Серая пустошь

Глава 1 Под ногами — разбитый лёд. Под ним — кровь. Юноша аккуратно наклонился к убитой им девочке лет девяти. Быстро нашёл филу, душевную нить, и сжал её. Ждал. Энергия медленно впитывалась в кожу, оставляя за собой лишь запах гари. Кожа, волосы, зрение — всё стало острее, ярче. Детские филы были лучшей пищей: слабые, но полные внутреннего света, который давал невероятный заряд энергии. Да и убивать их было проще всего. Бездушное тело начало разлагаться в считанные секунды. Куча плоти скоро уйдёт под землю, накормив червей. Итан вытащил клинок из останков. От трапезы в глазах потемнело. Сквозь сознание пеленой проходили чужие воспоминания. Он впервые сталкивался с таким сильным наплывом. У этой девочки была семья. Сестры, дом, безопасная жизнь. Учёба, мечты, будущее. Одна опрометчивость — и всё оборвалось. Вина лежала целиком на Итане. Такова была жизнь его народа — каисов. Они не имели собственного облика и строили его из тех, кого поглощали, трапеза за трапезой. Если души были разными — тело получалось уродливым. Они были ничем. Бездушными существами, готовыми на всё ради продления своего существования. Они могли жить, только пока ели. Но сама их жизнь не имела смысла. Они — одиночки. Семья была только до того момента, пока они не научатся охотиться, а потом отказывались от неё сами и теряли навсегда. Не было любимого дела, целей будущего, а у большинства даже привязанностей. Сознание вечно спутано, а об их существовании знали лишь семья и те, кого они убили. И всё же каисы создавали баланс. Их тянуло только к самым обычным душам, простым и серым. Им нельзя было убить особенно светлых душ — паллор и темных — тенбрай. Это было бы губительно. Но что будет за их убийство, Итан не знал и предпочитал об этом не думать. Они могли полюбить. Это был их единственный счастливый билет. Вот только вместе они умирали в ту же секунду, когда потомок покидал этот мир. Исчезали с ним, растворяясь в небытии. Мать рассказывала ему, что после смерти их души превращаются в гниль. Итан прилёг на пожелтевшую траву у берега. Снега не было. Местность была сухой и морозной. Но они не чувствовали температуры. Они вообще мало что способны были почувствовать, это была редкость для каис. Он поднял руки к небу, разглядывая пальцы. Вспоминал свою мать. Холодные глаза. Большинство каисов выбирало полный человеческий облик, но у его матери вместо пальцев были острые, тонкие когти — её единственное отличие. Когда Итан родился, мать благословила его, дав сразу десять человеческих душ. Невиданная удача. Благодаря этому Итан обрёл облик почти сразу и с тех пор мало менялся. Со временем тело каиса закрепляется навсегда. Но эти души были одолжены матерью. И Итан не имел права тратить их на себя — только убивать и отдавать добычу, постепенно слабея от голода. Он возвращал матери «украденное». Итан охотился без перерывов. Отдал десять душ за первый месяц существования. Но матери скоро стало мало. Юноша делал всё, чтобы угодить, но вскоре уже не мог терпеть. Он отдал пятнадцать тысяч душ, за всё время поев всего пять раз. Это было самоубийственно. Его тело начало рассыпаться. Именно тогда он понял — материнской любви, как к отцу, у него не будет. Никогда. Никто не полюбит его так. Все его усилия были бессмысленны. На судьбу каиса влияло лишь одно — фраза благословения, произнесённая при рождении, когда душа появлялась на свет в виде маленького шара дыма. Светлого, тёмного или, как у Итана, — серого. Тогда же ему дали имя. На языке каисов, бесполезном, ведь говорили только внутри семей, оно означало одновременно «Жажда» и «Свет». Он стал жаждой света. Неутолимым желанием добра и любви — от других, от самого себя. Но был пустым. Безжизненным существом. Он сбежал. Забрав все накопленные матери души. Итан убил её. И своего отца заодно. В девочке, которую он только что поглотил, был тот самый свет. Детский, она не являлась паллором. Придя в себя от шквала воспоминаний, Итан понял, что видит мир её глазами — детскими, наивными. Всё вокруг казалось неестественно дружелюбным, милым, ярким. Он содрогнулся, закрыл глаза и погрузился в сон, чтобы хоть ненадолго скрыться от этой навязчивой ясности. Глава 2.  Проснувшись, яркость мира казалась лишь ещё приторней. Он не понимал, нравится ли она ему. Итан вообще ничего не понимал — ни себя, ни других, ни этот мир. Всё было пустым и серым. До той минуты, пока он не поглотил душу ребёнка. А потом —всё вдруг стало таким… живым. Наполненным светом. Он просиял изнутри, и мир впервые не казался бессмысленным. Но, пролежав так ещё немного, Итан осознал: пустота никуда не ушла. Она осталась на дне сознания, холодная и знакомая. И теперь он больше не мог с ней мириться, единожды попробовав жить иначе. Стиснув рукоять кинжала, он медленно поднялся. Мысль озарила его, ясная и жестокая: он хотел убить паллора. Настоящего, светлого, того, чья душа горит, как факел. Плевать, что будет за это. Плевать на запреты и баланс. Итан закрыл глаза и прислушался к потокам энергии вокруг. Долгое время — ничего. Лишь шёпот обычных душ, тусклых и неинтересных. Но потом — резкий, почти слепящий свет, ударивший в сознание, будто вспышка. Он пошёл за ним, не торопясь, как сомнамбула, ведомый чужим сиянием. Свет привёл его к захудалой таверне на окраине города. Войдя внутр, Итан был окутан гамом голосов, смехом, воем пьяных песен. Здесь будет сложно остаться незамеченным. Он натянул чёрный капюшон пониже на лоб и двинулся сквозь толпу. Паллор сидел у окна, один. Юноша с тёмными волосами до лопаток, в простой, но чистой одежде. Он смотрел в стекло, словто видел за ним что-то, чего другие не замечали. Итан остановился перед ним. Свет, исходивший от незнакомца, был почти физически ощутим — тёплый, плотный, живой. — Вам что-то нужно? — паллор поднял глаза. Взгляд его был спокоен, но насторожен. Итан не ответил. Он плохо знал этот язык, только из чужих воспоминаний и плохо понял суть. Молча взял юношу за плечо, твёрдо, без жестокости, но и без возможности отказа. Тот на мгновение замер, затем без сопротивления встал и последовал за ним. Доверие? Равнодушие? Итан не стал гадать. Они вышли в холодные сумерки. Итан, не отпуская предплечья паллора, вёл его прочь от людных улиц, в лабиринт заброшенных складов и пустырей. Шёл долго, почти бесцельно, пока не нашёл место, где не было ни души, лишь ветер, да облупившаяся каменная стена. Здесь он убил его. Резко и быстро, как научила мать. Лезвие вошло в горло беззвучно, и сначала во взгляде паллора не было даже страха, лишь удивление, будто он увидел что-то неожиданное в лице убийцы. Потом глаза потемнели, но в них ещё оставался последний блеск — наивный, вопрошающий. Как он дожил до таких лет, сохранив этот свет? Итан не знал. Горло истекало кровью. Паллор попытался что-то сказать — губы дрогнули, но звук не вышел. Или Итан его не разобрал. Тогда он вытащил клинок и снова вонзил, уже в живот, раз, другой, глубже, будто пытался не просто убить, а стереть этот невыносимый свет. Кровь лилась обильно, тёплая и густая. Он нашёл филу. Она буквально горела в его пальцах, обжигая кожу запахом опалённой плоти и земли. Итан сжал её.  Энергия ударила волной, прошла от живота к голове, сбивая дыхание. Итан пошатнулся. Глаза застилала пелена света, не внешнего, а внутреннего, того, что пожирал его изнутри. В ушах зазвенело, в висках застучало. Он услышал крик, чей-то голос с края пустыря. Кто-то увидел. Увидел тело, кровь, его. Итан рванулся с места, не оглядываясь, бежал, спотыкаясь о камни, пока не выбежал за город, в пустошь, туда, откуда пришёл. Там он рухнул на колени, не в силах держать равновесие. Свет в глазах не гас, а лишь менял оттенки — от ослепительно-белого до кроваво-золотого. В нём танцевали тени — воспоминания? Обрывки чужой жизни? Он не понимал. А потом пришла боль. Не физическая — та прошла быстро. Другая. Та, что разъедала изнутри, как кислота. Пустота никуда не делась. Она стала ещё больше, ещё холоднее. И теперь в ней жил этот свет — чужой, яркий, мёртвый. Итан сжал голову руками, но тишины не наступило. Только гул, только отголоски того, что он забрал и не смог принять. Он поднял окровавленные ладони перед лицом. Они светились. Слабо, чуть заметно, будто под кожей тлели угли. Он смотрел на них долго, без мысли, без чувства. Потом медленно опустил руки и уставился в темноту наступающей ночи. Сознание совсем затуманилось. Итан успел убедиться что за нём не гонится в безлюдной пустоши с свалился на землю. Глава 3.  Сон юноши прервал короткий, но невероятно сильный удар в живот. Воздух вырвался из лёгких с хрипом, и Итан открыл глаза, подавляя подступающую тошноту и остатки накатившего обморока. Он резко повернул голову — и уставился в темноту. Перед ним стояло… существо. Не человек. Даже не каис. Оно источало энергию, которую Итан никогда раньше не чувствовал — огромную, плотную, давящую, как гранитная плита. Она была яркой, но при этом мертвенно-серой, как пепел после гигантского костра. Этот свет не согревал — он обжигал холодом, убивал своей статностью и безжизненным сиянием. Существо было закутано в несколько слоёв поношенных шкур и грубых тканей, ни один участок тела не был открыт. На лице — маска из птичьего черепа, пустые глазницы которой смотрели прямо в душу. На лбу, прямо над местом, где должен быть третий глаз, был начертан странный символ, будто выжженный красной охрой. На шее — пышный чёрный платок, из-под которого свисал кулон с огромным, изогнутым когтем. Массивные, в грязи и подтёках ботинки, словно прошедшие через все топи этого мира. И перчатки — белые, когда-то, наверное, парадные, а теперь изодранные в клочья, сквозь дыры которых проглядывала серая, как сухая глина, кожа. По спине Итана прокатилась ледяная дрожь, не имеющая ничего общего с холодом ночи. — Кто вы? — едва слышно выдохнул он, не в силах отвести взгляд от пустых глазниц черепа. Существо — было невозможно понять, мужчина это или женщина, — не ответило. Оно молча шагнуло вперёд, схватило юношу за воротник рубахи и с нечеловеческой силой притянуло к себе. Второй руба, в изорванной перчатке, оно коснулось его лба. Боль была не физической, а внутренней — будто раскалённое клеймо вдавили прямо в сознание. На коже проступила метка, похожая на вертикальный, чуть прищуренный глаз. И тогда в голове Итана, минуя уши, прозвучал голос. Не звук, а сами слова, втиснутые в разум, холодные и чёткие, как ледяные осколки. «Ты провинился, поглотитель. Ты взял то, что тебе не принадлежало по праву. Свет, который был под запретом. Ты нарушил Хрупкий Порядок.» Существо отстранилось, его безликий взгляд скользил по дрожащему Итану, изучая каждую черту, каждый мускул, сжатый страхом. «Совет Высших уже рассматривает твоё дело. Они взвешивают меру твоего падения. Пока они думают, эта метка — моё око. Она позволит мне найти тебя в любой точке бытия, стоит лишь им вынести приговор.» — Накажут? — прошептал Итан, и его собственный голос показался ему чужим. — Но как? За что? Я же не знал! «Незнание — твоя естественная природа. Оно не оправдание, а лишь подтверждение твоей ущербности, — слова вбивались в мозг безжалостно. «Варианты просты: тебя разберут на части в агонии, растянув распад на столетия, пока от тебя не останется лишь жалкая, бессмысленная капля энергии. Или… они придумают что-то новое. В последнее время им нравятся… эксперименты. Но склоняются, кажется, к классике. Долгим пыткам. Ты почувствуешь, как исчезаешь. По миллиметру.» — Пытки… — не своё лицо, а маска собственного ужаса почувствовал Итан. По его щекам, против воли, потекли горячие, солёные слёзы. Он ненавидел их. Ненавидел эту слабость. «О? Слёзы? — голос в голове дрогнул, в нём послышалось что-то вроде холодного, беззвучного смеха. «Значит, способен чувствовать? И так ярко? Это… интересно. Украденный свет детской души даёт такие побочные эффекты? Не распускай нюни, каис. Это лишь начало. Ты знал правило. Нарушил. Я лишь Инквизитор. Орудие Властителей.» — Я НЕ ЗНАЛ! — крик вырвался из горла, сорванный, хриплый. Комок отчаяния застрял в глотке. Он не лгал. Мать никогда не говорила о последствиях. Только о запрете. «Ха. Ты думаешь, меня интересует твоё невежество? Для Совета оно — лишь доказательство твоей опасности. Блуждающая тупость с острым клинком.» — Но это правда! Клянусь… чем угодно! — Итан бился в истерике, его трясло. «Не смей клясться. У тебя нет ничего, чем можно было бы поклясться. Ты — ничто, временно обретшее форму.» И тут Инквизитор медленно, почти небрежно, достал из складок своей одежды тесак. Короткий, широкий, с тусклым лезвием, на котором будто осела сама тьма. Итан замер, парализованный ужасом. Его разум кричал «беги», но тело не слушалось. «Но пока Совет думает, есть ещё один закон. Древний. Закон баланса.» Тесак взметнулся в воздухе — короткая, неотвратимая дуга. Итан даже не успел понять. Он лишь увидел, как его собственная рука — от локтя до кончиков пальцев — на миг отделилась от тела и полетела в сторону. А потом наступила Боль. Не та, о которой он читал или слышал. Это был взрыв. Вселенная, схлопнувшаяся в белое, ревущее ничто внутри его черепа. Боль заполнила всё. Она была ярче любого света, громче любого крика. Он закричал, но не услышал собственного голоса. Его тело билось в судорогах, выгибалось дугой на холодной земле. Из культи, усечённой у локтя, хлынул тёплый, липкий поток. Он видел это расплывчато, сквозь пелену шока и агонии. Инквизитор наблюдал. Затем наклонился и аккуратно, почти отечески, погладил окровавленную макушку юноши изорванной перчаткой. «За всё нужно платить. Мгновением боли — за мгновение запретного наслаждения. Каплей крови — за каплю чужого света. В этом и есть баланс.» Итан, захлёбываясь собственной кровью и криками, увидел, как его отрезанная рука, лежащая в пыли, вдруг потемнела, сморщилась и за несколько секунд превратилась в чёрную, зловонную гниль. Его собственная плоть, лишённая души-хозяина, обращалась в прах. Это зрелище, смешанное с невыносимой болью, переполнило чашу. Его вырвало. Мир поплыл, закрутился в спираль из тьмы, боли и запаха разложения. «Как трогательно человечно. — прозвучал в угасающем сознании ледяной голос. «Ну всё, маленький вор. Хватит. Спи. Тебе нужно набраться сил. Для суда.» Инквизитор щёлкнул пальцами. И тьма нахлынула, милостивая и всепоглощающая. Последнее, что ощутил Итан, — вой ночного ветра, лижущего его окровавленную рану, и тяжёлые, удаляющиеся шаги в ботинках, густо испачканных его же гниющей кровью. Глава 4. Он проснулся. Энергия Инквизитора, всё ещё витающая в воздухе, казалась странно спутанной — в ней угадывались острые обрывки, будто натянутые струны, готовые лопнуть. Инквизитор сидел напротив, в своей привычной манере слегка склонив голову набок. Из-под капюшона выбивалась прядь волос неестественно бледного, почти лунного оттенка. «Ты сожалеешь о содеянном?» — мысль вколотилась в сознание Итана, резкая и неожиданная. Юноша замер. Сожалеет ли он? Способен ли он вообще на это чувство? Вина за смерть паллора была для него абстрактной концепцией, как математическая теорема, которую заучили, но не понимают. Он боялся только собственной гибели, а не чужой. Итан медленно покачал головой. «В целом, неудивительно.» — в мысленном голосе не прозвучало ни осуждения, ни удивления, лишь констатация факта. Итан опустил взгляд на свою руку — вернее, на то, что от неё осталось. Обрубок, аккуратно зашитый плотными, неестественно ровными швами, будто работал не хирург, а портной. Ужас, холодный и липкий, снова подкатил к горлу. Но рядом, на земле, лежал предмет, приковывающий внимание: деревянный протез, грубо сколоченный, но функциональный. Инквизитор молча взял его и начал прилаживать к культе. Движения были точными, без лишней жестокости, но и без тени сострадания. — В чём смысл? — голос Итана сорвался на хрип. — Сначала рубишь, потом чинишь. Кто ты, чёрт возьми, такой? Инквизитор не ответил. Лишь на секунду замер, будто слушая что-то вдали, и продолжил работу. Внутри Итана пустота не просто зияла — она гнила. Мысли, острые и ядовитые, нахлынули разом: он — жалкое существо. Его существование — бессмысленная ошибка, проклятый цикл голода и страха. «Жизнь людей прекрасна тем, что конечна» — эта чужая мысль, подхваченная из поглощённой души, пронзила его с новой силой. Его бессмертие (или что-то очень на него похожее) было не даром, а самой изощрённой пыткой. И тут его осенило. Что, если суда он не дождётся? Самостоятельный выход. Для него это не грех, а помилование. Без раздумий он вскочил, выхватил из кармана накидки свой же кинжал и со всей силы вонзил его себе в горло. Глаза закрылись в ожидании тьмы. Для верности он ударил ещё раз, и ещё… Но вместо небытия его ждало лишь нарастающее, унизительное осознание: ничего не происходит. Боль была, а конца — нет. — Да какого чёрта?! — Он дико закричал, открыл глаза и в бессильной ярости пнул землю. Грязь полетела прямо в маску Инквизитора. Тот лишь медленно поднял палец и ткнул в воздух в направлении метки на лбу Итана. «Ты не умрёшь, пока суд не завершится. Мне дозволено наказывать тебя только по их сигналу. Таков порядок.» Кровь, стекавшая по шее, уже начинала темнеть и издавать сладковатый запах тления. Инквизитор резким движением прижал ладонь к ране. Итан вздрогнул от странного ощущения — не боли, а жгучего холода. Когда рука отнялась, на шее остался лишь бледный, свежий шрам. — Что… Как… — Итан бессильно опустился на колени, закрыв лицо уцелевшей ладонью. Дыхание сбивалось. — Ладно. Я могу… пойти на охоту?  В ответ к его ногам с глухим шлёпком упала куча дохлых грызунов, явно припасённых заранее. — Ладно, нельзя! — Итан отпрянул, сжавшись. — Убери это! «Ты будешь слабеть без пищи.» — Я приучен к голоду, — он сел на землю, уставленно глядя в белесое небо. — Уверен, я существую дольше, чем ты служишь им. Мне пора уйти. Я больше так не могу. Инквизитор молча взирал на крыс, потом перевёл непроницаемый взгляд на Итана. «Моя жизнь мне не принадлежит. Так что хватит ныть. Ты явно не один в мире страдаешь.» Он ловким движением вспорол тушки и вытащил крошечные, тусклые филы — жалкие искорки жизни. Сунул их в руку Итана. Тот, сжав зубы от отвращения, медленно поглотил их. Энергия была ничтожной, словно крошки со стола, но пустота внутри ненадолго отступила, сменившись тупым, зябким насыщением. — Как же я хотел бы быть человеком, — прошептал Итан, не ожидая ответа. И тогда Инквизитор произнёс вслух, впервые за всё время. Голос был низким, скрипучим, будто не использовался веками, и состоял всего из трёх гортанных, лишённых смысла для Итана звуков. Но в них слышалось что-то бесконечно усталое. Затем он встал, отряхнул плащ и растворился в предрассветной дымке, оставив Итана наедине с деревянной рукой, шрамом на шее и невыносимой тяжестью бессмертия. Нужно было прекратить есть ещё давно.