эхо бывало
25 декабря 2025 г., 16:32
Хёнджин никогда не был приверженцем любить издалека. Наоборот, как только он ощущал разрывают чувства в своей груди, сразу бросался добиваться человека. Не любой ценой, конечно, но стремился получить взаимность. И получалось хорошо: все его три влюблённости прожили от года до четырёх лет. Неплохо и немало. Но недавно Хёнджин понял, что на этом его открытость закрывается.
Не так давно к ним на филиал перевёлся парнишка. Минхо зовут. Двадцать девять лет, красив, а юмор… кажется, Хёнджин никогда такого юмора не слышал. С Минхо интересно работать в команде, он слушает, а не игнорирует.
С момента последних отношений Хёнджина прошло больше полутора лет, вот и слезливое сердце и выбрало того, кто даже самую патовую ситуацию превратит в личный стендап-концерт.
Но Минхо казался чем-то недосягаемым. Словно Хёнджин на несколько этапов развития ниже, чем его коллега. Лезть крайне не хотелось. Да и ощущения, что Минхо не поймёт, были так остры.
Но даже несмотря на эти странные ощущения, дружба завязалась сама собой. Сначала Минхо решил посоветоваться в ремонте (пытались подобрать родной бампер для Тайоты Карины 1979 года, это было сложно, но нашли). Выпивать в выходные стало чем-то обычным. Спать на диване тоже, а порой и в кровати с Минхо. Без интима или чего придуманного, просто порой они так сильно напивались, что дойти до дома Хёнджин не мог физически.
У Минхо после холодного голос хриплый и низкий, а в его квартире приятно пахнет пачули и мёдом. Случайные касания электризуют кожу — и хочется ещё. Быть ближе, ощущая запах его волос и спокойное дыхание. Чувствовать не руками, а душой. Вот только нельзя. И Хёнджин знает это. Приходится терпеть. Большего позволить невозможно. Даже объятия. Это странно для взрослых парней.
Хёнджин прекрасно помнит и знает точно, когда всё это началось. Ещё в первый день, после первого взгляда и лёгкой улыбки. Минхо попал точно в душу, пропуская сердце.
В гараже, как всегда, приятно пахнет отработкой (отработанное масло), немного антифризом и сигаретами. Сам Хёнджин не курил, но почему-то всегда покупал сигареты для него. Зато Минхо и остальные мужики – да. Минхо в общих кругах и вовсе прозвали Паровоз из-за его страсти сигарету меж зубов держать. Только такая вредная привычка придавала ему лишь большего шарма.
| | |
Хёнджин вылазит из-под Тайоты Супры, мысленно подбирая слова, как бы объяснить хозяину тачки, что порогов там нет, ходовку надо менять полностью, тормоза держались буквально на волоске, поршня вся под замену, а люфт у рулевой рейки почти сорок пять градусов. Как водитель жив остался — это, конечно, сказка. Ну и чёрное масло, которое превратилось в желе, — это отдельная история. Стоя напротив легендарной машины, Хёнджин медленно вздыхает. Жалко тачку. За ней вообще не следят. Краска лопнула, царапин столько, что даже полировка не поможет, крылья гнилые, а про салон и говорить грустно. Всё в крошках и разном мусоре. Кидая грязную в отработке тряпку на верстак, Хёнджин отправляется в каморку передохнуть, чаю попить. Были бы у него деньги, он бы сам такую машину купил, только вот за ней уход нужен, всё-таки старушка уже, старше самого Хёнджина. – Ну что с той Супрой? - в лоб спрашивает Минхо, стоило только Хвану войти в комнату. Хо, развалившись на диване, медленно листал что-то в телефоне, пока рядом буквально кипятком клубился дым от чашки. – Да что тут скажешь, – понуро отвечал Хёнджин, уже наливая чай себе. – Машине откровенная пизда. Ему это в такую копеечку обойдётся. – Переваривать надо? – Естественно, там от порогов труха осталась, крыльям жопа, а про то, что у неё под капотом… – Дай угадаю, сто процентов поршня, свечка и ремень? – Вот свечку я не проверил, но с поршнями и ремнём ты попал. – Слышно было, как она визжала, когда он завозил её. – Там ходовке просто пиздец. Даже подвеске. Колодки разъёбаны в хлам. Знаешь, сколько у неё люфт рулевого? – Бля ну удиви. – Сорок пять градусов. – Как он нахуй ездил на ней? – С божьей помощью, я полагаю. – И что, возьмёшься? – Взялся бы, люблю эту машину, но её же полностью пересобрать надо. Я уверен, что с цилиндрами там тоже дело не чисто. – Жалко тачку. Такая легенда, а о ней не заботятся. – Именно. Повисло недолгое молчание. Хёнджин в кресле скрёб ложкой по дну стакана, Минхо глотал горячий чай, остальные механики, матерясь себе под нос, работали. Иногда появлялась эта неловкость в общении, словно кто-то что-то не договаривал. Оставив чаепитие на потом, Хёнджин с кружкой в руке подошёл к двери, подумал, во время работы допьёт, но Минхо, потягиваясь на жёстком диване, вдруг проговорил: – Хёнджин, погоди, – просит Минхо. – Что такое? – оборачиваясь, он улыбнулся. – Хочешь с поршнями Супры помочь? – весело усмехается Хван, надеясь, что Минхо поможет. Возиться с поршнями — самое ужасно в ремонте. – Не, – тянет, кривя лицо, – сядь. Хёнджин закрывает дверь, вновь возвращаясь в каморку гаража. Падает всё на то же кресло в ожидании вопроса. – Ну? – Короче, мне тупо не у кого спросить… – сомневаясь. – Мы с тобой вроде кенты. Кенты же? – Мы вместе ходим пить, - начинает загибать пальцы Хёнджин, – ты чинишь мои тачки, я гуляю с твоей собакой, когда уезжаешь, а ещё ты стреляешь у меня сиги. Да, думаю кенты. – Слава богу, не я один так думаю. – Ну не тяни кота за член, что хотел-то? – Да бля. Неловко пиздец. – Ну и похуй. – Короче, мне… мне пацан в чувствах признался. Что делать? – Тебе что? – у Хёнджина от удивления аж глаза больше стали. Он сел удобнее, кружку с чаем оставляя на небольшом импровизированном столике из колёс и фанеры ДСП. – Да ну блять, ты же понял, не заставляй повторять. – Я просто поверить не могу. – Я из-за этого уже нахуй неделю нормально не сплю. – А кто хоть признался-то? – Одногруппник бывший. Сука, восемь лет как шарагу закончили, а он написал и посмеялся, тип, таким глупым был. – А чего ты паникуешь? – Ну так он же сказал. – Он сказал «люблю» или «любил»? Минхо задумался. Он уставился на Хёнджина, словно на его лице был написан ответ. Глаза бегали по щекам, ресницам и шее, а ответа так и не было. Напряжённые плечи Минхо легко подтрясывались, выдавая нервозное состояние. – Я не помню, – наконец ответил он, беря в руки телефон. – Сейчас посмотрю. Ища среди приложений и диалогов, Минхо за считанные секунды нашёл нужный. – Любил. Он сказал «любил». – Ну и всё, – следом выдыхал Хёнджин. – Раз «любил» — значит это было давно и неправда. – Точно? – Точно, точно, – утверждает. – Ну ладно. – А чего ты так перепугался? – Да… ничего, – махнув рукой, закончил Минхо. – Что, что, что?! Ну-ка говори! Минхо встал с дивана и, убирая телефон в задний карман своих джинсов, зашагал в сторону выхода. – Дел много, мне Форда чинить надо. – Нет, погоди, Минхо, стой! – догонял его Хёнджин. – Рассказывай! – Ничего я тебе не расскажу, чего привязался? – Ты своему другу, своему кенту! И не расскажешь? – Пригоняй вечером пиво пить, и расскажу, – сдавался Минхо, хватая с верстака ключ. Он не был ему нужен. – Замётано, я буду! Минхо, отсалютовав рукой, немного посмеявшись, удалился к своему Форду. Хван улыбнулся, уходя к Супре. Вздохнул тяжело, взгляд опустил. А после взял телефон, набирая хозяина машины. Хёнджин забывается, отдавая своё сердце машине, пытаясь спасти её век. Хозяин дал добро, сказал менять всё, что нужно. Вроде за голову решил взяться, заботиться о машине. Это странно. Зачем уже заботиться о том, что разрушал? Хёнджин не знает почему, но ему кажется это несправедливо. Он скручивает капот, оставляя мирно стоять в углу мастерской, а сам всё думает: вдруг пройдёт время, и молодой парень, который и сейчас притащил малышку в таком состоянии, вновь совершит с ней то же? Это так глупо. Думать об этом. Но мысли не останавливаются. Закручиваются в водоворот странных тонущих размышлений, забывающихся воспоминаний. Приводить аллегории, пока из старого приёмника играет радио, странно. Порой отвлекаясь от мыслей, смотря в сторону Минхо, Хёнджин смущённо улыбается себе под нос. Любить всегда странно. В пятнадцать лет влюблённость топчет лицо грязным ботинком, сталкивая с обрыва, погружая в свои искренние чувства с головой. В двадцать лет крылья дарит таких размеров, что возможно весь мир облететь. А ближе к тридцати… ощущается как наконец-то найденное спокойствие. Спокойствие в конкретном человеке, в конкретном цвете глаз и нежном голосе. Внутри цветёт весна.| | |
Хёнджин стоит у двери квартиры Минхо, ожидая, когда тот всё-таки откроет. Кажется, он долбится в двери уже минут десять. Но ему так никто и не открыл. По лестничной площадке гуляет насмехающееся эхо. Оно кусает за уши и бесконечно хохочет на Хёнджином. Ладошку в это время больно натирает пакет, в котором лежат всякие закуски. Хван грузно выдыхает, опуская голову к полу. Он звонил Минхо несколько раз, а тот так и не ответил. И это странно. Хёнджин уже начинает думать, что что-то случилось, как вдруг заигравшееся эхо позади его спины доносит родной голос: – Долго стоишь? От испуга Хёнджин подпрыгивает на одном месте, оборачивается, смотря на заваленного снегом Минхо. А у того улыбка на устах и ланиты красные. Схватившись за сердце, Хёнджин глаза закрывает, шепча тихое: – Ты что так пугаешь… – Извини, не хотел, — проходит Минхо, открывая двери. – Недолго, — уже будучи в квартире, отвечает Хван, скидывая с себя куртку. – Я в магазин выходил. – А я уж подумал, что ты забыл. – Ну как я мог забыть, — усмехается он, стряхивая с волос подтаявший снег. Хёнджин подвисает на пару секунд, рассматривая такого счастливого Минхо. Всё-таки сколь банально это не звучало, а улыбка у него прекрасная. Яркая и до невероятного мягкая. Расположившись в привычной гостиной, Хёнджин снова чувствует себя по-настоящему дома. Он столько жил, а это ощущение было для него лишь мнимым и до потонушего корабля недосягаемым. Минхо раскладывает на столе закуски, оставляя холодное пиво в зелёных баночках на полу. Конденсат стекает на ковёр. Хорошо, что здесь нет татами. В коридоре мигает лампочка, заверяя, что скоро перегорит. В гостиной светильник стоит рядом с небольшим телевизором и служит единственным источником света для парней. В полумраке Хёнджин разрешает себе чуть дольше посмотреть на Минхо, но только на пару секунд. Сидя на полу, Минхо начинает: – Я разного купил. А ещё соджу взял, — продолжая доставать из пакета, Минхо комментирует, а в коридоре всё-таки перегорает лампочка. – Хочешь сегодня намешать? — Хёнджин рассматривает этикетку сливового соджу. – Да-а-а, — обречённо тянет он. – Мне смелости не хватает, я хочу напиться. – Что случилось-то? — оставляя на столе бутылку, Хван смотрит на него, пытаясь найти любимые глаза, что спрятаны под чуть влажной чёлкой. – Я на грани, — честно отвечает. – Почему не говорил? – Как о таком рассказать? – Позвать и говорить через рот? – Я и позвал. Видишь, — смеётся нервно, — пытаюсь слова через рот. Минхо замолкает на мгновение, вливая в стакан пузырящееся пиво, добавляя соджу. Хёнджин ждёт, не торопит, помогая открывать шуршащие полиэтиленовые пакетики. В квартире вкусно пахнет всё тем же пачули и немного влажным бельём. В задубевших конечностях напряжение из-за неудобной позы, по спине бежит холодок: сквозняк от окон. Мысли немного заторможены, но нацелены на одно. Хёнджин медленно кусает губы, ощущая молчание руками на плечах. – Тогда говори, что случилось. – Говорить о таком, пока мы не пьяные, странно. – Если мы напьёмся, мы опять ничего не обсудим, — смеётся Хёнджин. – Просто кажется, что я что-то теряю.. Не знаю, — выдыхая, сдаётся. Минхо глотает стакан залпом, в глаза не смотрит, взгляд прикован к пустому пакету на полу. Хван замечает, что уши Минхо немного бордового оттенка. – Что, например? Хёнджин рассматривает его ресницы, слушая внимательно. Хотелось бы раствориться в объятиях, сгореть несчастной лампой, но лишь бы чувствовать и дышать с Минхо в унисон. В лёгких жжёт, руки изводит медленная дрожь. Разум затмевается, а Хёнджин старается быть милым. Ему хочется. Он не может контролировать. Глаза сами улыбаются, не спрашивая его, губы пусть и расслаблены, но с нежностью привлекательны. Короткие волосы щекочут за ушами. Такого спокойствия не было давно. – Любовь? — сдаётся. — Мне тридцатник скоро, а я… А у меня никого. – А ты ищешь кого-то? – Искал, но потом перестал. – Может, надо снова начать? Но Минхо, игнорируя, продолжает: – Тебя всё мечтал поцеловать, поэтому и бросил на время. Минуты замерли, а кровь остановилась. Хёнджин случайно захлебнулся напитком, попытавшись проглотить. Глаза стали ярче и от удивления открылись шире. Хван уставился на Минхо, вытирая с уголков губ пиво. – Что? – единственное, что он смог произнести. – Прикинь, как глупо. У меня такое впервые. – Подожди, я не понимаю, – Хёнджин сел ближе, касаясь дыханием щёк Минхо. – Что не понимаешь? – шёпотом отвечает он. – Почему ты хочешь меня поцеловать? – У тебя губы красивые? – А если серьёзно? – Ты человек хороший. – Минхо! Минхо слабо улыбается, его взгляд падает на губы Хёнджина, он облизывается, выдыхает и снова смотрит в глаза. А Хван начинает гореть, у него сердце плавится, он хочет кричать. Внутренняя дрожь играет битами в песнях о нежной любви. – Ты правды хочешь? – склоняя голову, продолжает шептать Минхо. Хёнджину тяжело, он хватает его за грудки, привлекая интерес. – Говори, – дрожащим голосом просит. Минхо молчит, выдержка заканчивается, тишина на фоне играет моментом вечностных трагедий. Хёнджина мажет, он падает, он давно в плену глаз Минхо, он в плену его тёплых рук, что так и не коснулись его. Запах волос манит, спелость губ губит, Хёнджин открывает рот, ему хочется кричать, просить слов и правды, но вместо этого он закрывает глаза, сильнее сжимая футболку в своих долонях. Губы накрывают губы Минхо, мир за окном рушится, внутри растекается потока мармеладных мишек. Дыхание останавливается, губы горят, в животе бьются часы, а в груди умирает сердце. Хёнджин тает, а Минхо, сладко отвечая на поцелуй, руками ведёт по талии, останавливаясь на шее. Давит немного, чуть быстрее начиная целовать, пьёт губы Хвана, позволяя проникнуть в сознание. Лёгкие быстрые звуки ломают стену выдержки, Минхо практически стонет, Хёнджин практически умирает. Всё тело накрывает лихорадка. Даже пальцы на ногах немеют. Хёнджин задыхается, но не отстраняется. Минхо роняет его на пол, нависая сверху. Он двигает бёдрами, провоцируя, закрывая сюжет, пока отстранившийся от поцелуя Хёнджин запрокидывает голову, открывая шею, хватается за ворсинки ковра, двигаясь в такт Минхо. – Господи… – шепчет Хван, – что ты творишь. Я же сейчас… – Я тоже, боже, – в ответ так же шепчет Минхо. – Поцелуй меня, – просит, практически умоляет. Губы вновь накрывают требовательные поцелуи, влажные ладони скользят по телу. Хёнджин знает: он хочет продолжения. И сон грядущий сдаётся. Руки Минхо касаются так правильно, так нужно. Очерчивая его тело, будоража миллионы мурашек. Звуки горят огнями на улице. Хёнджин не помнит себя, не помнит жизнь, он чувствует Минхо: его дыхание и тепло. Ощущает силу его тела, чувствуя собственную тахикардию, Хёнджин умирает и Минхо вместе с ним. За окном близится рассвет, полные бутылки, согревшись, стоят на ковре, пока в соседней спальне Минхо спит на груди Хёнджина. Их сердца бьются в унисон, они растворяются в близких объятиях. Солнечные блики, улыбаясь, бегают по квартире. Скоро новый день. Завтра на работу, но пока в квартире так тихо, а они одновременно дышат чувствами любви — всё хорошо. – Ты же предлагал поговорить через рот? – осторожно шепчет Минхо. – Ну да, а что? – У меня это хорошо вышло? – Придурок! – крикнул краснеющий смущением Хёнджин.
