Конец- всегда начало

Чайник на кухне щелкнул, резко отсекая лишние звуки. В ту же секунду в квартире воцарилась та самая вязкая, почти осязаемая тишина, в которой собственное сердцебиение кажется оглушительным стуком в дверь. Феликс сидел неподвижно, мертвой хваткой вцепившись пальцами в кружку, будто она была единственным якорем, удерживающим его в реальности. В эти минуты он казался себе пленником, запертым внутри собственного тела, как в тесной, лишенной окон бетонной коробке. — О чём задумался? — Кристина нарушила молчание. Её голос прозвучал мягко, а рука осторожно, почти невесомо коснулась его холодного, напряженного плеча. Феликс вздрогнул, словно от удара током. Он медленно, с видимым усилием повернул голову. Кристина замерла: в его глазах, обычно глубоких и ясных, сейчас плескался отблеск чего-то древнего, хтонического и невыносимо болезненного. — Да так... — его голос прозвучал как сухой, безжизненный шелест старой бумаги. — Перебираю в уме наш «успешный» год. Итоги подвожу. Сначала мы побывали в этом чертовом цирке, откуда чудом сбежали. Потом — лаборатория, где если бы не сдохли от боли, то гарантированно сошли бы с ума. Потом, когда мы всё-таки добрались до дома и начали по крупицам выстраивать жизнь заново, пришлось бегать от проекций в собственной голове. Потом коллективный заезд в больницу, где из нас выковыривали чипы... Потом в больнице оказалась уже ты. Потом мы внезапно стали «звездами» новостей, потому что, видишь ли, танцевали в лифте. Начали вроде бы нормально общаться... а потом я сорвался в запой. Потом ты угодила в капкан. Потом ты меня испугалась. А потом — мы начали встречаться. И вот он, финал. Он коротким, резким жестом стукнул кулаком по жесткому, бездушному пластику корсета. Звук получился глухим, пластмассовым и каким-то окончательным. — И вот итог: я здесь. С позвоночником, который будто залили строительным цементом. И это я еще не вдаюсь в подробности! — С твоих слов это звучит как сценарий какого-то безумного, низкосортного фанфика, — Кристина печально улыбнулась, отчаянно стараясь поймать его ускользающий взгляд. — Будто кто-то там, наверху, откровенно развлекается, подкидывая нам всё новые уровни сложности. Но знаешь... конец — это всегда начало. Мы просто никогда не знаем заранее, чего именно. — Ты права, — отрезал он. Его лицо в мгновение ока стало непроницаемым и холодным, как гипсовая маска. — Фель, — Кристина решительно отодвинула свою чашку, не давая ему снова уйти в себя. — Пора обрабатывать швы. Ты сам не дотянешься, только спину зря дернешь и всё испортишь. Давай, снимай футболку. Феликс замер. Его челюсти сжались с такой силой, что на скулах отчетливо заиграли желваки. Каждое подобное предложение помощи сейчас ощущалось им как хлёсткая пощечина, как унизительное напоминание о том, что он больше не хозяин собственным движениям. — Не надо. Я справлюсь сам, — в его голосе прорезались ледяные, колючие нотки. — У зеркала в ванной как-нибудь извернусь. — Хватит геройствовать, Феликс! — Кристина не отступала, в её тоне появилась твердость. — Ты физически не видишь, что там происходит сзади. Если мы занесем инфекцию, всё твое «цементирование» обернется катастрофой. Садись, я сказала. Он еще несколько минут цедил сквозь зубы резкие отказы, его взгляд лихорадочно метался по кухне, словно он искал любой легальный повод сбежать в другую комнату. Но под тяжелым, полным непреклонной решимости взглядом Кристины он в конце концов сдался. Это было молчаливое поражение. Феликс медленно, скованно стащил футболку и расстегнул липучки корсета, обнажая спину. Кристина невольно сглотнула, подавляя подступивший к горлу ком: вдоль позвоночника тянулся не длинный, багровый, рваный, еще свежий след операции. Она дрожащими руками смочила марлю антисептиком, стараясь дышать ровнее. Феликс сидел, вцепившись в собственные колени так, что побелели костяшки. Когда холодная жидкость коснулась воспаленной, измученной кожи, он даже не шелохнулся, лишь мышцы спины напряглись так сильно, будто он приготовился к удару плетью. — Крис, — его голос прозвучал глухо, он упорно не оборачивался. — Если тебе противно... если воротит от этого всего... ты можешь просто уйти. Я не обижусь, честно. Я справлюсь сам. Кристина замерла с занесенной рукой. Внутри неё что-то больно, до слез кольнуло. — Почему ты всё время упираешься? — спросила она, сознательно игнорируя его бред про брезгливость. — Почему ты с таким остервенением отталкиваешь меня именно тогда, когда я просто хочу быть рядом? — Я тебе потом всё объясню, хорошо? — он зажмурился, слегка вжимая голову в плечи. — Ты обещал это еще в реанимации! — вспыхнула она, чувствуя, как закипает накопленная усталость. — Всё «потом» да «потом». Феликс, мне чертовски надоело стоять в очереди на твою откровенность! — Но не сейчас. Не сегодня. Просто доделай, если хочешь, и иди, ладно? Кристина в тяжелом молчании закончила процедуру. Она ушла в тот вечер с камнем на сердце, отчетливо чувствуя, как невидимая трещина между ними начинает превращаться в бездонную пропасть. Следующая неделя стала для неё персональным кругом ада. Феликс не просто отдалялся — он методично, с хирургической точностью выжигал всё живое в их общении. На сообщения он отвечал сухими, односложными фразами спустя долгие часы. Звонки сбрасывал, а когда всё же соизволял взять трубку, его голос был механическим, выхолощенным, лишенным малейшего намека на тепло. А потом пришло то самое смс, ударившее наотмашь: «Мне сняли швы, больше обрабатывать не надо». Ни «спасибо», ни «заходи вечером». Кристина смотрела на экран телефона, и ей казалось, что она физически видит, как он кирпич за кирпичом возводит стену, заживо хороня себя в одиночестве. Общение свелось к абсолютному нулю. Он превратился в призрака. Когда она в очередной раз попыталась дозвониться, Феликс, едва услышав её голос, поспешно проговорил: — Крис, извини, у меня телефон садится, сейчас вырубится. Я перезвоню. Короткие гудки. Кристина знала — не перезвонит. Телефон у него не садился — садилось его терпение к ней. В этот момент в ней что-то с треском лопнуло. Это была не просто обида — это был яростный, праведный гнев женщины, которую пытаются выставить за дверь без объяснения причин, как нашкодившего котенка. Через двадцать минут она уже стояла перед его дверью. Она не стучала — она исступленно била по ней кулаками, не снимая пальца с кнопки звонка. За дверью стояла гробовая тишина, но Кристина чувствовала — он там. Он всегда был там, запертый в своем страхе и корсете. Наконец, замок сухо щелкнул. Феликс открыл дверь лишь наполовину, надеясь остаться в тени. Он выглядел ужасно: впалые щеки, густая неопрятная щетина, глаза за стеклами очков горели лихорадочным, нездоровым блеском. Он попытался закрыть дверь, но Кристина просто навалилась на неё плечом и ворвалась внутрь, сметая его сопротивление. — Значит так, Феликс! — её крик болезненным эхом разнесся по пустой прихожей. — Ты сначала меня на руках носишь, а потом по две недели игнорируешь? Ты сначала определись, кто ты мне — мой парень или случайный прохожий! И ты так и не рассказал, почему ты, блядота, так боишься моей помощи! Всё «потом» да «потом», а между делом бросаешь фразочки типа «ебать я урод»! Как мне это понимать, Феликс?! Отвечай! Феликс стоял в тени коридора. В своем массивном корсете он казался какой-то гротескной, неповоротливой статуей. — Ты снова отдаляешься! Снова гонишь меня прочь! Учти, Феликс, когда-нибудь ты своего добьешься, и я действительно уйду! — выкрикнула она, задыхаясь от подступающих слез. — А может, я именно этого и жду! — внезапно рявкнул он в ответ, сорвавшись на крик. В квартире повисла оглушительная тишина. Она была настолько тяжелой, что казалось, стены вот-вот дадут трещину. Кристина замерла, её рука, занесенная для очередного жеста, бессильно опустилась. Она смотрела в его глаза и видела там не ярость — там была отчаянная, звериная, почти сумасшедшая попытка найти хоть какую-то опору в пустоте. — Ты... что ты сейчас сказал? — её голос сорвался на шепот, задыхающийся от недостачи слов. — То и сказал! — Феликс сделал тяжелый шаг к ней, его голос вибрировал от сдерживаемой многолетней боли. — Посмотри на меня, Кристина! Посмотри внимательно! Я инвалид! Я ебучий, сука, инвалид! Я теперь гребаный конструктор из мяса и пластика! Нахрена тебе рядом это? Нахрена тебе тратить свою жизнь на человека, который даже нагнуться не может, не взвыв от боли?! — Ты идиот?.. — Кристина отшатнулась, пораженная масштабностью его самобичевания. — Если я три недели жила в больничном коридоре, если я все пороги оббила, чтобы увидеть тебя хотя бы на минуту — значит, ты мне нужен! Слышишь? Любой! — И что, что оббивала?! — он горько, почти безумно усмехнулся. — Знаешь, точно так же три раза оббивали пороги, когда собирали документы на меня. А потом — всё кончалось при первом же проколе! Стоило мне заболеть пневмонией или просто «начудить», стоило мне перестать быть «идеальным и удобным ребенком» — и знаешь, я очень быстро летел обратно! Меня возвращали, Крис! Возвращали как бракованный товар в магазин! Его слова падали, как тяжелые, необработанные камни. Весь тот пиздец, который он годами бережно прятал под слоями цинизма и напускной жесткости, сейчас хлынул наружу неуправляемым потоком. — То есть ты вбил себе в голову, что если ты дашь слабину, то я от тебя обязательно откажусь? Ты совсем долбоёб или просто притворяешься? — Кристина вцепилась в края его корсета, пытаясь встряхнуть, заставить его очнуться, но он стоял неподвижно, как гранитная скала. — Может, и долбоёб! — он перехватил её запястья, сжимая их с такой силой, будто в этом жесте была вся его жизнь, но это было не больно. — Но я не хочу ждать! Я не хочу дожить до того дня, когда в твоих глазах жалость сменится брезгливостью, а потом — глухой усталостью! Я не хочу быть для тебя обузой, которая перекрывает тебе кислород! Поэтому лучше я сейчас сам, своими руками, выстрою эту стену! Я вытолкну тебя из этой квартиры раньше, чем ты сама поймешь, что я тебе нахрен не сдался такой поломанный! Он почти задыхался. Это была его оборона. Его единственный способ выжить — оттолкнуть ту, которую он любил больше жизни, чтобы не допустить очередного «возврата». Он строил стену не от неё, а от собственной уязвимости. — Ты не урод, Феликс, — прошептала Кристина, и по её щекам наконец хлынули слезы. — Ты просто маленький мальчик, который до смерти боится, что его снова сдадут обратно. Но я не «приемная семья». Я — твоя семья. И никакой пластик и бетон не заставят меня уйти. Феликс медленно, палец за пальцем, разжал хватку. Его руки бессильно упали. Стена, которую он возводил так долго и мучительно, вдруг пошла глубокими трещинами. Он стоял перед ней словно малое детё. Кристина резко развернулась к двери. — Как научишься отличать одно от другого — тогда и позвонишь. Я устала терпеть то, как ты постоянно сбегаешь и решаешь всё за нас обоих. Тебе пора научиться вести себя действительно достойно. Она вышла, громко хлопнув дверью. В тишине квартиры этот хлопок прозвучал как выстрел. Девушка шла по лестнице, полная горькой решимости, оставив его один на один с его призраками.