Human Waste

Чонгук шел по длинному темному коридору, в ужасе и отвращении оглядываясь по сторонам. Обшарпанный и захарканный, хранящий в себе застарелую вонь. Стоило ему притормозить, чтобы хотя бы попробовать выбрать, куда поставить ногу, чтобы не поехать на какой-нибудь вонючей мерзости, между лопаток ему тут же упирался ствол автомата: – Шевелись, дерьма кусок! И он шел. Стараясь не смотреть, не вдыхать, не тормозить. Его втолкнули в большое помещение, которое с трудом можно было назвать комнатой – облезлые до кирпича стены еще хранили остатки обоев такого омерзительного цвета, что начинало подташнивать еще больше. Чон ожидал увидеть ряды двухъярусных кроватей, как это было в прошлых его приютах, но нет. Кроватей здесь в принципе было мало: тюфяки с торчащей соломой, кучи тряпья, голые доски, с чем-то напоминающим подушку… Кое-кто и вовсе лежал на голом полу, съежившись от холода и подтянув на себя ноги. – Эй, – резкий свист через нижнюю губу, – пацанва, гля, какая куколка! Голос был не менее резким и противным, чем свист. Взгляды всех присутствующих обратились к Гуку, пока его дергая и толкая “провожали” к его лежанке. В его новом доме. Он понял, что попал, еще когда его вывезли из города, объяснив это тем, что новый интернат, где ему предстоит пройти перевоспитание, находится за городом. Там природа, там лучше – объяснили его тупорылой матери, которая не справляясь с с воспитанием сына спихивала эту обязанность на других. Он сбегал из всех школ-интернатов, в которые его устраивали новые мужики его матери. Сначала просто хотел ее внимания, потом злился и пытался хоть так достать ее, досадить, заставить с собой считаться. Не выходило. Она скакала по членам, называя это “устраивать личную жизнь”, и срать ей хотелось на сына, она и смотреть то на него не хотела. И вот, он здесь. Каким бы бунтарем он ни был, это место – не для него. Это не интернат, не приют – здесь гниют безнадежные отбросы общества. Не просто ненужные – опасные чудовища, которых боятся не только “приличные” взрослые, но и себе подобные. Больно ли Чонгуку оказаться здесь? Нет. Ему давно уже не больно, он перестал быть чувствительным еще лет в десять, когда умер его отец, оставив с молоденькой матерью, которая сама еще была слишком юна. Нет, отец не был хорошим человеком – он практически похитил его мать, она сама была почти ребенком, когда родила его. Но пока был жив старший Чон, у них сохранялось хоть подобие семьи, и отец старался воспитать из сына “достойного человека”. То есть бил не до полусмерти, а лишь до гематом, и не каждый день, а за провинности. Когда же он умер и мать, которой было к тому моменту лишь двадцать четыре, почувствовала свободу и вкус к жизни, которым сын только мешал. Каждый новый любовник привносил что-то свое в его “воспитание”, а потом и вовсе началась череда мест, начатая почти приличной школой-интернатом и закончившаяся здесь. И он четко понимал, что мать его отныне свободна, ведь вряд ли он отсюда когда-то выйдет. Их здесь не учат, их здесь держат как опасное дикое стадо, заботясь лишь о том, чтобы никто из них не сбежал. И вот, сидя на досках “заправленных” лишь какой-то накинутой поверх влажной гнилой тряпкой, он пытается здраво оценить свои шансы на выживание. Нулевые примерно. Подогнув под себя ноги, старается не поднимать головы, не смотреть в глаза – звери, окружившие его тотчас же воспримут это как вызов и сигнал к атаке. Вокруг него смешки, шепотки, похабные выкрики. Слышит как кто-то подходит к нему, шаги тяжелые уверенные, перед носом оказываются круглые дутые носки тяжелых грязных ботинок. Все. Больше не спрячешься, иначе хуже будет, это Гук тоже знает, поднимает голову, смотрит без вызова, вопросительно. – Хорошенький! – выкрикивает подошедший, оглядываясь через плечо на своих дружков, которые тоже потихоньку сползаются ближе. – Я Сан, – представляется подошедший, плотно упаковывая руки в карманы, тянется плечами вверх, перекатывается с носка на пятку. Выделывается, показывает сразу, кто здесь кто, – это, – снова кивает себе за спину, – мои пацаны, если будешь хорошим, никто не обидит, – ухмыляется гадко, – а если вздумаешь характер показывать – так не забывай, что девок тут нет… – хватает за лицо, жестоко сдавливает щеки, намеренно делая больно – всем бараком по кругу пустим, – смотрит внимательно, выискивая страх в широко распахнутых глазах, находит, хмыкает удовлетворенно. – Ты меня понял, детка. Отталкивает от себя, харкает на кровать Гука и неспеша, вразвалочку уходит, пока его дружки как шакалы, крутятся вокруг Гука, не трогая, но запугивая. Показательно выступление, чтобы новенький не расслаблялся: языки за щеку пихают, облизываются мерзко, языками дразнят, за яйца себя хватают – наслаждаются “властью” – даже такой мелкой и грязной, радуются, что Сан их принял под свое крыло, что не они сейчас на месте новенького, который смотрит с отвращением и ужасом, старается страха не показывать. Который уже все понял, но еще не смирился. – Довольно, – раздается голос вожака с одной из немногих условно нормальных, хотя бы целой, кровати, – пусть обживется, подумает. А что тут думать? Выбора нет, он не станет, откажется. Остается молиться богу, в которого Гук не верит, чтобы сразу забили, а не навалившись всей толпой разорвали задницу вместе с кишкой. Так и так сдохнет, но хотя бы попытаться сохранить достоинство. Больше его никто не трогает. Никто не подходит, не говорит с ним – боятся Сана, как тараканы попрятались по своим щелям, лишь бы не обратить на себя его внимание. Тараканы же и не только, вообще насекомые, кстати, наоборот, чувствуют себя здесь вполне себе привольно, выползая не только ночью. Чонгук проснулся после пары часов беспокойного сна. Дернулся, услышав непонятный звук – стон? крик? приглушенный чьей-то ладонью, но удержал себя на месте. Глаза приоткрыл, осмотрелся, замер в ужасе увидев. Трое из Сановой банды держали за руки и за ноги щуплого парнишку, пошире расставив его ноги, между которых пристроился четвертый. – Заткнись, сука, – ударил не со звоном, а с глухим стуком по вертлявой заднице. Наклонился ниже, прижав жертву за шею к земле, не давая пошевелиться, сказал отчетливо, – все равно выебу, но твой выбор – хоть попробовать получить удовольствие или вывернутую наружу жопу назад пытаться вставить. Парень под ублюдком затих, и тот удовлетворенно оскалившись, как есть, без подготовки засадил свой вонючий член в чужой анус. Чонгук зажмурился крепко-крепко, старался сам не издать ни звука, пока парень под насилующим его ублюдком надрывно вскрикивал с каждым толчком. Не от удовольствия. Это длилось бесконечно, но вот ненадолго стихло, чтобы потом возобновиться: толчки, крики и стоны – насильники поменялись. И еще один раз. И еще. Чонгук слышал хрипы того, кого жестоко поимели четверо, которые теперь курили возле окна, делясь впечатлениями и посмеиваясь, а их несчастная жертва, просто лежал все также на холодном полу, с голой, обтекающей спермой задницей и плакал, стараясь быть как можно тише, чтобы не раздражать своих мучителей. Но это был еще не конец. Теперь, лежа в шоке и оцепенении, Гук услышал другие звуки, совсем рядом. – Ну же детка, – почти ласково бормотал Сан, – давай же, возьми глубже. Дааа, вот так. Хлюпающие звуки глубокого погружения, стоны, звуки того, как кто-то давится, сглатывает… Чон распахнул глаза – в паре шагов от его спального места стоял Сан, и не отводя глаз от Гука, натягивал на свой член одного из тех, кто сегодня скакал вокруг Гука. Никто из них не отвел глаз – Чонгук не мог даже моргнуть, парализованный ужасом и отвращением, а Сан, кажется получая от этого взгляда еще большее удовольствие. Наконец, он кончил, размазав сперму по лицу своей подстилки и, все так же глядя, новенькому в глаза, убрал свой член в штаны. – Теперь ты знаешь, из чего выбирать. У тебя пара дней, я добрый. До самого рассвета Гук не сомкнул глаз. Он привык не бояться боли, но понимал прекрасно, что против такой толпы ему не выстоять. Он не хотел так. Не хотел умирать разорванный и избитый, в луже собственных нечистот, но выбор? Он не был святым, и если уж совсем честно, ему больше нравились парни, чем жеманные, глупо хихикающие девчонки, которые к тому же орут, когда засаживаешь им покрепче, неженки. Гук насильником не был и эти писки ему наслаждения не приносили. С парнями проще. Но не с этими отбросами, от которых воняет всем, чем может вонять от давно не мытых тел. О передаваемой ими друг другу заразе и думать не хотелось. Волна удушающей ненависти захлестнула парня. Он подумал о твари, которая упекла его сюда, о том, что сейчас ее наверняка дерет какой-нибудь мужик на чистых простынях. И о том, что вполне возможно, она прекрасно знает, что сына больше не увидит и кончает от этого еще сильнее и слаще. Сука!!! Если он выберется отсюда, он ее точно убьет. Его жизнь и так кончена, ничего уже не будет хорошо, из таких дыр не выбираются, так пусть это будет последним, что он сделает, но он отомстит за себя. Глотая злые слезы, он лишь с первыми лучами рассвета смог немного придремать. Два дня его и правда никто не трогал. Вообще никто – как вокруг смертника, вокруг парня образовался круг отчуждения. Никто не говорил, никто не смотрел, игнорировали. Сам Сан со своей бандой тоже не давали о себе знать, чтобы не мешать думать или натрахались той ночью – во время демонстрации. Гук думал. Он думал не над тем, чтобы согласиться, а над тем, сможет ли сбежать? Пусть лучше убьют при побеге, но попробовать он не успел. В середине третьего дня дверь в их “комнату” открылась и в нее вошел парень. Вошел так, как входит бык в загон, как входит хозяин. По изменившейся атмосфере Чонгук понял, что главный здесь именно он, а не Сан с его прихвостнями. – Тэхен, – Сан был явно неприятно удивлен, – тебя уже выпустили… Чонгук с удовольствием наблюдал за растерянностью на лице ублюдка, все остальные затаились по углам, жадно наблюдая за ними. – Как видишь, – лениво отозвался пришедший, пренебрежительно глядя на мудака, что разве что спину перед ним не прогнул. Голос его был низким и бархатистым, он весь, если присмотреться, был каким-то на удивление мощным и холеным, чуждым для этого места. Заметив пристальное внимание, Тэхен перевел взгляд на новенького, вопросительно приподнял бровь. – Это моя новая соска, – поспешил заявить свои права на красавчика Сан. Чон дернулся, но спорить и устраивать сцены не стал. Тэхен хмыкнул и прошел к своей кровати. Его хоть обратно, судя по всему, не ждали, но место занять не посмели. Остаток дня Сан ходил дерганный и раздраженный, Гук хоть и старался держаться от него подальше, все же понимал, что его это не спасет. И точно, едва стемнело, и надзиратели протрубили “отбой”, Чонгук услышал, как к его кровати подходит несколько человек. И еще он понимал, Сан не просто пришел забрать “свое”, но и сорвать всю злость и досаду за возвращение этого Тэхена. Что они, интересно, не поделили? Они набросились все разом, не задавая вопросов, не давая шанса отбиться. Логично рассудив, что если бы “соска” дала добровольное согласие, то тянуть бы с ним до последнего не стала. Борьба была жестокой, Чонгук решил отбиваться так, чтобы отбить у насильников всю охоту – не защищаться, а нападать, чтобы забыли о сексе, чтобы бешенство перекрыло желание, и они просто запинали бы его до смерти. Он не умрет изнасилованным, он сохранит достоинство. Он больше не мог сопротивляться, ему, кажется, отбили уже все, что можно, и болели уже не ушибленные места – а все тело, он весь превратился в боль. – Довольно, – тихо и спокойно над самым ухом. – Это моя шлюха, Тэхен, – свирепо шипит Сан, не выпуская волос Чонгука, болезненно задирая ему голову. – “Твоя шлюха” предпочла умереть, но не дать тебе и шанса. Я забираю его себе. – Я первым его… – Сан, – угрожающе, – мальчишка мой, отпусти и убирайся. Полторы недели в отключке, к концу третьей почти на ногах. Гук почти не шарахался от Тэхена, но боялся его не меньше, а то и больше, чем ублюдка Сана. Как знать, что у него на уме, зачем он забрал его себе. Человеческая жизнь здесь ничего не стоит. Их не считает людьми охрана, и они сами забыли, что люди. Были ими когда-то. Но Тэхен не трогал. Он молча ухаживал, приносил еду, если это можно так назвать, загораживал собой от злобных взглядов Сана. У Тэхена не было кодлы, он в ней не нуждался: сам по себе, просто коротает дни, потому что знает – сбежать не удастся. На собственном опыте знает, чудо, что жив. Кто он, почему здесь? Почему такой особенный? Неизвестно. Чонгук глядя на него вспоминал “Человек в железной маске”, которого прочел, еще когда пытался учиться, стараясь хоть так заслужить… Не вышло, и он бросил все. Они почти не разговаривают, просто молча неуклюже заботятся друг о друге. Как-то краем уха Чонгук услышал как шушукались в уголочке шестерки Сана. Обсуждали то, что Тэхен стал спокойнее, уже целых два месяца прошло, а он не в карцере. Все понимали почему. Едва Тэхена не окажется рядом, Гуку конец. Тэхен и сам не понимал, зачем ему это все, но о мальчишке хотелось заботиться. Хм… Мальчишка… Они ровесники, может на год, максимум два Тэхен старше, но ощущалось как пропасть. Тэхен – дикий зверь, выживающий в нечеловеческих условиях. Чонгук – домашний кот, которого хозяева вывезли в лес и бросили. Не шибко то и любили, это видно, но все же. Зима приближается, и Чонгук понимает, что до этого все было не так уж и плохо. Лето, тепло и сквозняки не морозили кожу, а приносили прохладу. Но не теперь. Все обитатели “апартаментов” потихоньку начинают сползаться в кучку – греются теплом тел друг друга, по одиночке просто замерзнут до смерти – им ведь так и не дали ни матрасов, ни одеял, не утеплили стен. А тех, кто сдохнет, умело спишут. Чонгук с Тэхеном не шли ко всем, просто стали теснее прижиматься друг к другу. В такие моменты Гук переставал дрожать, а Тэхен расслаблялся. Большая горячая ладонь нежно ложилась на живот Гука, и парень накрывал ее своей. Молчаливая тихая нежность. Любовь среди нечистот, зверья, что носит человеческие имена и полного отсутствия надежды. Они не думали о том, что будет завтра – просто отвыкли смотреть хоть немного в будущее – у них его нет. Они не занимались сексом – никогда. Не оскверняя, не оскорбляя друг друга низменным удовлетворением похоти в помещении, где кто-то трахается, кто-то с чавканьем отсасывает чей-то вонючий член, кто-то дрочит, наблюдая за более везучими. Нет. У них так не будет. Иногда, когда все уже точно спали, они позволяли себе маленькую слабость. Чонгук повернувшись лицом к Тэхену, мягко его целовал. Ласково прижимаясь приоткрытым ртом к его пухлым губам, обводя языком мягкость чужого рта, стараясь не шуметь предавались единственно доступной им ласке. Лишь однажды увлекшись, потеряв контроль, не уследили, привлекли внимание. Сан жадно смотрел за тем, что ему недоступно, не возбужденный, но униженный, злой, сосредоточивший на них всю ненависть, что хранилась там, где у других – душа. Как вышло так, что Тэхен отвлекся – неизвестно. Кажется, кто-то из Сановой банды пристал с тупым вопросом. Он всегда отслеживал цепким взглядом Гука. Всегда. Но сегодня… Он услышал болезненный крик. Гук, его голос, полный изумления и боли. Повернувшись молниеносно, Тэхен увидел как его мальчик падает к ногам Сана, который глядя прямо Тэхену в глаза облизывает окровавленную заточку. Это было быстро, Тэхен сорвался, а Сан ждавший, что тот рванет к Чонгуку, лишь успел удивиться, когда его голова оказалась в крепких тисках чужих ладоней. Чужая шея хрустнула, и мертвое тело упало к ногам убийцы. – Чонгук… – Тэхен опустился на колени перед захлебывающимся кровью парнем, молча взял на руки, прижал к себе. А Гук, хоть и хотел, не мог ничего сказать, лишь кровь пузырилась на его бледнеющих губах, а в глазах море боли и сожалений. Из последних сил он поднял руку и коснулся щеки Тэхена, что в ужасе и неверии смотрел, как неумолимо его забирает смерть. Последний хрип вырвался из разорванного горла, и Гук навсегда затих. Оставляя Тэхена одного. Снова. Подарив тепло, окутав своей нежной первой любовью, оставил в холоде и грязи нечистот, среди мерзости и нелюдей, которым не вернуться назад к людям. Как и ему… Осторожно положив тело на землю, Тэхен тихо и страшно взвыв, кинулся на того, кто отвлекал его, кто пристал с тем тупым вопросом, что отвлек его от единственного светлого, что было в его беспросветной жизни. Тэхен убил еще двоих или троих, пока не ворвалась в их холодный барак охрана, не вырубила его, тихой смертью метавшегося от одного к другому, устилая свой последний путь телами. А через сутки охрана нашла на холодном каменном полу карцера его окоченевший труп. То ли били на этот раз наверняка и качественно, то ли сердце, разорванное потерей, само отказалось биться. Конец.