мама

«Сиротел дом, множилась скорбь

Плакала ты навзрыд

Сиротел дом, множилась скорбь

Плакала ты навзрыд»

© Бонд с кнопкой

      Первым словом Оди было «papa» — на французский манер, с ударением на второй слог. В её интонациях никогда не было нежности, только нужда и страх. Он был тем, кто знал о мире всё и тем, кто мог защитить её от злого мира и она верила ему, доверяла, до того момента… До того момента, пока не узнала, что «papa» — лжец. Убегая из лаборатории, она хотела одного — спасения, хотела жизни и не знала, что станет тем, кто дарует спасение и жизнь.       Люди за пределами лаборатории оказались не чудовищами, они оказались запутанными, нервными, напуганными, но нежными. «Нежность» — Одиннадцать этого слова не знала, но чувство растекающееся где-то внутри теплом запомнилось ей навсегда. «Papa» хотел забрать её домой, назад, хотел вытравить из её нутра нежность и обречь на одиночество камеры наказаний. Оди не хотела одиночества и бежала без оглядки, натыкаясь на новые тёплые руки. Она знала, что её дом был наполнен болью, криками и заданиями, он состоял из плитки, белых стен, проводов и пах химикатами, а ещё там всегда было холодно — с кровью, из носа всегда текли сопли. Нет-нет, да и температура повышалась до отметки — субфебрильной. Ещё дома была пустота, чёрная и бесконечная, в которой она видела далёких людей, говорящих на непонятном языке, в которой были чудовища… Пустоты в её маленькой жизни было больше, чем нежности, во всяком случае пока она не нашла в ней Уилла Байерса.       Первым словом Уилла было «мама», потому что она всегда была рядом с ним и он смотрел в её большие глаза, наполненные нежностью. Мама была волшебницей: всегда точно знала какие нужно надеть штаны, чтобы не замерзнуть на улице, когда он разбивал коленки и она дула на них, замазывая зелёнкой, болеть переставало, у мамы получались самые вкусные макароны с сыром, хоть весь день потом не ешь. Мама умела отгонять монстров, она всегда справлялась: когда отец приходил пьяным — она его не боялась, она плотно закрывала дверь, оставляя сыновей слушать музыку, брала свой меч и шла побеждать чудовище. Когда Уилл подрос и не было дома больше чудовищ, он понял, что у мамы ни в одном из её сражений не было меча, у неё был только свет.       Уилл думал, что знает всех чудовищ этого мира в лицо, но потом появился он, он был большим и страшным, и ничего не боялся, даже ружья из сарая, а ружья из сарая должны были бояться все монстры. Он утащил его туда… Там было очень холодно и влажно… Уилл смог отвлечь чудовище и убежать, спрятаться дома.       Дом был холодным и пустым, мамы не было, брата не было, казалось, что во всём мире не было больше никого, кроме него и монстра. Он не знал, сколько прошло времени, когда почувствовал тепло и свет, везде был свет, похожий на частицы, пахнущий мамой, зовущий голосом мамы… Мама была воином, мама никогда не проигрывала монстрам.       Когда на стене появились буквы, ещё мокрые, написанные черной краской, из его набора детской гуаши, опутанные клубами света, Уилл затаил дыхание и спрятал улыбку в уголках губ — мама поняла, что он здесь. Уилл слышал её голос, через свет и касался света, чтобы ответить. Потом появился монстр и маме надо было бежать.       Джойс казалось, что она сошла с ума, но она слышала его голос и знала, что это не старый счётчик сбоит, это её маленький, но такой храбрый мальчик говорит с ней, оттуда. Там было холодно, темно и страшно, она чувствовала это так явственно, поэтому выкрутила все батареи и развесила все гирлянды, которые нашла, чтобы света было больше. Чтобы её сыну не было там так страшно… Клубок гирлянды ярко сиял белыми лампочками и она прижимала его к себе, горькие слезы скатывались прямо туда, в свет, а лампочки под палицами превращались в мягкие волосы её мальчика. Пальцы немели.       

«Дом, зачем тебе дом? Там плакала ты навзрыд

Но чтобы было куда тебе приходить, вот тебе мой дом

Память пепельная и мы, дети, нечёсаные бежим по просекам

К светлому ради светлого туда, где

Дом«

© Бонд с кнопкой

      Дома у Уилла пахло не так, как у неё, тут всё ещё стоял сильный запах слёз и сквозняка, но ещё тут пахло сигаретами и очень отдалённо макаронами с сыром, Оди видела, что Джойс много курит, как и этот большой человек, Хоппер. Они искали мальчика, Уилла, как Майк, Дастин и Лукас, они искали его и боялись, потому что туда, где он, добраться было почти невозможно. Там были страшные монстры, но Оди знала путь туда, знала, как узнать где именно там искать его. Она видела страх в глазах Джойс и видела в них надежду, видела её слёзы и чувство вины. Одиннадцать была готова попытаться, чтобы в этом доме перестало пахнуть слезами и чтобы эта женщина, мама, улыбнулась.       Рация шумела, все смотрели на неё, а в пустоте ничего не было и она не была плотной, проскользнуть в неё, холодную и липкую, удалось всего на секунду, но удержаться не хватило сил. У Оди немели пальцы, в желудке сворачивался ком тошноты и шумело в голове, у неё не было сил.       Вода шумела, капли отбивались от керамической раковины и летели в разные стороны. Вода всегда помогала, Оди помнила это чувство теплоты вокруг себя, это чувство было первым её воспоминанием. Когда-то давно вода казалась безопасностью, но потом «papa» превратил воду в камеру для пыток. Погружаясь, Одиннадцать знала, что ей будет страшно, что там будет ждать пустота, а в пустоте будут ждать монстры, которых он заставлял искать. Она не хотела в воду, но в воде были ответы. Стерев слёзы с лица мокрыми пальцами, она приняла решение.       Джойс смотрела на эту маленькую девочку, в грязном розовом платье, с огромными глазами полными страха и видела в ней себя, но Оди была сильнее и бесстрашнее. Она смотрела так доверчиво, и в её взгляде был крик о помощи, любая мама поняла бы, что она совсем не хочет искать, что она до смерти напугана и Джойс не была исключением, но там был её сын. Она винила себя за то, что всё, что ей осталось — надеяться на перепуганного ребёнка, ненавидела себя за то, что обрекает её на страх и не простила бы себе никогда упущенный шанс. Оди найдёт Уилла, а потом Джойс выделит для неё спальню и тарелку макарон с сыром, и откроет для неё свой дом.       — Так, вот, это перекроет доступ к свету, как в твоей барокамере. — Очки, заклеенные изолентой, опустились на колени и Джойс увидела этот взгляд, грустный взгляд, напуганный, и замолчала. Её плечи поникли, а сердце сжалось, пропустив один удар, Одиннадцать хотела помочь, но знала ли она, как много значит её помощь? — Ты очень смелая девочка, хотя ты и сама это знаешь… — Оди отвернулась, пряча слёзы в глазах, но потом снова посмотрела на Джойс, столько тепла было в её глазах, так хотелось, чтобы это тепло было для неё. — Всё, что ты делаешь для моего сына, для Уилла, для моей семьи… Спасибо… — Её руки были холодными и трепетными, и неожиданными. Сначала Одиннадцать хотела вырвать пальцы, но потом сдалась, это было слишком нежно и слишком хорошо. — Слушай, я буду рядом с тобой всё время, и если станет очень страшно, в том месте, дай мне знать. Ладно?       — Да. — Одиннадцать ещё не знала, что это была забота и не знала, что теперь Джойс будет о ней заботиться. Ещё Одиннадцать не знала, что это была любовь, которую могла дать только мама, Джойс тоже пока что не знала, что это была любовь. Пока что им казалось, что они должны пройти через это вместе.       Было слишком холодно в замке Байерс, липкие стены, липкие покрывала и одеяла, ничего не грело. Ветра не было, но мороз проникал, казалось в самые кости. Кругом ничего не было, не было света и не было надежды, не было маминого голоса. У Уилла стучали зубы, стучали набатом мысли о том, что это закончится, что скоро всё это закончится. Он старался думать о том, что сядет на свой велосипед, что поедет с друзьями на поле и будет бегать, играть в догонялки, а потом приедет домой, они с Джонатаном построят форд из стульев и одеял, будут есть там макароны с сыром, а на ночь мама споёт ему колыбельную. Он вспоминал мамины тёплые руки, они уберут с его лба прилипшие волосы, погладят по голове, он, засыпая, найдёт её глаза, искрящиеся от света ночника и улыбнётся ей в ответ. Спокойный, что мама снова сможет победить всех чудовищ. Когда-нибудь всё это снова будет, когда-нибудь, но не сейчас.       Одиннадцать снова была там, в пустоте, в холодной, беззвучной, пожирающей, она чувствовала, как леденеют ступни и думала о Барбаре, о второй девочке, которую её просили отыскать. Вдалеке появилось что-то, что-то похожее на бесформенную кучу.       — Барбара? — Её вопрос утонул в пространстве, никто не отозвался и она подошла, сделала с десяток шагов и оказалась рядом. Барбара лежала, опутанная стеблями, её лицо было сине-зелёного цвета, глаза помутнели, слизь покрывала все видимые участки её кожи, словно эти стебли переваривали её. Оди почувствовала запах — сладковатый, вызывающий тошноту, ужас сковал её, когда она увидела, что из рта Барбары вылезает ещё одно щупальце. Девочка поняла, что это был за запах, так пахла смерть. — Пропала! Пропала! Пропала!       Она обернулась, желая убежать, желая спрятаться где-то, отогнать от себя это липкое чувство ужаса, прижаться к маме. Это ощущение пришло неожиданно, потому что Одиннадцать не знала, что это значит — прижаться к маме, и для чего ей это нужно, но чувствовала потребность почти на каком-то инстинктивном уровне. Страшно, было очень страшно, тяжело дышать, горячие слёзы бежали по щекам и вдруг, она услышала это:       — Я здесь… Я держу тебя… — Голос Джойс отдавался эхом, спокойный и уверенный, инородный в этом месте, но необходимый. Дышать стало легче. Нужно было подумать про Уилла, про её мальчика. — Не бойся… Я рядом с тобой… Я с тобой… Милая…       Оди на секунду закрыла глаза, представляя его лицо, а открыв, увидела странное строение: из старых веток и досок, как будто бы обветшалое, покрытое такой же слизью, холодное. На приколоченной дощечке было написано:       — Замок Байерса…       Она вошла внутрь, очень медленно, страшась увидеть там такую же картину, как видела только что, в поисках ответа и получила его: Уилл лежал на куче мокрых одеял, трясущийся, с посиневшими от холода губами, но живой. Он судорожно вдыхал воздух, находясь в полусне. Оди поняла, что он устал и что он, должно быть, тоже хочет к маме, нужно было ему сказать, что они сейчас…       — Уилл? — Она взяла его за руку и немного потрясла, слыша тихий голос Джойс, эхом проникающий в пустоту:       — Скажи ему, я иду за ним, мама идёт за ним..       — Твоя мама, она идёт за тобой! — Одиннадцать крепче сжала его ледяную ладошку, видя, как он смотрит на неё. Его сухие губы разомкнулись и осипшим голосом он ответил:       — Спешите… Быстрее…       — Ты оставайся на месте, они идут за тобой! Только продержись ещё немного, Уилл! — Вдруг пространство наполнилось ветром и страхом, она снова потрясла его за ладонь, но он уже не видел её. Он тихонько что-то напевал, растворяясь в темноте пустого пространства, оставляя лишь ощущение своей ладони в её. Он ушёл потому что у Оди закончились силы, или потому что случилось что-то страшное? — Уилл? Уилл? Уилл?!       Страшно. Холодно. Бежать! Надо уходить от туда, надо бежать к маме, надо просто уйти. Одиннадцать уткнулась в свои колени и заплакала, она не справилась, она недостаточно узнала, она его не спасла…       Джойс слышала, как она кричит там, в том месте, и тянула её по воде к себе, желая вытащить её, спасти её. Она вырвалась оттуда, стянула очки и сразу попала в объятия, прижалась, схватила за руки, спряталась носом в её волосах и горько, напугано, истощённо заплакала. Она крепко держала её, словно давая понять, что она прямо тут, они рядом, вместе, и не случится ничего страшного.       Одиннадцать не знала, что мама пахнет сигаретами и кремом против морщин, до этого момента, пока не уткнулась носом куда-то в волосы и щёку Джойс, ей понравился этот запах, ей понравилось, как она крепко её держала и как целовала в лоб — тоже понравилось.       — Хорошо, хорошо, я держу тебя… Я держу тебя. Я тебя держу. Ты такая молодец…

***

«Сиротел дом, множилась скорбь

Плакала ты навзрыд

Сиротел дом, множилась скорбь

Плакала ты навзрыд»

© Бонд с кнопкой

      В доме большого человека Хоппера было тепло и спокойно, и какое-то время она действительно сидела там не пытаясь убежать, не пытаясь добиться свободы. Потому что свобода утомила её поисками и спасением. Тут пахло опилками, яичницей, горошком и лесом, но, что важнее, тут тоже пахло сигаретами. Она не знала, нравится ли ей этот запах, но она запомнила, что если он есть — значит есть неидеальная, но честная и крепкая любовь. Хоппер не был похож на Джойс, он не был нежным, но зато был смешным и никогда не оставлял её голодной, он читал ей книгу на ночь, про девочку в имени которой было две буквы «н», из «Зелёных крышах», он отвечал на её бесконечные вопросы.       — А у меня есть мама? — Спросила Оди, выглядывая из-за одеяла, которым укрылась до самого носа. Ей показалось, что Хоппера этот вопрос сбил с толку, но он ни на секунду не замялся.       — Конечно, ты бы не смогла появиться на свет без неё.       В глазах Хоппера было сочувствие и печаль, у Оди навернулись слёзы, стало неуютно и по спине пробежала дрожь, под толстым одеялом ей стало холодно.       — Где она?.. — Ей казалось, что ответ уже известен, но желание, чтобы её догадка оказалась ошибочна, чтобы у неё тоже была своя мама, затрепетало внутри.       — Она… Она не здесь больше… — Его голос был немного надломленным, как тогда, когда он рассказывал о Саре, о его девочке… Одиннадцать всё поняла и внутри неё всё сжалось в один комок безнадёжной усталости. — Она…       — Ушла?       — Да.       Ночь была долгой, внутри всё переворачивалось от боли, а в глазах стояли слёзы. Это было несправедливо, у всех, кого она встретила здесь были мамы, она тоже хотела свою маму… Прижимая к груди плюшевую игрушку, она слушала, как за стеной идёт телевизор. Хоппер сказал, что это её новый дом, но в нём было почти так же как в лаборатории, тут тоже был только папа, да, он был совершенно другой, но всё же. Тут она так же чувствовала ловушку и изолированность, она не могла пойти к Майку и спрятаться под его стол в подвале, не могла узнать, как себя чувствует Уилл, не могла послушать шутки и умные слова Дастина и опереться о плечо Лукаса. Тут была она, телевизор, рация и Хоппер. Одиннадцать устало закрыла глаза. Запахло сигаретами.       Она хотела вернуться к ним, она скучала, но большой человек Хоппер не пускал её, оберегая от опасности. Она могла себя защитить, но он не видел этого. Тогда, Одиннадцать решила, что будет защищаться от него. Под половыми досками она нашла документы о своей маме и прочитала всё. Оди не понимала всех слов, но выяснила главное — он соврал ей, а друзья не лгут. Он — соврал, а она — уйдёт и выяснит то, что от неё скрыли.

«Свобода родства требует свободу родства

Исключает свободу родства тем самым

Мы часть языка только, мы часть языка

Императив сострадания всякому

Дому«

© Бонд с кнопкой

      Там, в пустоте, она сидела на кресле и говорила бессмысленные слова, подходя, Оди чувствовала, как внутри поднимается волнение и предвкушение. Она была моложе, чем выглядела, её волосы были слегка растрёпаны, поседевшие пряди обрамляли лицо, неосознанный взгляд не был сфокусирован и она продолжала повторять по кругу набор слов: дыши, подсолнух, три направо, четыре налево, радуга, четыре, пятьдесят…       — Джейн! — На секунду её глаза посмотрели прямо в глаза Оди и девочка замерла в нерешительности, это плохо, когда простой человек может видеть её в пустоте, это значит, что человек здесь, а не там, где должен быть, в физическом мире. Но, может быть?       — Мама… — Одиннадцать дотронулась до её ладони и почти не ощутила тепла, её образ сразу же начал исчезать. — Мама? Мама!       Она опустилась на колени и горько заплакала — никого никогда не оставалось рядом, но она может найти, она может прийти и остаться там, с мамой, может быть она сможет помочь разорвать тот порочный круг из образов и дать жизнь, дать их истории продолжение? Она бы очень хотела узнать, какая её мама.       Её мама оказалась не так далеко от дома, но так далеко от неё, что все попытки оказались безнадёжными. Внутри неё было несколько воспоминаний и даже они дали больше, чем дал ей «papa», она знала, что мама любит её… Она знала, что её имя — Джейн. Джейн — настоящее имя, не номер эксперимента, ни татуировка на руке. Это единственное настоящее, принадлежащее ей, что было в жизни. Её имя, которое дала ей её мама.       Её мама пахла химикатами и потом, пахла тем домом, в который она не хотела возвращаться никогда и это пугало и приводило к мысли, что мамы больше нет, что она ушла… Мама не пахла нежностью. Одиннадцать тоже решила уйти, решив, что она вольна выбрать себе семью, раз тут больше никого не было. Садившись в автобус, она чувствовала вину за это, но знала, что мама хотела, чтобы её любили, будь это сестра, папа, или…       Сестра была названной и обиженной, Кали хотела мести и убийств, хотела найти всех тех, кто отнял у них право на счастливую жизнь, право чувствовать себя спокойно и иметь свой дом. Одиннадцать не хотела говорить, что ищет свой дом, такой, чтобы он пах сигаретами, макаронами с сыром и нежностью. Там, где жила Восемь пахло алкоголем, краской из балончика, дешёвой косметикой, кровью и иллюзиями. Она кормила ими себя саму и своих друзей, надеялась выбраться, пыталась накормить ими и Оди, но просчиталась. У Одиннадцать было имя и она знала, что там, в Хокинсе её ждёт большой человек Хоппер, Майк, у которого мягкие губы, Лукас и Дастин, у которого могли отрасти зубы — пока её не было, там Уилл, которому надо помочь, там Джойс, мама, которая пахнет так, как дом. Они нуждаются в ней и она идёт к ним.       Она была похожа на маленького воронёнка, когда вынырнула из медвежьих объятий Хоппера и смотрела, как Майк пререкается с ним. Они ушли и было слышно, как они кричат друг на друга, но слов не разобрать, тогда их места заняли Дастин и Лукас, Джойс не слышала разговора, она не могла оторвать взгляд от Оди. Девочка выросла, в ней что-то изменилось, надломилось и это было видно, а новый панковский образ — подчёркивал. Она искала что-то глазами и Джойс тоже решила осмотреться.       Одиннадцать проигнорировала Макс, эту рыжую девочку, желающую познакомиться, она сканировала помещение в поисках Уилла, потому что знала, что ему нужна помощь, ему страшно и он почти ушёл. В гостиной его не было, но была Джойс и когда Оди встретилась с ней взглядом — весь мир перестал существовать. Ноги пронесли её через комнату сами и она врезалась в женщину, прячась в её волосах, глотая слёзы. Все события последних дней смешались и девочка могла только судорожно дышать и всхлипывать, хватаясь пальцами за мягкую куртку мамы Уилла. Её пальцы болели от напряжения, под носом была кровь, кружилась голова, но всё это было неважно, потому что она чувствовала мягкие волосы на своём лице, запах сигарет и крема, и была дома. Мгновения, которые они провели в объятиях друг друга казались вечностью и Оди отрываться не хотелось, но вот она почувствовала её руки, как всегда холодные и нежные, на своём лице, и посмотрела в тёмные глаза полные любви и заботы. «Мама» — почти сорвалось с её губ, но она удержалась, заменив это слово на быстрый выдох, тут же спрашивая:       — Я могу увидеть его?       Одиннадцать должна была закрыть врата, это требовало огромной силы, намного большей, чем потребовалось для того, чтобы открыть их, она боялась не справиться и подвести всех, подвести Джойс и Уилла, подвести Хоппера, подвести человечество. Когда она собирала свои силы на краю сознания и ощущений, когда кровь стекала по губам, по подбородку и шее, когда в ушах стоял белый шум, она могла думать только о том, как сильно она ненавидит этого монстра за то, во что он превратил её дом, за то, что чувствуют дорогие ей люди. Закрывая врата, она хотела лишь одного, быть там, в объятиях Джойс, Хоппера и Майка, не потому что завтра может никогда не случиться, а потому что они хотят обнимать её.       Хоппер подхватил её на руки вынес из лаборатории, он хотел укрыть её, защитить, спрятать, но понимал, что запереть её в лесном домике снова — не получится. Она вольна видеть своих друзей, она столько сделала для них всех, что возможность быть свободной, создать хотя бы иллюзию свободы — меньшее, чем они могут отплатить. Дома у Байерсов была такая же разруха, как и у него самого, но Джойс уже вернулась. Уилл спал в своей комнате, вместе с Джонатаном, решившим сегодня никуда не отпускать брата, а их мама размешивала сахар в своём кофе последней чистой ложкой. Хоппер аккуратно толкнул дверь носком ботинка и она открылась, тихонько скрипнув, он усадил Оди на один из стульев и присел рядом с ней на корточки.       — Не думаю, что сегодня мы сможем вернуться в наш дом, детка. — Мужчина потрепал её по плечу и Оди улыбнулась одним уголком рта, поднимая взгляд на следящую за ними женщину.       — Я… — Внезапно для самой себя, девочка протянула к ней руки, желая скорее спрятаться от всего ужаса и ждать её никто не заставил. Женские руки прижали её к себе, нос уткнулся в живот, пачкая одежду Джойс кровью. Одиннадцать почувствовала пальцы в своих волосах и выдохнула, позволяя слезам свободно литься по щекам. Она слышала успокаивающий шёпот, обращённый к ней, но сил на то, чтобы разобрать слова у неё не было. Девочка внимательно посмотрела в заплаканные глаза женщины и решила, что это её мама. — Я хочу кушать…       — Кушать? — Голос Джойс был полон слёз, она смотрела на Оди и не могла понять, как в этой маленькой девочке умещается столько отваги? Она думала о том, что произошло сегодня, о том, как Боб спас их ценой своей жизни, думала о том, на сколько же она сама беспомощна в этой новой жизни. Женщине было тошно от самой себя, от того, что она должна быть тем, кто дарит детям стабильность, она должна защищать их от монстров, а не наоборот. Вот только всё, что у неё было сейчас это сыр в холодильнике и макароны в ящике над плитой. — Хочешь макароны с сыром?       — Больше всего на свете. — Одиннадцать улыбнулась, замечая, как Хоппер вытирает свои глаза, стараясь, чтобы это было незаметно.

***

«Прости меня, дорогой друг

Я не выполнил того, что обещал

Впереди уже не вся жизнь

Но я требую твоего плеча

Смотри на меня и не стыдись того, чем ты стал

Но я верю, что исправимо всё

Верю, что заживёт!

Ходи, не умножай скорбь!

Не умножай скорбь!

И чтобы было куда прийти

Вот тебе мой

Дом«

© Бонд с кнопкой

      Она не знала, что любит целоваться, пока Майк её не научил. Это не нравилось Хопперу, но было так приятно понимать, что кто-то хочет к тебе прикасаться, любить тебя, кто-то не считает тебя чудовищем. Она понимала, что теперь у неё есть папа и помимо имени — даже фамилия, но всё это было странным. Большой человек Хоппер всё ещё опекал её слишком сильно, а иногда, во сне, она слышала, как он зовёт Сару. Одиннадцать чувствовала, что она — замена, закрытие потребности, но ничего не говорила. Она уже многое понимала и не осуждала его за боль, в конце концов у неё самой много такой боли, про которую никому не расскажешь.       В своих мыслях она называла Джойс мамой, но никому не рассказывала этот секрет, желая, чтобы её мечта оставалась только её. Она понимала, что можно попросить кого-то стать твоим другом, или парнем, но нельзя просто попросить Джойс быть её мамой. Даже Хоппер принял такое решение сам, на едине с собой, так что Оди просто ходила к ним в гости, пробираясь через ёлки и кустарники, ела макароны, пила чай и рисовала с Уиллом, но это всё тогда, когда она не целовалась с Майком.       Мысли были тяжёлыми, грузными, она размышляла, Уилл сидел рядом и так же, как она сама водил своим восковым мелком по листу бумаги, он рисовал Боба. Оди про Боба только слышала, он спас всех из лаборатории и погиб, он встречался с Джойс, они целовались, так же как она и Майк. Это было странное знание, которым только что поделился Уилл, и она не знала, что с ним делать. Ей, почему-то казалось, что Джойс и Хоппер должны быть вместе, её мама и папа, они должны целоваться. Пожав плечами Оди продолжила осторожно выводить солнце и цветы на своём листе.       — Уилл… — Тихо позвала она, откладывая мелок в сторону. — Прости меня за то, что Майк проводит со мной столько времени, я же знаю, как ваша дружба важна. Я пыталась ему сказать, но он…       — Хочет только целоваться? — Подсказал мальчик, легко улыбнувшись. — Ты в этом не виновата, Оди, ты его любишь, а он любит тебя, так и должно быть. Тем более, я рад, что всё налаживается.       — Ты мог бы научить меня играть в подземелья и драконы? — Она чуть наклонилась к нему, как будто это была большая тайна.       — Конечно, но только если во время игры… — Уилл поднял вверх указательный палец и ткнул им прямо в её лоб. — Вы с Майком не будите целоваться!       — Я обещаю! — Одиннадцать снова посмотрела на него, внимательно, пытаясь заметить какие-нибудь признаки раздражения, но их не было. — Я хочу ещё спросить у тебя, может быть, ты хотел бы… быть… Быть моим братом?!       Она смотрела, как его брови подскочили в удивлении и нервно заправила свои кудряшки за ухо. Уилл повернул голову и просто кивнул, положив руку ей на плечо. Теперь у неё есть брат, который сам согласился стать им.       У неё уже почти не было сил, когда она швыряла машину, но нужно было спасти Дастина и Стива, они точно были там, за стойкой, куда целились четверо мужчин. Казалось, что это невозможно, настолько тяжелой была эта груда металла, но вот, рывок и у неё получилось. Враги были рассыпаны по полу первого этажа, а друзья живы. Оказалось, что никто не знал о том, что здесь русские, все спорили, разжигая ещё большее непонимание, в ушах звенело. Реплики друзей отдавались новыми порциями боли в раненой ноге и висках, голову словно заковали в тиски. Стало нестерпимо жарко, нестерпимо больно, нестерпимо хотелось кричать.       Уилл увидел, как она падает и замер, содрогаясь от её крика, пока все суетились вокруг, пока решали, что делать. Он не смотрел туда, на её рану, от которой все в ужасе отшатнулись, не смотрел на брата, бросившегося куда-то в сторону, он только следил за лицом своей сестры. Гримаса боли и страха, которую он наблюдал, навсегда осталась в его памяти, хотелось помочь, что-то сделать, но он не знал что. Одиннадцать спасала его уже несколько раз, а может спасёт ещё больше, а он смотрел на то, как она умирает от боли и ничего не мог сделать. Она кричала, кричала так, что всем казалось, что дрожат стены и всё, что смог сделать Уилл — опуститься рядом с ней на колени, когда его брат перехватил нож удобнее, чтобы вытащить тварь засевшую в ране.       — Мама! — Когда он сделал надрез, Одиннадцать закричала, ей казалось, что от боли она сойдёт с ума, но вот, среди всех лиц, склонившихся над ней, она нашла лицо своего брата, всё замерло на секунду, она как будто перестала чувствовать боль и успела сказать ему, пока ад не продолжился: — Я хочу к маме!       Уилл перестал дышать, он понял, что она имеет в виду. Она хотела к маме, она звала маму, но у Оди был только Хоппер… Ещё была Джойс, его мама, но если в благодарность за спасение жизней нужно было принять, что Оди считает её и своей тоже, то он на это согласен.       Одиннадцать продолжала кричать, мир перед глазами кружился, она пыталась призвать свои силы, чтобы вытянуть чудовище из ноги, но боль не давала ей сосредоточиться, перед глазами всплывали обрывки воспоминаний: «papa» сидящий напротив за железным столом, мёртвая Барбара, демогорган, пустые глаза её биологической матери, запах сигарет…       — Мама! Мам! Мама! Ма! — Она оборвала себя протяжным криком, подавилась слюной, закашлялась и снова закричала.       — Она скоро придёт, твоя мама, она идёт за тобой, ты только продержись ещё немного! — Уилл не замечал, как из его глаз капают слёзы, прямо на щёки Оди, смешиваясь с её слезами. Он вспомнил, как первый раз увидел её, тогда, в изнанке, она показалась ему ведением, наваждением и она говорила с ним этими же фразами, что и он с ней сейчас.       Уилл увидел их: Хоппера, маму и третьего мужчину, пока что незнакомого, они замерли на секунду, пытаясь понять, что происходит. Джойс посмотрела на Джонатана, сосредоточенно старающегося ухватить тварь в ране Одиннадцать за склизкое тело, на него и на саму девочку, её взгляд был наполнен ужасом. Оди снова закричала и мальчик не выдержал:       — Мам! Мама! Она… Ты нужна ей! Она зовёт тебя! — Поменявшись с сыном местами, она опустилась на колени, принимая Одиннадцать в объятия.       Запах сигарет усилился, ещё пахло дорогой, ветром и каким-то топливом, потом сквозь боль пробился голос, спокойный и тихий, такой родной. Руки, везде были руки, нежные и холодные, они обнимали, убирали с лица волосы, вытирали слёзы и кровь из-под носа, укрывали и прятали от боли и злого мира. Одиннадцать ждала этого, дрожала под этими прикосновениями и прижималась теснее, хватаясь пальцами за рукава.       — Мама…       — Я здесь, детка, мама с тобой… — Джойс укачивала её, наблюдая, как она затихает и Джонатану наконец удаётся крепко ухватиться за тварь в ране, Оди всхлипывает и утыкается в неё. — Ты умница, солнышко, ты большая молодец… Я с тобой, я держу тебя, мама здесь… Мама рядом…       — Мамочка…       Кровать была холодной, когда Джойс села рядом с Оди, казалось, что сил на слёзы ни у кого больше не осталось. Хоппер пожертвовал собой ради них и его дочь теперь лежит в её постели, горячая от температуры и многочасовых рыданий и Джойс совсем нечего сказать ей. Она не очень умеет проживать эмоции и с радостью ушла бы от этого разговора, но так неправильно, эта малышка заслужила большего.       Одиннадцать не хотела верить в произошедшее. Она понимала одно — это её вина, стоило быть осторожнее, сохранить силы, помочь им. Ведь, если бы она была сильнее, если бы не потеряла тогда сознание, то смогла бы пойти с ними, помочь папе. Папа умер из-за того, что она слабая… Этого не изменить… Холодная рука обняла её со спины, прижала теснее к телу, это была Джойс, она тихо поцеловала её в макушку и прошептала:       — Это не твоя вина… Ты не виновата…       — Я… могла бы… — Слёзы снова стали комом в горле.       — Нет, детка, ты и так сделала всё возможное, мы не могли помочь… — Джойс проглотила свои слёзы и заставила голос быть твёрже. — Ты просто маленькая девочка, ты вообще ничего не должна.       — Прости меня… — Оди повернулась к ней лицом и посмотрела в красные от слёз глаза. — У вас даже не было времени поцеловаться…       Джойс снисходительно улыбнулась и поцеловала её в лоб, кладя подбородок на её макушку. Что ж, теперь это её дочь, её маленький вихрь с низкой самооценкой и обострённым чувством справедливости.       — Джойс, ты можешь быть моей мамой?       — Только если ты хочешь быть моей дочкой, солнце…