accident

      Школа пахла деньгами, душащим ароматом, который источали брендовые сумки, накрахмаленные рубашки и духи, купленные в дьюти-фри. Паркет блестел, стены, увешанные дипломами и фотографиями выпускников в парадной униформе, безмолвно напоминали о статусе. В царстве идеальных улыбок действовало простое правило: чем громче ты дышишь, тем быстрее тебя услышат. А быть услышанным означало стать либо инструментом, либо мишенью. Феликс сразу научился дышать так, чтобы даже комариный писк был громче.       В каждой школе, тем более частной, есть своя иерархия. И здесь она не жёстче тюремных понятий, не дикий закон джунглей; проста и понятна: есть Они и остальные. Их всего двое, вдобавок делят одну фамилию — вершина пищевой цепи, брат и сестра. Хёнджину плевать на окружающих, ему не нужно кричать, бить или устраивать публичные аутодафе. Ему достаточно одного взгляда, чтобы учителя начинали заикаться, а ученики спешно находили себе срочные дела в противоположном конце коридора; вроде в тонусе держит окружающих, а вроде ручки совершенно чисты. Его дружки, золотая молодёжь с — на вкус и цвет, но всё же безобразными — причёсками и безлимитными картами, регулярно курили в туалете, где камеры «случайно» ломались раз в неделю, и себе дороже было терпеть до дома. А вот Хёнсо была другой, она лезвие, отточенное годами безнаказанности: не скрывала своего презрения, не играла в вежливость. Если Хёнджин руководствовался холодным расчётом, то она — бурная стихия, которая не предупреждает, прежде чем стереть с лица земли. Ей надо ярко, громко, чтобы все видели и знали. Из двойняшек, как ни посмотри, комплекс неполноценности достался именно ей.       Феликс до сих пор помнит, как однажды она, проходя мимо, едва не сбила с ног и бросила через плечо до того оскорблённый взгляд, руку зачем-то к груди прижала в драматичном жесте, что показалось, что пора отчисляться. Подружки хихикали, Хёнсо отчитывала, а он стоял, пытаясь понять, в чём всё же провинился и почему продолжает это терпеть.       Не отвечать, не дёргаться. Не давать повода.       Жить и выживать, на самом деле, просто.       Но не тем, кому не удавалось развить в себе навык невидимости. Мирэ, классическая бедная стипендиатка, передвигалась по коридорам и спотыкалась о собственный страх. Сгорбившись, пытаясь буквально сжаться до атома. Руки дрожали, когда она с утра, опоздав на первый урок, протягивала Хёнсо стакан с латте. «Он же холодный. Ты думаешь, я буду пить остывший кофе?» А вечером в женском туалете на третьем этаже, где камеры «не работали» уже второй месяц, звучали приглушённые удары, громкий смех и противное шуршание рвущейся ткани. Феликс как-то мельком увидел её в спортзале. На запястьях свежие красные полосы, на шее синяки, которые обычно она пыталась скрыть высоким воротником водолазки под рубашкой. Она не плакала, никогда не делала этого, что уже достойно уважения. Феликс бы, например, так не смог. Уж лучше помереть, чем так жить, как раз гормоны шалят, максимализм должен проявить себя во всей красе. А она просто стояла у окна, будто ничего и не было, глядя на поле, где выпускные классы пинали мяч.       А ещё была одна брюнетка… Та, чьи фотографии за ночь облетели все школьные чаты. Та, что полезла из окна четвёртого этажа, но её успели схватить за ногу. Говорят, Хёнсо тогда лишь приподняла брови и поинтересовалась: «Зачем принимать так близко к сердцу?».       Феликс сразу определил, что здесь не было места всяким глупостям вроде справедливости и эмпатии. Здесь были правила, написанные кровью и подтверждённые подписями на чеках. Если твои родители не могли позвонить директору и «прояснить ситуацию», если ты не умел улыбаться Им так же мерзко, как Они, — ты становился разменной монетой. Система работала без сбоев: учителя демонстративно отворачивались, охранники «не слышали» ничего, полиция находила «дела посерьёзнее, чем детские игры».       Все всё знали, и все дружно молчали. Какая-то неправильная солидарность, но да и чёрт с ней.       Феликс на всякий случай дополнительно опускал голову: вчера, сегодня и сейчас, когда мимо прошёл Хван с дружками. Один из них, с разбитым носом и золотыми часами, нарочно толкнул какого-то парня, тот врезался в шкафчик с глухим стуком. Никто не обернулся, не подал руки. Феликс сжал зубы, чувствуя, как по спине ползёт холодный липкий пот. Если поднимет глаза, если хоть на секунду встретится с кем-то взглядом, станет свидетелем, а после и непосредственным участником.       Соучастником? К чёрту это!       Феликс не герой, не добрый самаритянин. Предпочитает быть фоновым персонажем, плохо прорисованным, блёклым и незамеченным, чтоб главные герои даже лица не разглядели и не вспомнили. У него своя жизнь и планы на неё, на полноценную, без сломанных конечностей и прочих прелестей от жалости к тем, у кого та уже подпорчена. А ещё он мужчина, поэтому только смотрит. Смотрит, не вмешивается. И живёт вполне хорошо. Ведь Хёнсо, в отличие от брата не нуждающейся в наличии причин и поводов, больше нравятся девушки. К парням она куда более равнодушна и, возможно, даже снисходительна. Цепкий взгляд, язвительный язык, способность одним словом выпотрошить человека… Говорили, Хёнсо ненавидит девушек. Говорили, она любит их. Говорили, что спит с парнями, но презирает их. Люди, оказывается, любят поговорить. О том, что знают, чего — нет, что слышали и что кажется достаточным интересным.       Его это не касается. Непонятная система сильнее, он — незаметный винтик, который не претендует на роль движущей силы. Не лезет вверх, избегая взаимодействия с особенно «золотой» молодёжью, как чумы. И за счёт этого, собственно, продолжает спокойно жить.       Видит всё, слышит всхлипы в туалете и замечает следы крови на полу, старательно обходя, чтобы не заляпаться, впитывает шёпотом рассказанные слухи о подножках, ожогах, изнасилованиях. Но не вмешивается. Тошно, бесспорно, но и не уходит, ведь уйти — значит похоронить мечту матери, вложить в землю последний грош её надежд. Наверное, если бы над ним издевались, было бы по-настоящему невмоготу, то родительница бы поняла. Поняла, утешила, перевела… Непременно бы бросилась яростно защищать, как подобает любящей матери. Перевела бы точно, и было бы славно! Закончился бы кошмар, началась новая жизнь, и никаких проблем, никакой драмы. Но учится не первый год, программа серьёзная, как и преподаватели, с таким будет поступить гораздо проще, как и успешно сдать экзамены… Одно лишь имя школы чего стоит!       У него есть возможность.       А у некоторых её нет.              Сегодня он снова услышал плач.              Женский туалет. Дверь приоткрыта. Внутри — надрывные рыдания, от которых кровь… не стыла в жилах. Неприятно от этого. Жалеть кого-то, помогать и утешать, врать о том, что всё будет хорошо… Это энергозатратно и морально тяжело. Дискомфортно на физическом уровне. Феликс вдобавок никогда терпеть не мог жалких людей, как-то воротило от сирых и убогих, ревущих, пускающих сопли и слёзы страдальцев.              Долго копила, прорвало: Мирэ сидела на кафельном полу, прижавшись к стене, подтянув колени к груди. Волосы, обычно собранные в аккуратный хвост, торчали во все стороны. На щеке след, на руках снова полосы от ногтей. Сквозь ткань рубашки проглядывали фиолетово-синие синяки, а пахло от неё дымом. Не сигаретным. Скорее, как после попытки впервые приготовить стейк.       Феликс присел на корточки, стараясь не касаться.       — Это несправедливо, — подытожил, понимая и принимая всю никчёмность своего заявления.       Мирэ подняла голову. Покрасневшие глаза, опухшее лицо. Она попыталась улыбнуться, но уголки губ только подёргались.       — Она хотела печенье, — она закашлялась, пытаясь прочистить горло. — Я забыла про шоколадную крошку.       Когда есть всё, хочешь нового, необычного, острого — вполне объяснимо, но не поддаётся пониманию. Феликс знал эту схему. Классическая: сначала в друзья набиваются, заставляют бегать по поручениям, потом — готовить, стирать, выполнять любые прихоти. А потом наказывают чуть что. За мелочи. Потому что… весело? Смеются, будто определённо весело.       — Лучше уйти, чем вот так.       Девушка затрясла головой, пальцы впились в колени.       — Мама в больнице, — прошептала, смотря в одну точку. — Она не выдержит, если я брошу. Это была её мечта, чтобы я здесь училась. Чтобы у меня было… хорошее будущее. Бабушка все деньги отдала.       Она снова опустила голову, уткнувшись в свои колени.       Феликс смотрел на неё и чувствовал, как что-то внутри него, то, что он годами тщательно глушил и запирал на все замки, начинает крошиться.       Ему жаль. Ему стыдно за себя. Любое сопротивление обречено на провал, но подобное слишком неправильно.       И что делать?        Проще всего — не касаться этого, не вникать.       — Встань, — сказал, и сам поднялся.       А после, подцепив девушку, помог ей подняться, потащил к умывальнику, где она долго, почти маниакально, обливала горящее лицо холодной водой.       — Я провожу тебя в медпункт.       Это ничто.       Но сегодня он хотя бы не отвернулся.              

• • • • •

             Комната тонула в полумраке, Феликс лежал на кровати, таращился в потолок, укутавшись в одеяло. Сосед храпел ровно, этот звук обычно даже как-то успокаивал, но сегодня он лишь подчёркивал абсолютную тишину. Повезло с соседом: не из золотой молодёжи, не из отбросов. Вежливый. Чистоплотный до патологии, каждый вечер протирал стол и полки, все горизонтальные поверхности, через день мыл пол, словно боялся, что грязь проникнет через поры кожи и отравит. Сынмин — терпимое имя для терпимого человека.       Феликс перевалился на бок, сжал подушку. Богатые правят. Их законы, их правила, их наказания. Чувство собственного величия уже выросло до солидных размеров, а способов его реализации, по сравнению с теми, какими располагают взрослые, пока немного. Получать грамоты и признание, учась, получать разряды и металлические кубки, медали, занимаясь спортом… Зачем, когда есть возможность заявить о себе, получить всё и больше, когда есть недоступные большинству, куда более интересные пути. Феликс видел, как Хёнсо сегодня сжала руку Мирэ, как та побледнела, но не издала ни звука, только стиснула зубы. Буллинг — это их норма. Если слаб, тебя уничтожат, если сопротивляешься, тебя сломают.       Молчание — неплохой способ выжить.       Но молчание не спасает Мирэ. Не спасает тех, кто чем-то сумел не угодить.       И что с этим не так? Жизнь такова. Жизнь как жизнь. Всегда есть кто-то выше, кто-то ниже, пока кому-то хорошо — кому-то плохо. Во вселенной есть гаденький баланс, а в мире приземлённом — власть, и имущие с удовольствием ею пользуются на своё усмотрение.       Что возможно сделать? Попытаться ответить тем же? Записать на видео, обнародовать? Проявить силу, дать отпор — уважать не начнут точно, это же реальная жизнь; попытаться доступно объяснить, что причинять боль — плохо, слушать не станут, родители же не смогли научить, сверстники-то с чего вдруг. Система построена на деньгах, страхе, безнаказанности, у неё глубокий фундамент из чужой боли.       Помочь дойти до медика — как пытаться остановить наводнение, затыкая дыру в плотине пальцем. И тем не менее же, чисто технически (возможно, кармически), попытка засчитана.       Феликс снова перевернулся, натянул одеяло по самые уши. Трус, получается? Оправдывает своё бездействие, чтобы не видеть правды?       А как идти против денег, что льются рекой, против связей, что оплетают город, против власти, которая душит на корню? Не герой, не боец — самый обычный школьник.       Мысли становились тяжёлыми и превращаясь в бесформенную массу, веки наливались свинцом.       Завтра.       Завтра он что-нибудь придумает.       Или нет.       Может, просто переживёт этот год. Доучится, уедет и забудет. Как делают все, потому что такова жизнь.       Щелчок.              Резкий треск, сердце ударило в рёбра. Сынмин не храпел. Феликс резво сел на кровати, огляделся: комната купалась в синем свете, густом, чернильном, а воздух был вязким, пропитанным чем-то сладким, душащим… Хоть за горло хватайся, точь-в-точь ситуация, как когда на каникулах, съездив в родной город, застрял в лифте с соседкой, и та, как знала, вылила на себя, по ощущениям, целый флакон духов. Вроде вкусно, но не в таком количестве. В первые несколько секунд, а потом начинается удушье, и вид вдобавок подать нельзя — невежливо.       На кровати соседа сидела Она.       Её ноги — невозможно длинные — закинуты одна на другую, обутые в лаковые туфли на шпильках. Кожа отливала фарфоровым блеском, с еле заметным перламутровым отливом, как будто её полировали веками. Чёрные волосы до пояса не лежали ровно, а шевелились, лениво перетекая вниз по плечам. Смотрела она, не моргая; губы, покрытые блеском, приоткрылись. Платье стекало по телу, как жидкий металл, облегая каждый изгиб, но не вульгарно, скорее, как произведение искусства, созданное не для мужского взгляда, а для соблазна самого мира.       Феликс замер с отвисшей челюстью. Такое ему ещё не снилось. Он хотел сказать что-то, спросить, кто она, что здесь делает, почему всё застыло и покрылось подобием инея, но язык не слушался, прилип к нёбу.       Она улыбнулась, будто знала все его вопросы — и все ответы.              — Вы… — с трудом выдавил.              — Крёстная фея, — низкий, бархатистый, с акцентом, который не принадлежал ни одному существующему языку. — Пришла сделать тебя счастливым, малыш.              Феликс моргнул, пытаясь сфокусироваться на её лице, но взгляд сам собой, против его воли, скользнул по ключицам к декольте, туда, где кожа казалась особенно гладкой и манящей. Он дёрнул головой, потянулся и для верности врезал себе по лбу, чувствуя, как жар поднимается к щекам.       Откуда взялась, что собой представляет? Такие фильмы Феликс не смотрел, истории не читал. И до этого момента был уверен, что привлекают сугубо ровесницы.       — Помочь? — не мог не переспросить.              Она наклонила голову, волосы поползли по плечу. Длинные ногти побарабанили по колену.       — Сегодня думал о том, как изменить мир, — улыбка стала шире. — А я люблю тех, кто мечтает о невозможном! Тех, кто готов пойти на всё, — хлопнув в ладоши, выдала неподдельный восторг. — Ты поможешь мне уменьшить количество несчастных, — поставила перед фактом, щёлкнув пальцами, а Феликс и не понял.       Она поднялась, стуча каблуками, поплыла к парню, который на всякий случай отлетел ближе к стене.       — Как?       — У тебя есть план, — массивно возвышаясь над вжавшимся в стену Феликсом, фея упёрлась рукой в бок. — Ты хочешь, чтобы этот мир, ваша школа стали хоть немного человечнее.       Теперь кровь отхлынула от лица Феликса, оставляя бледным. Он не произносил этого вслух. Никогда. Держал эти мысли глубоко внутри.       — Вы читаете мои мысли?! — опасливо взвизгнул и огляделся.       — Нет, — фея засмеялась, ярко и непосредственно. — Ваши сны кричат, малыш. А я лишь слушаю.       Её пальцы заскользили по груди, проникли между… Феликс отвернулся, хотя было очевидно, что фея не соблазняла, а рылась, как в кармане.       — Мы не выбираем, к кому прийти, — сказала и постучала ногтем по тонкому стеклу. — У нас по списку. А вас, страдальцев, до чёрта. Так что давай, если поможешь мне сократить этот список, я, — она выставила указательный палец, — исполню любое твоё желание.       И нетерпеливо взяла оробевшего подростка за запястье, водрузила на ладонь флакон. Стеклянный, с деревянной пробкой, внутри которого переливалась жидкость: то ли бензин, то ли радуга, то ли что-то среднее между ними, безусловно опасное и притягательное. Химическое.       Феликс слегка сжал несущественный вес. Стекло было тёплым, пульсировало в ладони: не зря же форма тары — сердечко.       — А я могу?       — Зло искореняется любовью, — фея хихикнула, взмахнула волосами, по-девичьи поправив. — Тут ты был прав. Давай, исполнишь мечту многих и свою заодно.       Феликс принялся рассматривать подарок. Инструмент.       — Извините, но что это?       — Волшебный эликсир? Любовное зелье.       Последнее Феликс едва расслышал — мир вокруг поплыл. Края кровати растворились, стены сдвинулись, будто комната решила ожить. Тело потянуло на кровать, пальцы онемели. Последнее, что видел Феликс, это прекрасные черты лица, но и те акварельно расплывались…       Нос становился шире, подбородок — менее острым, скулы — резче. Грудь, непропорционально огромная, норовящая выпрыгнуть из декольте, стремительно уменьшалась, пока в итоге платье не стало облегать плоское юношеское тело.       Феликс вскрикнул, вжался в подушку и принялся тереть лицо, сгоняя остатки наваждения.       Сынмин. В школьной форме, с аккуратно уложенными волосами, с тем же спокойным, слегка обеспокоенным взглядом.              — Ты сильно ворочался, — растерянно констатировал. — Пора вставать. Всё в порядке?              — Да! — наспех, не подумав, прохрипел Феликс. — Извини, если разбудил. Просто плохой сон. Кошмар.              Сынмин стоял, наблюдал, как сосед, извиваясь, пытался привести себя в порядок.              — Ты выглядел… несколько взвинченно, — ненавязчиво оправдался, разворачиваясь. — Извини, если разбудил, напугал… Решил проверить.       — Золотой ты человек, — тягостно, но с благодарностью заметил Феликс и развалился на кровати.       Сынмин кивнул в ответ, подхватил сумку и задержался у двери.       — Я пошёл. А ты, если не хочешь пропустить первый урок, ускорься.       Захлопнувшаяся дверь отрезала от мира. Феликс остался один. Потянулся до дрожи, пытаясь разогнать скованность в мышцах, закинул руку за голову и замер.              Под подушкой что-то было.              Он запустил руку глубже, нащупал стекло. Холодное, гладкое.              Флакон.              Тот самый, с какой-то переливающейся дрянью внутри. На самом стекле чернильная, слегка смазанная надпись изящным почерком: «Любовь победит всё».              Феликс судорожно повертел флакон, вгляделся как следует. Нет, не сон. Не глюк, не отходняк. Стекло ловило скупой свет, жидкость внутри переливается. Он вскочил, начал метаться по комнате, собираясь в школу. Руки дрожали, но не от страха опоздать. Тетради полетели в сумку, пиджак накинулся на плечи, телефон скользнул в карман. Флакон спрятался во внутренний карман пиджака, подальше от чужих глаз, поближе к сердцу.              Если это не игра воображения.              Если в этом проклятом мире ещё осталось хоть что-то, кроме грязи и лжи.              У него есть шанс. Шанс изменить ситуацию.              Феликс ворвался в школу раньше обычного, но с опозданием. Он занял место за партой в самом дальнем углу класса, пальцы неистово барабанили по столешнице, выдавая нервозность, готовность взорваться. Феликс ждал.       Прозвенел звонок, ученики хлынули кто куда, а Феликс — к Мирэ, которая особенно бережно прижимала к груди сумку.       — Хван и сегодня требовала готовить? — спросил, придав голосу непринуждённый тон, зная ответ.       Мирэ кивнула, тонкие пальцы погладили сумку на коленях.       — Сегодня она захотела фондан. Шоколадный, — почти без интонаций поделилась. — После этого урока понесу.       — Можно посмотреть?       Это не странно, не подозрительно: Мирэ умеет готовить, и очень даже хорошо, об этом знают все. Даже признают. В своё время подрабатывала где только можно, впитывала всевозможные кулинарные навыки, и теперь, казалось бы, усилия должны окупиться. Но как бы великолепно ни выглядела еда, каким бы неземным ни был вкус, Хёнсо недостаточно, ей всё не так, всё не то. И сейчас в контейнере дегустации ждал идеально ровный, украшенный беленькой сахарной пудрой шоколадный фондан, уже не тёплый, но до чего аппетитный. Кто-то окликнул, и Мирэ засуетилась.       — Увидел? Закрой аккуратно и положи, пожалуйста! Я мигом.       Феликс ответственно сообщил, что сделает как велено, но едва одноклассница отвернулась, пальцы мгновенно метнулись в карман. Флакон был там, был рядом. В кончиках пальцев закололо от нетерпения. Что будет после? А что, если заметят? Феликс оглянулся и трясущимися руками быстро отвинтил пробку, щедро обагрил фондан. Жидкость впиталась почти мгновенно, не оставив ни следа, ни запаха.       Почему? Зачем?       Внутри всё натянулось до предела. Ему не нужна сама Хёнсо, не нужны её деньги, внимание, липкие прикосновения. Ему на хуй не упала её любовь, какой бы желанной и восхитительной для окружающих она ни была. Ему нужно падение. Компромат, рычаг, тот единственный шанс. Лучший способ, разумеется, втереться в доверие, подобраться так близко, как только возможно — об этом Феликс подумывал давно.              Да вот как влюбить в себя ту, которая даже не удостаивает взглядом? Ту, для которой ты не человек, а фон, мебель. Порой что-то необоснованно мерзкое. Хёнсо хихикала, когда он проходил мимо, переглядывалась с подружками, будто самый обычный вид рядового старшеклассника делал посмешищем, но в остальное время Феликс для неё попросту не существовал.       И всё же, если любовь побеждает зло…       Феликс поверил в это. Отчаянно хотел верить. Фея сказала, значит, эликсир сработает. Хван влюбится. И тогда он сможет переформатировать её, направить на путь истинный, заставить заплатить за годы издевательств — сможет хоть что-то. Сможет же? Он поможет Мирэ. Другим. Себе. Ведь чего душой кривить: девчонка из семьи чеболей, богатая до безумия. Если влюбится самозабвенно, можно будет смело заявить, что сорвал джекпот: с такой будет удобно.              По сути, если предположить, что фея-то и впрямь фея: жертва шоколадного приворота потеряет волю. Жизнь изменится вопреки желанию. Жаль ли Хёнсо? Но она людей не жалела.              Феликс глубоко вдохнул, затем медленно выдохнул. Спрятал полупустой флакон в карман и сел на своё место, впился взглядом в доску.       Там чуток осталось, может, даже на будущие свершения пойдёт, разгуляется.              Урок начался. Феликс, естественно, был не здесь, не в классе. Телом да, но не разумом и душой. Он предполагал о том, что будет, молился, как бы не подставить Мирэ. Минуты растягивались в вечность, вынуждая сгорать от нетерпения. Он ёрзал на стуле, не в силах сидеть спокойно, ему жизненно необходимо бежать, смотреть и, наконец, увидеть, что произойдёт. Есть ли место в этой поганой, серой реальности для чудес.              «Все получится».              Феликс плюхнулся за столик в самом дальнем углу столовой. Солнце, пробиваясь косыми лучами сквозь огромные окна, разрывало помещение на контрастные пятна света и тени. Колено мелко подпрыгивало, покуда нога отбивала нетерпеливый ритм; пальцы вторили дробью по картонной упаковке клубничного молока, схваченной по инерции, без всякой мысли.       Как это будет? Мозг скрежетал, мысли метались. Что изменится? Зелье. Волшебство… Любовь? Он не верил, вот совсем не верил. А кто ж в такое поверит?!       Но так хотелось…       Как зелье действует? Мгновенно? Или спустя время, когда её взгляд вдруг случайно задержится на нём чуть дольше обычного?       Она же первая подойдёт? Как отреагируют ученики? Все вокруг…       Феликс не сводил глаз с Мирэ, стоящей у стола Хёнсо, протягивающей контейнер. Принцесса уже устроилась с верной свитой , девочки скалились, перешёптывались, бросая оценивающие издевательские взгляды. Безупречные причёски, идеальные осанки, отточенные улыбки казались какой-то карикатурой на жизнь: слишком яркой да выхолощенной. Но чего не отнять, так это красоты: Хёнсо пиздец красивая. Без шуток. У неё идеальное кукольное лицо (даже «личико»!), бледная — выбеленная — кожа, филлеры, операции — там родители воплотили все мечты дочурки, включая несвойственную кореянкам грудь. Феликс чем дольше смотрит, тем страннее себя ощущает. Мирэ на фоне этой благодати выглядела уже не серой мышью, а прозрачной.       Феликс стиснул зубы так, что заныли скулы. В чём секрет? У Хёнсо не было яркого макияжа, в отличие от подруг, не было кричащих побрякушек. Сдержанная роскошь и уверенность, вдолблённая с пелёнок. Она знала, мир у её ног. И это знание не только развращало, но и безумно красило.       Пальцы с маникюром, который, без сомнения, обошёлся в кругленькую сумму, несмотря на видимую простоту, приняли контейнер. Хёнсо бросила взгляд на фондан, потом на Мирэ, и её губы изогнулись в полуулыбке.       «Надеюсь, на этот раз ты не переборщила с сахаром».       Мирэ стояла по стойке смирно, заведя руки за спину, как приговорённая, и ловила каждое слово, каждую реакцию.       Хёнсо, несомненно решив, что облизывать пальцы после будет крайне сексуально и по статусу, взяла фондан прямо рукой, проигнорировала протянутую ложку.       Взяла, поднесла ко рту…       Дыхание Феликса перехватило. Вот оно… Вот!       Один укус — и всё. Попалась…       Он впился взглядом в лицо, в губы, покрытые розоватой помадой, выжидая — чего?       Внезапного прозрения? Слёз? Истерического хохота? Взгляд Хёнсо остановился на подруге, что-то говорившей, и она кивнула, ответила, засмеялась.              Чёрт.              Чёрт, чёрт, чёрт.              Нет.              Мир Феликса рухнул в одночасье, как карточный домик под напором случайного сквозняка. Пальцы впились в край стола, костяшки побелели. Всё пошло не так.       Катастрофически не так.              Мужская рука. Широкая, с небрежно закатанным рукавом бесцеремонно схватила за запястье. Девушка тут же взвизгнула, голос резанул гул столовой:       — Хёнджин-а!       Хёнджин обернулся, глянул на сестру, затем на Мирэ, которая замерла, прижимав руки к груди, сжав рубашку в области сердца — ну точно вот-вот приступ схватит.              — Опять ты нарушаешь диету, — обронил, не повышая голоса, но в его тоне звучала абсолютная безапелляционность, — жирных никто не любит, заканчивай с этим, — он демонстративно облизал губы.       — Это не твоё дело! — незамедлительно возмутилась Хёнсо, брезгливо держа прокажённый десерт теперь парой пальцев, ища, куда выкинуть.       — Моё, — парировал Хёнджин, по-свойски наваливаясь на плечо сестры. — Я же старший. Должен следить, а то ты никогда так и не станешь айдолом, зря родители тратятся.       Смех, веселье — всё обошлось, Мирэ даже не прилетело за… что угодно. Хёнсо бы нашла. Но Феликсу не легче.       Хёнджин откусил кусок фондана.       Не принцесса.       Принц.       И Хёнджин сделал ещё пару укусов, не дав сестре избавиться от чужих усилий, а после озадаченно повернулся к Мирэ.       — Вкусно, — похвалил, не скрывая удивления, и похлопал девушку ладонью по макушке. — Неожиданно.       Мирэ открыла рот, распахнула глаза в изумлении — впервые в этой школе кто-то признал и похвалил вслух.       — Ты её прям надрессировала! — восторженно продолжил Хёнджин, повернувшись к сестре, которой с озабоченным кудахтаньем предлагались влажные салфетки. — Молодец.       И замер.       Феликс почувствовал мурашки на спине, сидя пополз под стол, начал скатываться с лавки, стараясь стать вновь самым обычным, фоновым и незаметным. Хёнджин вдруг нахмурился, рука дёрнулась ко рту, пытаясь сдержать что-то. Тошноту? Обратно десерт пошёл?       Или не любовное зелье это?       Яд.       Пересохшее горло сдавило спазмом. Феликс начал выходит из-за стола, коря себя за доверие к женщинам. Нельзя ничего брать у незнакомцев, тем более когда те распинаются о магии, феях и прочем уму непостижимом бреде. Он хотел сделать что-то хорошее, хотел остановить конвейер унижений, а вместо этого отравил сына корейского конгломерата. Подставил Мирэ. Подставил себя. Что о себе надумал? Нехер было лезть на передний план!       Ноги предательски подкашивались. Недопитое молоко полетело в урну. Надо раствориться, слиться с серой массой спешащих куда-то людей. Но тут, словно удар под дых, раздалось: «Сучонок! Ты сожрал мой фондан и даже не извинишься?!»       Феликс не обернулся. Он знал, что вот-вот десятки глаз вопьются ему в спину. Пока пот бежал по позвоночнику, он ускорил шаг и вскоре перешёл на бег, который быстро стал спринтерским. Ведь он сразу понял, с первого скрипа подошвы джорданов понял.       Его будут бить. И, скорее всего, очень больно. Прям в лицо.       Феликс влетел в туалет на втором этаже. Дверь с грохотом врезалась в стену, отскочила, а потом нехотя захлопнулась, оставляя один на один со сбившимся дыханием. Он прижался к холодной, шершавой плитке, сползая на корточки. По вискам стекал пот, дрожащие руки зарылись в волосы. Он нервно рассмеялся, звук вырвался из груди против воли.       «Волшебные феи, зелья… — попытался сглотнуть, но страх встал комом в горле. — Я окончательно ёбнулся».       Рука полезла в карман, извлекая флакон. Он существует, он здесь. Феликс тут же спрятал улику обратно, вскочил и кое-как отряхнул форму. Надо успокоиться. Надо подумать.       Но мир не дал передышки, дверь распахнулась. Лицо Хёнджина слишком красное: то ли от бега, то ли от ярости, то ли от чего-то ещё, куда более зловещего. Единственный путь отступления — окно.       — Извини? — Феликс заговорил первым, направляясь к незаблокированному Хваном выходу: вдруг, если выпадет из окна, сломав себе что-нибудь, злиться будут не так сильно? Хван уж точно инвалидов, очевидно слабых не пинает, лежащих не добивает. Понятия слегка сомнительные, но чем-то всё-таки он руководствуется.       Хёнджин вразвалочку преследовал, каждый шаг отдавался глухим стуком по кафелю, резкий, с бергамотом и чем-то подсушенным, табачный одеколон пробирался в лёгкие Феликса. Душный, навязчивый, он окутывал, лишая возможности дышать.       Теперь и окно не вариант, упустил шанс. Руки упёрлись по обе стороны, прижав к стене, и Феликс мог только загнанно смотреть то на одну, то на другую, пытаясь понять, как же загнал себя в это положение.       — Тебе говорили, что ты милашка?       Феликс втянул голову, сощурился. Мозг отказывался функционировать, рот бормотал что-то нечленораздельное, периодически разбавляя непродолжительным «э-э».       — Наверное?       Хёнджин фыркнул, дав понять, что ответ мог быть и оказался неправильным.       — Но впервые за мной кто-то бежал, чтобы это сказать! — Феликс решил исправить положение. — Прям… гнался…       Хёнджин сократил дистанцию до предела, он так близко, что Феликс ощущал его дыхание — с лёгким запахом мяты.       — Мы как бы раньше не общались, — Феликс отчаянно пытался отвлечь, повернув голову до боли в позвонках, ища спасительный проход, но не было ничего, кроме стены и тела, блокирующего весь мир. — И в коридорах не встречались толком…       — И мы обязательно наверстаем упущенное, — Хёнджин припёр к стене.       Грудина Феликса трещала под напором сердца, которое отбивало панику по рёбрам. Хёнджин наклонился — и вот уже тёплое, влажное дыхание обжигает кожу.       «Что…» — Феликсу не дали договорить. Мир сузился до напора: настойчивый поцелуй дезориентировал окончательно. Хёнджин толкнул язык Феликсу в рот, пока парень, охваченный шоком, оцепенел.       А как иначе? Первый. Первый поцелуй! Украденный хер знает кем. Тело, отключённое от мозга, не реагировало. Но там, в глубине, где-то на уровне инстинкта, что-то дёрнулось.       Колено с чудовищной силой дёрнулось — неуклюжий, жаждущий спасения взмах — и прямо меж ног.       Хёнджин взвыл, согнувшись, и Феликс, пользуясь моментом, понёсся прочь. Он вылетел в коридор, не оглядываясь, не думая. Только бег, только сбитое дыхание, только одна мысль, жгучая и невыносимая: первый поцелуй украден.       Он мчался. Куда — не знал. Звонок уже ударил, собирая учеников на уроки. В кабинет не влететь, да и не после такого. В ушах стоял хриплый вдох, голос…       На крышу. Переждать — неплохой вариант. Ноги несли вверх по лестнице, как можно дальше от всего, что только что исказило мир, прочь от чужих прикосновений и вкуса губ, от этого липкого, тошнотворного стыда.       За ним только эхо собственных шагов. Погоня не начиналась, но это не успокаивало. Теперь ничто не успокоит: он ответил ударом. Бежал, хотя это была самозащита, виноват не он — спровоцировали! Теперь точно покарают. Кто и как — страшно представить.       Мышцы горели, но страх заглушал боль, превращая её в тупой, далёкий фон. Холодный ветер ударил в лицо, взъерошил волосы, освежил ледяным воздухом, пахнущим дождём и мокрым асфальтом.       Крыша пуста. Только небо — грозовое, низкое, оно давило сверху, — антенны и далёкий, монотонный гул машин, доносящийся с улиц. Феликс упал на колени, руки упёрлись в шершавое покрытие. Желудок сводило от адреналина, тошнило. Не от еды, а от осознания.       Что это было?       Это же сон?       Или реальность, внезапно свихнувшаяся и отказавшаяся подчиняться любым законам?       Он осторожно выдохнул, пытаясь укротить дыхание, направился к парапету, огораживавшему край крыши. Пальцы сжали холодный металл. Почему он? Что теперь будет? Неужели зелье сработало? Но не на того, на кого он рассчитывал. Не на Хёнсо, а на её брата. На того, кто сейчас, возможно, уже поднимается на крышу, полный ярости и всякого. Как долго это будет действовать? И… что будет, когда Хёнджин очнётся от наваждения?       Он же не простит. Он убьёт. Или, хуже, сделает так, что Феликс пожалеет о том, что родился.       Хорошими намерениями, как говорится…       И ведь всегда так: только попытайся сделать что-то хорошее, высунься ради благого дела, и мир опустит, покажет место самым изощрённым способом.       Казалось бы, как можно было облажаться? Все условия созданы, зелье рабочее, само по себе не таило подвоха! И ситуация благоволила, будто правда крёстная где-то тихонько помогала… В последний момент, в решающий всё пошло под откос.       Феликс хотел сесть и разрыдаться от обиды и бессилия. Как Мирэ! На пол завалиться и начать безобразно выть, потому что теперь терять нечего. Может себе позволить опозориться. Даже первый поцелуй украли! Не то чтобы отдать его Хёнсо было лучше, как-то польстило… Но это бы была часть великого плана, обоснованная жертва ради будущего. Ну и губы у неё, в отличие от Хёнджина, покрыты бальзамом, они ухоженные, пухлые и даже на вид сладкие.              Дверь скрипнула.              Феликс вцепился в заборчик, допустив мысль: «А не перемахнуть бы?» — и закончил. Но так-то жить хочется. Жизнь он любит! Нет по-настоящему веских причин кончать с собой. Пока что. Хёнджин заполнял дверной проём, на лице играла странная улыбка. Не добродушная, не насмешливая, а та, что обещала боль.              — Я прыгну, — сообщил Феликс, кивнув на край крыши. — Подойдёшь — я прыгну, слышишь? Не шучу.       Хёнджин и близко не поверил. Как шёл, так и продолжил, разве что одарил осуждающим, снисходительным взглядом.       — Уйди, — Феликс уже ногу задирает, коленом на перила наваливается, стараясь не смотреть в сторону края. — Что с тобой не так?! Ты же не гей, и я не гей тоже!       Хёнджин остановился, только подойдя. Настигнув цель, тут же схватил за плечо, удерживая от неоправданного риска, импульсивного решения. Феликс, всмотревшись в выражение его лица, даже на секунду подумал, что тот сейчас позволит всё обсудить, традиционным образом конструктивно поговорят и решат!       — Не гей, — и Феликса уже начало отпускать. — Я выше всего этого дерьма. Выше ярлыков, — Хёнджин хорошо начал, но не остановился, продолжал, вгоняя Феликса в ступор. — И позволяю себе всё, что захочу. Привык уж, так что принимай таким.       Пальцы разжались, Феликс пошатнулся, но рука на плече не дала далеко уйти.       — Ты вообще соображаешь, что творишь? — прошептал, пытаясь вырваться, но Хёнджин вцепился, будто впрямь чувствует что-то сильное, но что именно — Феликс не хочет думать. — Ты же… ты же парень! И я парень! У нас… это… не получится! Минус на минус, если речь о членах, плюс не даст. Однополярные магнитики не притягиваются!       — Ты себя идентифицируешь как северный или южный? — глаза горели безумным блеском, в котором смешались похоть, триумф. — «Не получится»? — повторил, притягивая парня к себе, касаясь носом его шеи. — Ты так думаешь? Я привык получать всё, чего хочу, Феликс. А сейчас я хочу тебя. И поверь, я добьюсь своего. Я в этом очень хорош.       Пальцы сжали бок, но когда Хёнджин добавил интимным шёпотом: «Хочешь узнать, в чём ещё я хорош?», Феликс не выдержал, упёрся в грудь парня и толкнул изо всех сил. Сердце бешено колотилось, что-то сомнительное щекотало под рёбрами. Феликс выпутался, попятился, вытянув руки, но ноги дрожали, оступиться было слишком просто. Он не видел ничего, кроме напора, неуместного внимания и чужого стояка, не смотрел под ноги, так что, оступившись, неуклюже рухнул. Руки инстинктивно вытянулись вперёд, пытаясь ухватиться, но не за что.       Феликс ожидал резкой боли где-нибудь в затылке, в спине и пояснице, но вместо неё охватила тупая тяжесть, затылок упёрся во что-то твёрдое, но не позволяющее раскроить голову. «Больно адски, — шипение шло сверху, откуда-то за ухом. — Руки, кажется, ободрал. Коленям точно пизда…»       Глаза распахнулись. Хёнджин навис над ним с перекошенным лицом. Он, несомненно, ощущал боль, причём ощущал остро; падать всегда больно, да ещё и на шероховатое покрытие крыши, а кого-то ловить… Возможно, пострадала одежда. Феликс боится представить, что больше: ценник на униформу или медицинские счета, которые, возможно, ещё предъявят.       — Я… оступился, — попытался незамедлительно защититься. — Ты сам меня…       — Молчать! — перебил Хёнджин, и в этом рыке уже не было желания соблазнять, только чистая, первобытная злость. — Я тебя поймал, понял? Поймал, чтобы ты не ушибся! — он склонился ниже, продолжил сквозь зубы: — Я хочу бегать за тобой не больше, чем ты хочешь от меня убегать.       Феликс сглотнул, не понял. Вроде пыхтит злобно, шипит, а всё не отпускает, вовсе зачем-то решил ловить! Не маленький, не глупый. Понимает же, что больно будет. Жертвует собой, чего Феликс не ожидал и не просил, а после… Предъявляет за это! Как воспринимать это? Губы шепчут немой вопрос: «Что?»       — Ты вообще кто? — вопрос риторический, но от Хёнджина он звучал как заслуженное оскорбление. — Жил, как мышь, и не отсвечивал. Хули вылез? — Феликс был готов вмешаться, ведь обвинения до чего неоправданны и притянуты, но от гневной тирады Хёнджин перешёл к исповеди: — Меня никогда не привлекали парни. И тем более такие невзрачные, как ты, — он шмыгнул носом, бегло оценил лицо Феликса. — Но уж извини! Моё сердце почему-то решило удариться в бег, а разум сошёл с ума. Наверное, так любовь с первого взгляда выглядит?       Одномоментное, непреодолимое влечение к… А Феликс кто вообще? По сути незнакомец! Не впервые увидел, но и раньше не замечал. Спросили бы про него, даже не понял бы, что такой у них учится! Имя по пути спросил у одноклассников. На хуй не упал этот, а вроде глазками стрельнул, Хёнджин нехотя поймал — и вот слабость в коленях, одышка, ощущение «бабочек в животе». На секунду решил, что траванулся. Но не фондан поперёк горла встал.       Хёнджин бы и рад игнорировать этот прилив тёплых чувств, но уже не смог не думать о парне, сиганувшем из столовой.       — Это неправда! — Феликс залепетал, сжимая рубашку Хёнджина. — Мне жаль, это всё зелье! Я не хотел, но… Кажется, я тебя приворожил?       Хёнджин не стал слушать, впечатался губами в линию челюсти Феликса, перешёл на шею, пока пальцы настойчиво расстёгивали пуговицы рубашки. Что-то внутри подначивает, твердит, что имеет на это полное право и более того — должен. Феликс пытался оттолкнуть, но Хёнджин был сильнее не только физически, но и той уверенностью, с которой брал всё, что бы ни пожелал. И его поцелуи были по-своему приятны.       Сам Хёнджин приятен, его кожа пахла дорогой парфюмерией и уходовой косметикой, дыхание — ментолом; тело подтянутое, одежда всегда подчёркивала лучшее… Принц. Чеболь. Красивый, опасный, неприкасаемый. Девочкам такое нравится. Феликс не девочка, но понимает. И всё же расслабиться не может.       — Не ты, — выдохнул, ёрзая, ощущая мелкие камушки спиной, лишь бы вывернуться из-под настойчивых ласк. — Хёнджин, я не шучу. Правда, это зелье! Не ты, — приходится нащупать лицо и закрыть парню рот ладонью, чтобы тот оторвался и прислушался: — Это твоя сестра должна была в меня влюбиться!       И Хёнджин услышал. Замер. Руки остановились, дыхание спёрло. Он отстранился, приподнявшись, и прищурился, смотря с недоверием, выглядя так, будто стал настоящей жертвой предательства любимого человека.       Собственное тело предало первым, когда ноги понесли хер знает куда. Мысли путались, сопротивлялись, но кожа горела, лёгкие сжимались от одного только запаха дешёвого, лишённого привычных изысков и утончённости. Хёнджин не понимал этого, не хотел понимать. За все годы обучения перекинулись от силы парой фраз, обычно колкими, обычно мимоходом, наградил каким-нибудь замечанием, от которого у Феликса заметно сводило челюсти — до чего забавно выглядело! А теперь… Теперь пальцы сами тянулись к этому плоскому, вот вообще нерельефному телу, губы требовали поцелуев, и, хуже всего, член зажил отдельной жизнью, недовольный и болящий, тоже чего-то с хуя-то требуя.       Хёнджин сам не в восторге. Совсем нет: он в ужасе.       Но и противиться порыву не может.       Правду говорят: не выбираем, в кого влюбиться. Как нож в спину — неожиданно, больно, ещё и, сука, походу, без возможности вытащить. Не самостоятельно точно.              — Тебе… нравится моя сестра?              Феликс вытаращился, обхватил лицо Хёнджина, чтобы удержать на расстоянии, не дать снова отнять дыхание.              — Из-за таких девушек геями и становятся! — с жаром, с влажным блеском в глазах заявил. — Нет! И близко нет! У неё самый мерзкий характер, какой доводилось встречать, она безумно пугает, да и не в моём вкусе! Я просто… — выпалил как на духу и подавился. — Это всё зелье, — вновь попытался, и когда Хёнджин закатил глаза, с трудом сдержался, чтобы не ухватить того за щёку как можно больнее. — Я думал… Я хотел проучить её? — чего же, в самом деле, он хотел? К чему был готов? — Показать, что за все действия есть свои последствия. Чтобы она перестала мучить людей, чтобы буллинг прекратился…              Хёнджин фыркнул, губы снова нашли губы Феликса, прервав на полуслове. Поцелуй был напористым, и на мгновение Феликс поддался, приоткрыл рот, но тут же сориентировался и дёрнул Хёнджина за волосы, отрывая голову от себя.              — Мне жаль, что так произошло, — продолжал оправдываться, словно это могло помочь, хоть что-то бы исправило. — Это магия. Я всего лишь хотел, чтобы твоя сестра перестала унижать бедных школьниц!              — Хёнсо, Хёнсо… — Хёнджин задёргался, яростно замотал головой, повысив голос. — А я? — прорычал вжавшемуся в крышу парню почти в лицо. — Хочешь отшить — придумай оправдание поуместнее! Какая, нахер, магия? — он дал паузу, и Феликс воспользовался ею, чтобы тихо-тихо, робко предложить иную формулировку: «Волшебство»? Хёнджин запыхтел, раздул ноздри и, стиснув челюсти, процедил: — Какое, нахер, зелье?              — Будто если отошью как-то иначе, ты прекратишь!       Феликс повысил голос в ответ и, хрустя спиной, начал перекручиваться, пытаться лечь на живот, чтобы из-под настойчивой близости выползти, раз уж скинуть с себя не получается.       — Верно. Это не остановит меня.              — Сам подумай о статусе! О семье! — Феликс распинался, локтем безжалостно пихая Хёнджина, который теперь решил вовсе завалиться, прижав грудью к крыше. — Родители не одобрят такой мув. Ты… Ты же не мой уровень! Вернее, ты выше, это я! Я не твой. Мы из разных миров, — из последних сил старался вдолбить в почему-то оцепеневшую голову, царапая ладонью шершавое покрытие. — Я не в твоём вкусе, и ты не гей!       — Я всегда был эгоистом, — Хёнджин отпустил, только чтобы обхватить талию парня и окончательно развалиться на крыше. — Мне плевать на мнение окружающих. Плевать, что будет, если ты будешь рядом.       Феликс, лёжа на боку, чувствуя спиной, как чудовищно бьётся сердце Хёнджина, ждёт… чего-нибудь. Прозрения, очередного чуда… Тело обмякло, разум кричал, что это неправильно, что это невозможно, но сердце, предательское, глупое, билось в сомнительном ритме. «Свидания, подарки — всё будет, — с надрывом обещал Хёнджин, уткнувшись в лопатку парня. — Я сделаю что угодно, если не дашь моему члену, блять, взорваться».       Что угодно? Как ни посмотри, а Хван, что один, что другая, — это инвестиция в будущее. Кто они сейчас и кем будут, унаследовав состояние компании родителей!       Фея, кажется, была реальной. Зелье сработало. Результат вот он, к спине жмётся, отпускать отказывается. А ещё на своей рубашке Феликс заметил немного крови, это Хёнджин замарал, впрямь руки поцарапал, защищая в момент падения. Какая немыслимая забота! А если так, то шанс всё ещё есть. Хёнджин обещает. И Феликс почему-то поверит, не сомневается нисколько.       — Твоя сестра… — неловко завёл разговор Феликс, скользнув по руке Хёнджина. С трудом оторвав от себя, начал рассматривать ссадины на ладони; а если присмотреться, и на локте можно разглядеть красноватые следы. — Она отвратительна. Мне больно видеть, что она делает с людьми. Ты можешь это как-то прекратить?       — Да, — ответил, не раздумывая ни минуты, голос окреп и наполнился ожиданием. — Если это сделает тебя счастливым, я приложу все усилия, — дыхание участилось, глаза распахнулись шире. — Скажи только, и я разрушу её будущее. Сделаю так, что родители выгонят её, лишат наследства, — пальцы сильнее сжали плечи Феликса. — Только скажи, и я…       — Можешь меня не сжимать? — перебил Феликс, потому что скоро содержимое желудка попрёт вверх, обратно — уж больно разошёлся Хёнджин со своими чувствами. — А то мне уже больно. И я, если честно, хотел бы повернуться, мне привычнее говорить лицом к лицу.       И Хёнджин отпустил. Вот так просто. Достаточно было попросить. Или, возможно, дело в настроении, которое после принятия подскочило.       Чтобы закрепить начатый успех, Феликс проявляет стратегически важную инициативу: касается губ Хёнджина.       Но когда отстранился, Хёнджин дал повод вновь возненавидеть и пойти на попятную:       — Ты девственник?       Феликс открыл рот, начал крутить головой, пытаясь собраться.       — Нет, — а после понял, что врать бессмысленно и порой вредно.       — С кем ты спал? — Хёнджин переменился в лице, воздушное настроение исчезло, развеялось. — В кого входил? — допрашивал, держа подбородок парня, чтобы тот не вертелся. — Говори. Поимённо.       Феликс застонал, сокрушённый этим приступом ревности. Не хочет он отвечать, признаваться. Но, видимо, не перед тем человеком решил состояться.       — Да ни с кем, — фыркнул и перевалился на спину, разглядывая безоблачное закатное небо. — Я девственник, доволен? Сам говорил, что я никто и звать меня никак, с кем бы мне трахаться?       Феликс морально погибает, а Хёнджин добивает:       — Серьёзно? Ты не врёшь?       Если бы засмеялись — Феликс бы точно выбрал крышу.       — Не все школьники ведут бурную… Беспорядочную половую жизнь! — выпалил и закрыл лицо руками. Отчего-то стало слишком жарко и душно. — Если есть возможность купить презервативы — это не значит, что пора и необходимо ими пользоваться! Вернее… Надо бы по-хорошему, но ты понял! Я больше по учёбе, у меня другие цели в жизни! — Не столько жажда получить образование, сколько банальнейшее, унизительное отсутствие друзей. Чем дольше распинается Феликс, тем больше поникает. — Так что… Ты забрал у меня первый поцелуй.       Хёнджин услышал главное, то, что было ему нужно.       — Значит, я буду у тебя первым, — мечтательно прошептал, разглядывая всё краснеющего и краснеющего парня. — И последним, — протянув руку, он поправил спутавшиеся волосы, отчего Феликс вздрогнул. — Какое будущее нас ждёт…       Это же любовь? Когда хорошо от возможности наконец-то сделать что-то для кого-то, а не только для себя…              Хёнджин, не теряя времени, вновь забрался на Феликса. Навис с как никогда явной целью. Феликс запаниковал, почувствовав, как пальцы Хёнджина скользнули под его пояс. Он попытался вывернуться, но Хёнджин уже упёрся коленом в член. «Да подожди…» — выдохнул Феликс, но Хёнджин проигнорировал его. «Я сделаю тебе приятно», — заявляет Хёнджин, судорожно стягивая с Феликса брюки. До того убедительно, что Феликс на мгновение поверил! Холодный воздух обдал кожу, камешки покрытия впились в поясницу — вернуло к реальности, но Хёнджин уже пытался пропихнуть смоченные в слюне пальцы. Отступать некуда.       Феликс выгнул спину, когда первая фаланга проникла — обожгло. Он повернул голову, сильнее впился в губу, но Хёнджин, не сбавляя оборотов, вошёл глубже, поцеловал в висок, пробормотав: «Расслабься». Феликс чувствовал каждую неогрубевшую мозоль на пальцах Хёнджина, шершавые следы от теннисной ракетки, от фехтовальных перчаток — отпечатки привилегированной жизни, где всё давалось легко, кроме, может быть, этого момента. Эта мысль — вот от чего впрямь хорошо стало!       Растяжка была головокружительной, слишком сухой, несомненно, грубой, и всё же Феликс чувствовал, как Хёнджин старается.       Старается по самые костяшки. Это приносит дискомфорт, но Феликс не смог подавить стон, когда пальцы коснулись точки внутри, отчего по позвоночнику пробежали искры.       «Подожди… подожди, эй…» — запротестовал, крепко зажмурил глаза, когда пальцы уступили место чему-то более крупному, горячему и неизбежному. «Дыши», — потребовал Хёнджин, сжимая бедро Феликса и медленно входя.       Феликс разинул рот, беззвучно выругался — первым инстинктом было вырваться, но Хёнджин лежал и настойчиво просил терпеть.       — Ты можешь как-то…       Как?       Нежнее? Бережнее? До чего смущает просить о подобном!       — А ты можешь перестать дёргаться и потерпеть? — незамедлительно парировал Хёнджин и тише, почти на ухо выдохнул: — Ты слишком узкий…       — И это твоя любовь? — недовольно шипит Феликс, комкая рубашку Хёнджина, пытаясь сквозь одежду наградить спину парой заслуженных царапин.       — Вариантов два, — замерев, вновь давая привыкнуть, начинает Хёнджин и приподнимается, чтобы говорить парню в лицо, — я мог тебя напоить, накачать чем-нибудь или позвать кого-нибудь, чтобы подержали, — у Феликса от этих бесчеловечных решений «проблемы» челюсть отвисла. — Но я выбрал третий, потому что люблю! Хочу, чтобы ты был в сознании, здравом рассудке и один на один со мной, никаких зрителей и участников.       «Участников?» — переспросил Феликс и оборвался на полуслове — Хёнджин толкнулся, полностью вошёл. Задал медленный, жестоко дразнящий ритм, едва заметно выходя, прежде чем снова вонзиться. С каждым разом всё глубже, у Феликса закружилась голова, бёдра задрожали.       «Расслабься, если, конечно, не хочешь порваться». Так выглядит любовь? Феликс не уверен, что именно сунула та фея. Последней каплей стало прикосновение к члену; Хёнджин провёл большим пальцем по головке, отмечая: «Ты так течёшь». Феликс в очередной раз убедился, что не стоит ничего принимать от женщин в обтягивающих платьях и с огромной грудью, из которой, собственно, это «что-то» и достали. Вообще брать что-то от незнакомца, проникшего под покровом ночи в комнату!              Феликс едва дышал, подавленный жаром, трением, резким запахом пота и бьющего в нос парфюма. Поясница царапалась о крышу, холод касался голой кожи, но Феликс перестал это замечать. Всё, что он чувствовал, это Хёнджин: каждый толчок растягивал всё сильнее, каждое прикосновение губ оставляло на коже след. Это не должно было быть приятно, не должно было значить ничего. Но когда рука Хёнджина снова коснулась члена, Феликс выгнулся, тело жадно, без его разрешения сжалось вокруг члена.       Растяжение жгло, но Феликс не мог перестать цепляться за Хёнджина, который двигался с неумолимой точностью, шептал на ухо отвратные, грязные слова.       Когда Феликс уж было хотел кончить, всем естеством ощущал волну тепла, готовую взорваться оргазмом, Хёнджин схватил за член. «Скажи, что любишь меня», — потребовал, сжимая основание, препятствуя разрядке. Феликс задышал тяжелее, закрутил головой, но Хёнджин не жалел и давил так, будто норовил оторвать, не забывая двигаться внутри. «Пожалуйста». Его толчки стали хаотичными, без всякого порядка — чистая, заурядная жадность, жажда обладать. Феликс, переполненный ощущениями, заскулил, чувствуя, как слёзы подступают к глазам. Удовольствие нарастало, Феликс, невнятно ответив, закивал, и Хёнджин милостиво отпустил, позволив излиться.       Стоны Хёнджина, низкие и прерывистые, прижавшиеся к шее Феликса. Это не просто похоть — так выглядит власть. Не просто магия зелья, это нечто большее: то, как дрожат руки Хёнджина, прижимая к себе, как дрожит голос, когда он шепчет имя Феликса, будто оно было единственным, что имеет значение.       И Феликс, задыхаясь, ясно понял: он может использовать этот шанс. И он это сделает.       Как бы аморально ни было, потому что член Хёнджина подёргивался внутри, слабо пульсировал, заполняя спермой. Феликс чувствовал влажность, жар…              — Люблю тебя, — выдохнул Хёнджин, проводя языком по солоноватой щеке Феликса, — даже если ты пока не можешь ответить тем же.              Феликс хотел возразить, вновь попытаться объяснить, что это всего лишь магия, глупое волшебство, что он здесь ни при чём, что тело — это просто тело, которое реагирует, и всё…       — Сходим на свидание? — продолжал Хёнджин, проводя большим пальцем по прокушенной губе Феликса, размазывая кровь. — Если у тебя есть пожелания — говори. Не только насчёт свидания. Может, ты хочешь что-то, какую-нибудь шмотку или билеты на концерт — не знаю, просто говори, ладно? Я хочу узнать тебя лучше. Ты же дашь мне свой номер? Или сам найду?       Феликс закрыл глаза. Он не хотел, хотел проникаться симпатией, не хотел, чтобы эти прикосновения и связь стали большим, чем просто средством для достижения цели. И уж точно нельзя дойти до того, чтобы, когда фея одарит желанием, попросить у неё, чтобы Хёнджин остался. Навсегда. Наверняка. Ведь кто знает, как долго будет длиться этот чудесный эффект? Следует ли приложить усилия и попытаться привязать Хёнджина к себе? Чтобы все жертвы в итоге не прошли даром.       Феликс так далеко не заглядывал, план был придуман на коленке и сотню раз претерпел изменения.       — У меня болит задница, так что сегодня не вариант, — подал голос, и Хёнджин, обхвативший руками, обнял ещё крепче. — Может, завтра? Послезавтра!       — Хочешь ко мне в гости? Я живу отдельно от родителей и сестры.       — Снова намерен присунуть?       — Отрицать не буду, но мы могли бы посмотреть фильм. Еду заказать, поиграть в приставку…       — Можно я буду сверху?       Любовь, казалось, как рукой сняло. Хёнджин вытаращился, отстранился и принялся искать в лице парня намёки на шутку.       — Ты про «наездницу»? — уточнил, и Феликс отрицательно качнул головой. Хёнджин как побледнел на глазах, так вскоре стремительно принялся краснеть и задыхаться. — Я… не уверен. Ты… Оно прям важно? Тебе вроде понравилось, давай так и дальше? Я никогда… — что-то изнутри, быть может, гордость, самооценка или воспитание, не дают произнести вслух. — Я обычно с девушками. Девушками, понимаешь? Девушек я всяко.       Феликс видит колебания и не ощущает удара в лицо — это явный маркер, что в Хёнджине что-то изменилось, и весьма разительно.       — Ты против? — переспросил, приняв опечаленный, раненый отказом вид.       — Желанием не горю уж точно! — не сменил позиции Хёнджин. Однако, замявшись, потупив взгляд, пробормотал: — Но-о, если это прям осчастливит тебя, можем разок…       И Феликс заключил: не совсем тот Хван, зато канул в омут с головой.