тот же момент случился такой скачок напряжения, что гирлянды в спальне перегорели. Понимая значение случившегося, Одиннадцать бросилась к ёлке с перегоревшими лампочками. Макс оказалась рядом. Она не вставляла и убирала вилку из розетки, как это обычно делают, но и не знала что делать. Они с Одиннадцать размотали гирлянду, которая упрямо цеплялась к лапам их красивой ели, норовя её уронить. Одиннадцать попыталась зажечь лампочки силой мысли, но мысль эта путалась, подобно той самой гирлянде, возвращаясь к секрету, к новогоднему желанию, которое она хотела загадать под бой курантов. И снова к ним пришла на помощь Джойс. Она стояла в дверях кухни, держа золотую гирлянду, которую девушки посчитали излишком, а теперь — спасением, словно Джойс предсказала все несчастья сегодняшнего дня.       16.20. Вечерело, и до праздника осталось восемь часов. Окно облепили тени. В дверь позвонили. Макс обернулась, окликнула Одиннадцать. Изумительные запахи распространялись по кухне, и Одиннадцать, согретой ароматом гуся и теплом духовки, ужасно не хотелось двигаться с места. Но пришлось. Она стряхнула с рук муку, прилизала выпадающие из прически волосы, с тоской и надеждой проследила за огнями в окне: в других домах зажигался свет. Все семьи страны готовились к празднику. Подошла к двери, отперла все замки, открыла. И, окаменев на секунду, тотчас отмерла и бросилась в объятия Нэнси и Робин. От молодоженов пахло духами с нотками цитруса, в уложенных для праздника волосах блестели заколки, на телах — пуховики, под которыми, как потом выяснилось, скрывалась более наряжался одежда, чем лежала на Макс, Джойс и Одиннадцать. Она обеих поцеловала в щеку, снова поздравила с недавним праздником — прошло не больше месяца со дня свадьбы, — а они в свою очередь вручили ей по открытке и все пакеты, что несли на своих удивительно сильных плечах. Подоспевшая Макс принялась ухаживать за гостьями, Джойс — хвалить их красоту и смелость наконец обвенчаться, а также радоваться, что сей Новый Год они отпразднуют всей компанией, всей семьей. Семьей по спасению мира.       16.21. Одиннадцать завидовала Робин, которая, едва Нэнси вышла из туалета, подскочила к ней и заточила в объятия. Их губы, касающиеся друг друга, их новогодние шапочки на головах, их сцепленные руки с обручальными кольцами на безымянных пальцах, каждая деталь напоминала Одиннадцать о грядущем празднике и, главное, о надежде обрести столь же невероятное счастье.       16.30. Макс включила телевизор. На всех каналах, какой ни щелкни, шли новогодние картины. Одиннадцать, пока она была занята важным делом переключения каналов, со спины надела на неё новогоднюю шапку и рассмеялась, когда Макс повернулась к ней, слепая от того что Одиннадцать натянула шапку до глаз, и притворно насупилась. «Ты такая красивая, — сказала девушка с номерком на запястье. — Даже когда злишься на меня». «Ты хочешь сегодня меня добить, верно?», — был ответ. Одиннадцать кивнула.       16.37. Мужчины опаздывали.       18.00. Мужчины пришли — ворвались в квартиру сокрушительной снежной лавиной, заметенные белой пудрой, замёрзшие до костей. Семеро их было: пришли все разом, словно заранее договорились, а на деле, так просто затерялись в буране и нашли друг друга. К тому времени на стол женщины во всю накрывали, одновременно нанося последний лоск на квартиру, раза два пропылесосив и протерев пыль. Четверо парней, настоящие дылды, ввалились первыми: Майк, Дастин, Лукас и Уилл. За ними, словно два ядра, врезавшиеся в стену, полетели несчастные, заваленные снегом Джонатан и Стив, оба с побитыми новогодними букетами и пакетами. Они придавили компанию мальчишек, от чего те застонали, как будто на них рухнул весь этот дом. Джойс побежала спасать сыновей, Нэнси побежала спасать своих бывших — правда, увидев их белоснежные лица, до слез рассмеялась, поэтому разбираться с ними пришлось Одиннадцать. Силой мысли и, насколько позволяли возможности, аккуратно она стащила Стива, затем вцепилась в ледяную куртку Джонатана. Все собравшиеся тяжко дышали и поздравляли друзей с Новым Годом. «С наступающим, хозяюшки», «С нофым гофом, Офиннафцать!», «Как поживаете в канун праздника, красавицы?». Но тот мужчина, которого Одиннадцать ждала больше всех, все время простоял молча, невидимый до тех пор, пока не помогли пострадавшим.       18.05. Джим Хоппер с гордостью и любовью глядел на свою приемную дочь, и, не успел он войти, Одиннадцать кинулась в его объятия. «С наступающим, зайка, — произнёс он, зарываясь носом в её волосы. Медленно вытащил из-за спины бутылку со спиртным и хохотнул. — Надеюсь, ты не против выпить со своим стариком?».       18.10. Все собрались к столу, обнимаясь, смеясь. Лукас, пусть они с Макс давным давно стали просто друзьями, поцеловал её руку и отсалютовал, после чего отрапортовал, что совершил истинное чудо: достал то, о чем она его просила. О чем она просила своего бывшего на Новый Год, Одиннадцать не знала, но и не спрашивала. В момент, когда она собиралась поинтересоваться, Лукас продемонстрировал чудо, о котором сообщил — он достал из пакета японский вагю, от чего Майк, Дастин и Уилл заорали, Макс ахнула, а Робин присвистнула. Хоппер, обнимая дочь за плечи, со знанием дела оглядел кусок мяса, который до сего вечера видел исключительно на фотографиях, затем кивнул и сказал, что он все равно не переплюнет утку. Джойс выхватила из его рук вагю, всем давая понять: она еще посмотрит, как кто кого переплюнет, и не важно, что утку она и приготовила. «Слушай, — услышала Одиннадцать голос Робин, обращенный к Нэнси. — А мы вообще когда в последний раз стейки видели?». «Кажется, в тот раз, когда ты отравилась одним из них на нашей свадьбе», — сразу угадав ход её мыслей, Нэнси ответила колкостью на грядущую нелепую шутку. Правда, Робин это не остановило. «Действительно? А по-моему, я вижу перед собой… ну нечто очень красивое и вкусное, как этот вагю». «Робин, ещё одна такая шутка, и я вылечу в окно».       18.30. Силы покидали девушек. Одиннадцать и Макс часто переглядывались, иной раз старались взять друг друга за руки, но их прерывали: всем было что-то нужно от них. Двадцать три года — возраст солидный. Хотелось чуть больше пространства, одиночества, уединения. Молодые и сильные сердца требовали пары минут, проведенных в любви, и Одиннадцать, и Макс, полностью погруженные в хлопоты о гостях, стали скучать друг без друга. Одиннадцать смотрела в её удивительные глаза, гладила, когда успевала, мягкие рыжие волосы. Ей нравилось убирать выпадавшие на лицо огненные пряди, а ещё — мечталось заточить её в объятия. Особенно в момент зажжения свечей, воск которых стекал на скатерть, похожий на Млечный Путь. Свет от огня падал на веснушки, на грозу в очах: и сердце жалобно выло, сжималось, плакало без любимой. Одиннадцать окружили самые родные и любимые люди. Но никакой Новый Год без Макс был невозможен, пусть они раз сто поссорятся по пустякам. Поэтому, когда стол накрыли, Одиннадцать подошла к Макс, взяла за руку и, пока гости не заметили, зашептала на ухо.       18.33. Она прижала её к стене, покрывая шею иступленными, яростными поцелуями, и радовалась, что удосужилась починить замок. Никто их не потревожит, Одиннадцать могла делать что угодно: касаться губами чувствительных участков её тела, зная их как мореплаватель созвездия — десять лет отношений и три года регулярного секса позволили узнать все слабости Макс. Она с легкостью выдавливала самые любимые стоны, тихие и переполненные бурлящей сдерживаемой страстью, и целовала её ключицы, её щеки и шею, а главное, её губы. Надежда остаться вместе на подольше призрачной дымкой висела над ними, стол же несбыточная, как мечта которую Одиннадцать загадала на свой первый Новый Год, вернуться домой, отмотать время вспять. Но она не унывала — и выжимала из отведенных им минут максимум, и даже когда взяла любимую за бедра, а та коснулась её бока, постанывая рядом с её полуоткрытым ртом… даже когда время почти прошло… ловила момент. Быть может, сказать сейчас? Переместить Макс на постель, но вместо того чтобы продолжить, достать обитую бархатом коробочку?.. Ах, как глупо выглядело это в фантазиях Одиннадцать! Худшего момента нельзя придумать. Нет, думала она при касании к обнаженной коже, позже, в первые минуты первого года… я уведу её сюда, чтобы закончить начатое, и без свидетелей сделаю это…       18.34. «Оди… Одиннадцать, прошу, только не останавливайся… ты ведь знаешь, ты единственный подарок, который мне нужен в эту ночь?». Шорох одежды. Одиннадцать едва сдержалась, дабы не открыть глаза, увидеть Макс и потерять контроль. Казалось, кровь из носа пойдёт так, без использования сил — только при виде тела, при звуке голоса. «И ты, — хриплым голосом ответила Одиннадцать. — Ты все, что мне нужно. И больше ничего, никогда, одна лишь ты, поэтому прости, если я делаю глупости, или дурачусь, но когда ты смеешься, когда мы смеемся вместе, или когда ждём вместе праздник, как одна семья, я не могу иначе…». «Оди». «Да?». «Не нужно слов, родная. Просто поцелуй меня ещё раз».       18.45. Кто-то из друзей включил ABBA, а ещё из гостиной доносился гомон слившихся воедино спорящих голосов. Они выбирали какой фильм посмотреть: «Один дома» или «Чудо на тридцать четвертой улице», а может «Жестокую ночь» или, если они в доме лесбиянок, «Самый счастливый сезон», который и Одиннадцать, и Макс не любили. И обе хозяйки рассмеялись, соприкасаясь носами, ловя прерывистое дыхание друг друга.       20.00. Ровно четыре часа до Нового Года. Все дружно смотрели «Один дома» и смеялись с откровенно садисткого юмора, но никто ничего не мог поделать с собой. Ко всеобщему ужасу, Дастин смеялся громче всех и умудрился подавиться кока-колой, так что пришлось срочно хлопать его по спине. Стив рассказывал о своих похождениях в Египте, куда сгонял ровно перед свадьбой своих подруг, Робин — как выбирала праздничный торт, Хоппер — как пару часов ранее бегал за мелким воришкой, поддавшегося новогоднему настроению до крайней степени, ибо выкрал все ёлки с базара, да не просто украл, а загрузил в угнанный грузовик и поехал. Одиннадцать, обнимая Макс за талию, слушала их и смотрела фильм. Макс старательно приглаживала шею, будто хотела стереть засосы.       20.25. Ровно попав в цифры уходящего года, Джойс вынесла стейк и разрезала на равные маленькие порции, дабы все могли попробовать. Отказался только Майк. Он обжирался мандаринами и ловил кайф от жизни. Наблюдавшая за ним Одиннадцать хмыкала при воспоминании как в детстве любила этого придурка и радовалась, так как это он помог ей принять важнейшее решение в жизни. Пускай вдохновением послужили Нэнси и Робин, объявившие о своей помолвке этой весной. Когда Джойс положила на её тарелку с тремя видами салата кусочек мяса, Одиннадцать, вопреки доводам рассудка и жалобам живота, попробовала.       22.00. Часть друзей отправилась в магазин за вином, пока время не потеряли, часть похватала ранее принесенные салюты и бенгальские огни и ринулась на улицу. В квартире остались Одиннадцать да Макс. Две уставшие, но бесконечно довольные девушки, что в уютной сказочной темноте сидели у золотой гирлянды, единственного источника света, как у костра, не греющего руки. Только она позволяла видеть друг друга, выхватывая из мрака то блеск зрачка, то прядь волос, а порой она рассеивала тени вокруг ёлочки. Одиннадцать чудилось, она находится в маленькой комнате, обнесенной четырьмя стенами без выхода, или в бескрайнем пространстве целого мира, и сверкающие нити гирлянды — это дверь в другой мир, светлый. Нега распространялась по телу. Мысли растекались, бесформенные, пропитанные ощущением чуда. Не думалось о тревогах минувшего года и тревогах, подстерегающих в следующем. Вспоминалось лишь хорошее, то, с чем ужасно не хотелось прощаться: встречи со старыми друзьями, новое место работы, поступление в университет, поход с Макс в кино, совместные чтения вслух, трехдневный отпуск на море, новая понравившаяся музыкальная группа. Точно как не хочется ждать целого года до следующего праздника, не хотелось отпускать воспоминания.       22.01. «Макс». «М?». «Я очень тебя люблю». Макс взглянула на неё сквозь мрак, коснулась ладонью щеки. Больше они не говорили.       22.20. Когда они вернулись, свет был включен, и все выглядело обычно. Разве что Одиннадцать очень долго смотрела на Макс, как очарованная, поражённая стрелой Купидона в центр сердца, и думала о чем-то. Никто не знал течения её мыслей, и Одиннадцать радовалась этому.       22.30. Друзья не сговариваясь включили телевизор в поисках «Иронии судьбы», на которую, вне всяких сомнений, никто никогда не успевал. Вот и снова они не успели.       22.32. Загремели салюты: все же сработали те, что пытались запустить Майк с друзьями, а они по неким причинам не сработали. Одиннадцать надеялась, никого не зашибло. Один салют громыхнул изумрудно-синим пламенем совсем рядом с окном, от чего все закричали в испуге и восторге.       22.34. Хоппер смачно поцеловал дочь в макушку, затем прижал к себе Джойс и прильнул к ней со столь горячими поцелуями, видимо, вызванными шампанским и атмосферой праздника, что у женщины могли треснуть зубы. Уилл смущенно улыбнулся, Джонатан сделал фотографию. Одиннадцать была готова разорваться от счастья, что тот же салют, ведь они были здесь: отец, его любимая, её сыновья, бывшая одного из них со своей женой, друг этой жены, его приемные дети, которые продолжали не воспринимать его всерьез… каждый, сыгравший роль в судьбе девочки из лаборатории. И Макс. Макс Мэйфилд, которой она собиралась вот-вот сделать предложение. Она уже решила сделать это раньше, до обратного отсчета, дабы прекрасный год оставался прекрасным до конца.       23.00. Час до Нового Года. Оливье изрядно подъедено, рыбный и «Гранатовый браслет» полностью уничтожены, от утки остались объедки. Пахнет соком мандаринов, игристым, немного вином, словом — безудержным карнавалом. Если бы Одиннадцать не была столь занята родными и мыслями о предстоящем, если бы оставалось полно времени, она почитала. Взяла бы любую сказочную книгу и наслаждалась её волшебством, стилем, будоражащим воображение. Звучала музыка, вплетаясь в ткань цветов — золотого, голубого, зеленого, малинового, многих других, — и в ткань запахов и вкусом праздничного застолья. Один за другим друзья вставали и, перекрикивая героев легендарной российской новогодней комедии, в российской же традиции делились своими радостями и надеждами.       23.20. Одиннадцать вновь удалось увести Макс из-под внимательного наблюдения гостей. Она оправдала их быстрый уход необходимостью собраться с силами перед курантами, и только подмигнувший Майк верно понял намерения Одиннадцать. Одиннадцать ответила ему таким же жестом. Макс очень не хотела уходить, сперва цепляясь за тарелку с салатиками и горячим, затем, стоило девушке оторвать её от стола, пытаясь захватить с собой бокал с шампанским. Им смеялись вслед, шуточно обвиняя Макс в пьянстве, на что она продемонстрировала всем средний палец. От того смех стал громче. Одиннадцать провела её в их обитель, тихонько щелкнула замком и устало вздохнула. Считанные минуты оставались, чтобы взять себя в руки и начать действовать, закончить год на своих условиях. Она успела хорошо выпить, наесться до легких болей в животе, в ушах гремело от салютов, в носу не проходил запах дешевого химозного лимонада. На одежде серебряными снежинками сверкали конфетти из хлопушки, сама одежда, обычная нарядная черная кофточка, уже испачкалась. Совсем не подходящая одежда для столь важного события. Одиннадцать с немалым трудом заставила себя посмотреть на Макс. Та подняла бровь, молча высказывая недоумение. Одиннадцать отлипла от двери и шатко поплелась к ней.       23.25. Тридцать пять минут до Нового Года. Одиннадцать совладала с дыханием, хотела уже заговорить, но увидела усмешку на лице Макс. «Что?», — спросила она. «Меня всегда поражала твоя способность беспокоиться даже когда беспокоиться не о чем, — был ответ. — Я вспоминаю какой беззаботной ты была в то лето, до потери своего приемного отца, до смерти моего брата, и порой хочется, чтобы та ты вернулась. А может, чтобы ты всегда была настороже, ведь именно наша чуйка, чуйка семейная, — она явно говорила о собравшихся однажды людях. — Спасала наши жизни из раза в раз. Оди, прошу, расслабься. Все кончено. Все в порядке. Ты можешь пожить обычную жизнь обычной девушки: студентки, трудяги, чьей-то возлюбленной, дочери и подруги». Глаза защипало из-за её слов. Одиннадцать знала, она права, но, ах, если бы она знала причину её волнения сейчас… Новый Год, маг зимы и веселья, уже мчался на своих санях по всему миру. В сани он запряг северных оленей, самых крупных, сильных и выносливых, что рождались на свете. Маг смеялся, и от его хохота завывала вьюга, рисуя поражающие воображение узоры на стеклах. Мир искрился волшебством, сказка просачивалась в него, как много лет назад просачивался красно-синий кошмар. Одиннадцать чувствовала Новый Год на кончиках пальцев, покрытым мурашками затылком, в груди, в которой росли уверенность и любовь. Она поступила на факультет журналистики. Работала в отделе рекламы, превратившись в того самого «надоедливого сммщика». Она все еще не потеряла любовь всей своей жизни. И теперь стояла здесь и чего-то ждала. Вот оно — чудо, в честь которого устраивается любой праздник.       23.30. Тридцать минут. Одиннадцать сделала ещё шаг, оказавшись к Макс вплотную, и заточила её лицо в свои ладони. На долгие секунды они замолчали. Одиннадцать смотрела в глаза любимой девушки. Уголки её губ опустились, и Макс стала серьезной, даже подумалось, будто о чем-то догадалась. Одиннадцать попросила её закрыть глаза, и когда та закрыла, поцеловала и отстранилась. Тихонько открыла комод, поискала второе дно, добралась до коробочки с кольцом. Все это она делала не спеша. Капелька времени пока оставалась, и Одиннадцать оттягивала момент истины, наслаждалась волнительным моментом текущим. Наконец она взяла коробочку, погладила большим пальцем. Голова кружилась. Тряслись колени. Плакать хотелось. Любить, рыдать, смеяться, ведь сердце чувствовало все разом и не выдерживало нагрузки. «Макс, — окликнула её девушка, не владея голосом. Услышала знакомое мычание, обернулась проверить: она не подглядывала. — Не представляю, что бы я делала без тебя все прошедшие годы. Наверное, сошла с ума от одиночества и чувства неполноценности. Я бы никогда не вышла в общество, не узнала бы что такое настоящая дружба между девчонками, считая, что весь мир зациклен на мальчишках, и не узнала бы совсем другой любви, опекающей, но не ограничивающей, любви, где каждый друг другу доверяет как самому себе. Ты помнишь? Ты первая доверяла мне настолько, чтобы не ограничивать мои силы, а вытирать кровь из носу, ожидая моего возвращения из черной пустоты. Это ты сказала, что моя сила — это часть меня. Конечно, ты полюбила меня не за силу, а за меня саму, но никогда не запрещала, не боялась моего дара».       23.33. Двадцать семь минут. Одиннадцать бесшумно подошла к Макс, встала на колено. И уверенность возросла в ней десятикратно. Одиннадцать осознала со всей полнотой: да, это её судьба. С Макс она хочет связать свою жизнь, быть с ней в здоровье и болезни, пока смерть не разлучит их. «Я столько шла к этому, столько сомневалась и страшилась. Одна неудача — и я бы навсегда осталась в лаборатории, одна неудача — и я бы не открыла этот новый мир, одна неудача — и я никогда не подружилась и не полюбила бы Макс Мэйфилд», — пронеслось в голове, как вихрь, и Одиннадцать, подняв голову, увидела очаровательное лицо своей будущей жены, а если и не будущей, то все равно любимейшей из людей. «Оди?», — окликнула её Макс, верно, не слыша Одиннадцать. «Я здесь, — сказала она и сорвала крышку с коробочки с кольцом. — Пожалуйста, открой глаза».       23.35. Двадцать пять минут до Нового Года. Макс ахнула. Одиннадцать улыбнулась, не отрывая от неё взгляда. Колено, прислоненное к холодному твердому линолеуму, болело, и боль распространялась вверх по ноге, она едва не теряла равновесие, но упорно не замечала неудобств. Все, что было важно, стояло перед ней, закрыв рот руками, с румянцем на щеках, и таким выражением во взгляде, что Одиннадцать ради неё могла бы повторно перевернуть мир. «Ты станешь моей женой?». Слезы засверкали на лице Макс, она задрожала, то краснея, то бледнея, но улыбка выдавала совсем не страх, а радостное волнение. Макс могла ничего не говорить. Теперь Одиннадцать знала ответ, и испытанное облегчение было лучше всего случившегося за этот день. «Да, — вот что Макс ответила, когда взяла её руки в свои и подняла с колен. Одиннадцать, дрожа, взяла помолвочное кольцо, надела на её безымянный палец левой руки, сдерживая всхлипы и крик, радостный, громкий, как салют. — Конечно, я стану твоей женой. Разве могу я могу ответить иначе? Разве… разве не об этом я столько мечтала?».       23.36. «ДАААААА!!!». Судя по мощному басу, который раздался из-за двери, Хоппер давно их подслушивал. Это окончательно вывело Одиннадцать из равновесия, и она, плача и смеясь, положила голову на плечо Макс. «Она сказала «Да»!!!», «А я говорил тебе, что не зря подсказал ей взять это кольцо!», «Да разве дело в кольце?», «Зафнифефь!». Макс вздохнула. «Нас ждут, — заметила она. — Ты хочешь сказать отцу что сделала это?». «Подожди, — попросила Одиннадцать и коснулась носом её щеки, поцеловала мягкую кожу с островками веснушек. — Еще немного… мне нужно осознать». Затем, насторожив уши, вновь услышала голос Хоппера: «Я так горжусь моей девочкой! Боже…». «Не плачьте», «Это что получается, снова готовиться придется?», «Хоп, а когда ты мне сделаешь предложение?», «Молодец, мам, дави его», «Я же помню эту рыжую соплячку совсем маленькой, когда она украла машину своего брата и… словом, я думал, умру со страху».       23.40. Двадцать минут до Нового Года. Девушки вышли из укрытия, и толпа друзей сразу поглотила их, поздравляя, целуя и обнимая. Дастин взорвал хлопушку, Майк пожал Одиннадцать руку, Хоппер на радостях обнял Макс и сломал ей пару ребер, приветствуя как нового члена семейства. За их спинами гирлянды и свечи сверкали, запутываясь в сиянии друг друга, огонь, золото и звезды.       23.50. Десять минут. Все вновь собрались за столом. Кто-то ел ножки индейки в панировке, кто-то хрустел имбирными пряниками, а кто-то, как две влюбленные, тихо сидел, ожидая наступления следующего года, подводя итоги. Они вспоминали о лучших и худших днях, о моментах, что скрасили две тысячи двадцать пятый, и ни на мгновение никто не усомнился, что уж следующий год будет, может, и не лучше, но явно не хуже. По крайней мере, в следующем году Одиннадцать сделает Макс своей женой. Они обвенчаются, поженятся, обменявшись кольцами, и они станут счастливыми, счастливыми до одури.       23.59. Минута. Начался обратный отсчет, и куранты вторили голосам и ударам сердца. Секунда за секундой утекало прошлое, и наступало будущее. Секунда за секундой… От одного до двенадцати.       00.00. Все, как один громко закричали, чокаясь, с хлопком и брызгами пены открывая очередную бутылку шампанского, одни обнимались, другие — радостно подпрыгивали. И именно тогда, в кругу своей необычной, очень странной семьи, чокаясь с ними бокалами, делая глоток за глотком, касаясь их плеч, рук, слыша их единое дыхание, Одиннадцать поняла насколько ей повезло. «С Новым Годом! — повторяла она. — С новым счастьем! Пусть все наши мечты сбудутся!». А её мечта уже сбылась.       8.30. Одиннадцать проснулась. Она не открывала глаза, ей было это не нужно: она чувствовала в своей руке руку Макс. Значит, все хорошо.