Наказан!

      Арсений ощущал напряжение.       И нет, Шастун и его внезапное возвращение его совсем не трогали. Ну, правда, вот вообще ни капли. Разве что руки при виде этого засранца чесались ему вломить, но Арс почти всегда умудрялся себя сдержать. Да и, откровенно говоря, после тех пощёчин ему вполне хватало вида его покрасневшей щеки, чтобы удовлетворить жажду крови. Хотя бы на время. А это уже был плюс.       Ну и нельзя было сказать, что напряжение исходило от похоти. За эти пару лет он вёл далеко не аскетичный образ жизни. Арсений спал с людьми: и с женщинами, и с мужчинами. Чаще всё же с женщинами, одну вон даже женой чуть не успел сделать. Так что спермотоксикозом тоже не страдал, спасибо на этом.       Откуда же бралось это напряжение в присутствии Антона?       Не сказать, чтобы Антон сильно приставал или нервировал. Не больше обычного, скорее. Конечно, он оставался таким же мудаком, как и при первой встрече, поэтому лез в личное пространство без спроса, зажимал по углам, колюче язвил да и в целом за языком не следил. Во всех смыслах. Но ведь Арсений уже даже начал привыкать к этому.       Снова.       Да, он всё ещё злился на Антона, но эту злобу легко подавляла нужда. Во-первых, Шастун был ему нужен, как превосходный путешественник, богатый на полезные связи и знания. И не стоило забывать, что Антон долгое время был мародёром, а по совместительству ещё и хладнокровным убийцей, и эти навыки тоже весьма ценились в их новом неправильном мире. Пусть Арсений и верил, что их поселение живёт по законам классической морали, но идиотом не был, и держать возле себя превосходного наёмника лишним не считал.       Ну а во-вторых, Антон ему просто был нужен. Со всеми тараканами, наглостью, язвительностью и ненадёжностью. Почему-то только рядом с Антоном Арс ощущал себя.. защищённым? Словно одно присутствие мужчины снимало с его плеч огромный груз ответственности, и единственное, о чём приходилось думать, — как бы извернуться у стены, к которой его прижали, так, чтобы суметь укусить Антона в ответ.       Но свою симпатию Арс, конечно, отрицал. А Антона терпел. Как терпел и обидное чувство брошенности, которое с каждым вдохом Антона скреблось в груди острыми коготками, напоминая о предательстве. Наверное, именно оно и вызвало то странное напряжение, что он ощущал.       И терпел.       До поры до времени.       — С этим нужно что-то делать, — устало выдохнул Попов, откладывая в сторону карандаш.       — С чем?       Антон даже не оторвал свой взгляд от карты, продолжая наносить на неё новые поселения, тропы, какие-то свои обозначения. Они этим занимались последние часа три, но правки всё не заканчивались, а Антон только подкладывал новые листки бумаги, увеличивая площадь карты. И ведь Арсений не был даже уверен в том, что ему нужна настолько подробная схема местности.       Взгляд, напряжённый и недовольный, сам собой скользнул на крепкие длинные пальцы Антона, ловко крутящие карандаш. Затем выше, к жилистым мышцам плеча, натянувшим далеко не свежую футболку, и выше, к шее. К следу от собственного укуса под челюстью.       — С тобой, — прошипел сквозь зубы Попов.       Одного напоминания о том разе, когда Антон зажал его у рабочего стола, опрокинул на него и не отпускал, пока Арсений не вцепился ему в шею зубами, было достаточно, чтобы вывести Попова из себя. В груди уже жгло от злобы, кулаки привычно чесались, а пытливый ум подхватывал волну ненависти, заставляя вспомнить каждое нежное слово, что сказал ему Антон перед тем, как исчезнуть на пять, сука, лет.       — А что со мной? — с ухмылкой на губах произнёс тот. Его взгляд оторвался от карты всего на мгновение, скользнул по строгой фигуре главы, а затем снова опустился к заметкам.       И только улыбочка эта его ублюдская стала шире.       — Ты оборзел в край, — скрестив руки на груди, не скрывая злобы, проговорил Арс.       — И что?       Антон выглядел беззаботно. Он давно привык к спонтанным приливам ненависти Арсения, и поэтому терпел их с поразительной выдержкой. То ли виноватым себя чувствовал, то ли просто не считал нужным хоть как-то на них реагировать. В конце концов, он извинялся, целых три раза, что в его понимании было более чем достаточным.       И вот это его железобетонное спокойствие тоже бесило. Словно он уже всё разрешил и всё сделал. Конфликт улажен, и это Арсений тут разводит лишнюю драму, непонятно зачем.       Ну, возможно, так оно и было.       Арсений вмиг расслабился, поймав себя на этой мысли.       Действительно, а из-за чего ему переживать? Ушёл и ушёл. Вернулся, и спасибо. Уйдёт снова, ну и ладно. Если Антона не заботили его чувства, то почему чувства Антона должны заботить Арсения? Почему бы просто не пожить в моменте, пока Шастун тут, воспользоваться этим моментом и взять от него всё, что хочется?       И от Антона взять.       Или просто его взять.       Хмыкая себе под нос, Арсений ответил с запозданием, но гораздо спокойнее. Почти лениво протянул:       — В конечном итоге я тебе либо въебу, либо убью.       Антон даже приободрился, выпрямляясь над столом. Улыбнулся совсем развеселённо и, заглянув в светло-синие глаза, нахально промурлыкал:       — А можешь просто выебать.       Арсений в ответ скопировал его смеющуюся, всезнающую улыбку и с хищным прищуром обвёл его с каждой секундой всё сильнее темнеющим взглядом.       — А могу просто выпороть.       А затем развернулся на месте и ушёл, оставляя Антона один на один с картой.       И стояком.       Антон прекрасно понимал, что Арсений бросил это в качестве шутки. Подколки, злобной насмешки. Он вообще в последнее время был переполнен негативом, и Шастун, конечно, понимал, почему, но не понимал, почему так долго. Ну, бросил и бросил на пять лет. Вернулся же! А ведь даже не обещал! Давно пора было принять и простить. Поплакал, пописал и забыл.       Но нет же, Арсений злился, кусался, дрался. Бросался колкостями по случаю и без. И Антон соврёт, если скажет, что ему это не нравилось. Он вообще врать не склонен, а настолько очевидные вещи даже не собирался отрицать.       Арсений был прекрасен в своей ненависти. Его обычно равнодушная и мягкая мимика приобретала острые и чувственные черты, глаза сверкали ярче, просверливая насквозь желанием убивать, а голос опускался на несколько тонов ниже, проходясь мурашками по спине. Антон даже не пытался скрывать своё желание раззадорить Попова сильнее. Вывести его из себя, довести до точки кипения, заставить снова себя ударить — Антон получал от этого ни с чем несравнимый адреналиновый кайф. Каждый раз он с предвкушением подбрасывал дров в огонь, ожидая, что же сделает Арсений теперь.       Поркой Попов угрожал ему впервые.       И несмотря на то, что Антон целиком и полностью понимал, что это было лишь очередной колючей фразой, которую Арсений уже наверняка забыл, мозг раз за разом прокручивал её в памяти, напоминая о собственной испорченности. Антон никогда ещё так остервенело не дрочил на фантазии. Он делал это утром, с первыми лучами солнца, когда член и без того был напряжён, он делал это днём, едва завидев главу издалека и словив очередной сладкий флэшбек, он делал это вечером, уже изрядно уставший, мечтающий побыстрее уснуть. А во снах, — боже, как он ненавидел эти сны, — он лежал под Арсением и бился в криках, снося на себе сильные удары ладонью.       Невыносимая пытка — ожидание несбыточного.       Антону, конечно, было не впервой ходить неудовлетворенным, и он вполне справлялся с собственной усталостью. Чай не подросток-спермотоксикозник, весь его мир не вертелся вокруг секса и желаний. Он продолжал жить, заниматься привычными делами и подкалывать Арсения. Возможно, последнее, в силу обстоятельств, он делал слегка почаще, но кто ж мог его в этом обвинить.       В иное время он бы уже давно нашёл себе удобную дырку для удовлетворения мимолётных желаний, но сейчас этого не хотелось. Во-первых, он вообще-то всеми силами пытался Арсению свою верность продемонстрировать, и измена, пусть отношений у них (пока что) не было, точно не входила в планы. А во-вторых, желания Антона были настолько специфичны и узконаправлены, что вряд ли его мог хоть кто-то удовлетворить. Кроме Арсения, конечно.       В сложных мыслях и с нерешаемыми проблемами на душе Антон уже спустя месяц ощутил настойчивое желание съебаться куда-нибудь подальше. В Чайку или ещё дальше.       Сделать он этого не мог, потому что теперь, когда его сердце и ноги принадлежали поселению и Арсению, каждая его вылазка требовала разрешения. И Попов явно не отпустил бы его в такую дальнюю пешую прогулку, тем более без достаточно весомой на то причины. Так что, за неимением лучшего, Шастун взял себя в руки и съебался в лес. Да, никого не предупредив, да, не взяв с собой припасы и тёплую одежду, да, даже не оставив записку на своей кровати в общежитии. Это было прекрасное, но спонтанное решение. И он собирался вернуться уже к утру!       Прокол был в том, что он, к своему стыду, потерялся.       Вместо одной ночи в лесу Шастун провёл, по меньшей мере, три. Зато без припасов, тёплой одежды и надежды на поддержку извне он провёл эти несколько дней, полностью погрузившись в грязную и жестокую среду дикой природы. Он ночевал в берлогах и пещерах, обложившись мхом и старой листвой, он охотился на мелких зайцев голыми руками, он искал съедобные грибы и ягоды, раскапывая жухлые листья, он добывал огонь из искры. Он облазил лес вдоль и поперёк, выучив его вплоть до каждого пенька. И он не дрочил, впервые за последний месяц — ему было просто некогда.       В конце концов, Антон вернулся в поселение. Грязный, исцарапанный ветками и избитый кабанами. Счастливый, сияющий невероятно довольной и сытой улыбкой.       Серёжа и Дима встретили его на посту сочувствующими взглядами. Антон этого не понял, пока ему не посоветовали как можно скорее посетить главу.       Точно.       Арсений.       Предвкушая, в каком бешенстве был благоверный, Антон не слишком к нему торопился. Он посетил баню, тщательно смывая с себя недельную грязь и вычищая кровь из-под ногтей. Переоделся в чистую одежду, что спустя короткое время слегка на нём болталась. Даже расчесался. Только разве что бриться не стал, находя свою густую щетину достаточно симпатичной.       Арсений встретил его ледяным равнодушием на лице и адским пламенем в глазах.       — И где ты был?       Его голос волной мурашек прокатился по спине и осел где-то в паху. Цепкий взгляд внимательно проследил за каждым, даже самым коротким и незаметным движением, считывая мимику и словно выискивая слабые места. Антон прекрасно знал этот острый взгляд, — он сам так смотрел на свою добычу.       Арсений скрестил руки на груди и расправил плечи. Теперь его фигура не казалась такой уж тонкой и изящной. Конечно, он был несколько ниже, но даже так умудрялся смотреть на Антона сверху вниз. Буквально давил своей аурой злобы, заставляя колени дрожать.       Неожиданно для себя Шастун понял, что голос его тоже задрожал, выдавая неуверенное:       — Гулял?       И Попова словно перещёлкнуло.       Он схватил Антона, уже напрягшегося в ожидании пощёчины, за ухо и потащил через коридор в сторону спальни. Все колкости и пошлости застряли где-то в горле от волнения и, неожиданно, страха. Арс так стремительно впихнул его в комнату, так грубо толкнул на кровать и так резко сдёрнул с него штаны, что Антон даже двух слов связать не смог.       Не слишком деликатно его развернули на живот, подтянули к краю матраса и — о, да, теперь он понял, что происходило. Руки затряслись, пальцы вцепились в простынь крепкой хваткой, будто Антон действительно боялся, что его и вовсе сбросят с кровати и повалят на пол. А мозг с трудом пытался переварить цепь событий, всё ещё настаивая, что это лишь домыслы, лишённые логики.       Но затем Арсений нанёс первый удар.       И явно не ладонью.       От неожиданности Антон взвыл совсем не брутально. Ноги подвели, соскользнули колени, и он больно ударился тазом о деревянную перекладину топорной кровати. Обернулся, чтобы выразить всё своё недовольство, и тут же замер, сражённый наповал. Арсений смотрел на него настолько ярким, горящим азартом и желанием взглядом, что Антон и не смог припомнить, когда он на него так смотрел. А смотрел ли когда-либо?       Антона накрыло чувством принадлежности. Ощущением, будто его тут не выпороть пытались, а заклеймить, присвоить. Он почувствовал себя таким нужным, что скромно поджал губы, опустил голову и развернулся назад, утыкаясь лбом в простыню.       Затылка коснулись горячие пальцы. Потрепали по волосам, сжали их и тут же отпустили.       — Хороший мальчик, — довольно пророкотал Арсений.       Антон почувствовал жар, прокатившийся по щекам и шее от этого мягкого, невероятно довольного тона. Похвала внезапно только усилила напряжение внизу живота, член заныл, головка, горячая и влажная, грубо ткнулась в простыню, и у Шастуна лопатки свело от удовольствия. Рефлекторно он качнул бёдрами в попытках получить чуть больше удовольствия, но вслед за этим на его ягодицы обрушился град беспощадных ударов.       Антон понятия не имел, чем его лупасил Арсений. Был это ремень, шнурок, веревка или какой-то богом забытый и давно бесполезный провод. В целом, ему было и без разницы — зад горел так, будто его били раскалённым прутом.       Арсений его не щадил. Он не делал передышки, не интересовался о состоянии, не гладил по повреждённой коже и не успокаивал. Он методично, раз в секунду, наносил удар за ударом, кажется, с течением времени только набирая силу и амплитуду. Распалялся и входил во вкус, не иначе.       То, что раньше представлялось, как желанное эротическое пошлёпывание, и рядом не стояло с реальностью. Арсений порол его до сжатых в переживании боли зубов, до судорог в дрожащих ногах, до крови, стекающей по бёдрам вниз. На глазах выступили позорные слёзы, после первой же капли превращаясь в нескончаемый неконтролируемый поток. Антон на очередном судорожном вздохе громко засопел, пропуская сквозь стиснутые зубы стон, и рука Попова наконец дрогнула.       Конечно, он заметил, что стон был далеко не болезненный. И именно поэтому спустя секундную заминку, громко усмехнулся и, видимо, сменив руку, продолжил бить. С меньшей интенсивностью, но с гораздо большей силой.       Говоря откровенно, Шастун ведь в любой момент мог встать и уйти. Он был выше, сильнее, опытнее — ему ничего не стоило сбросить Арсения с себя и ответить на насилие насилием.       Но он этого не хотел.       Антон демонстрировал невероятную покорность, спокойно и терпеливо принимая своё справедливое наказание. Не отвешивал шуточки в процессе, не пытался избежать ударов, даже не кричал, хотя очень хотелось. Единственное, что он себе позволял — до скрипа ниток сжимать простынь и не сдерживать предательские слёзы, сопли и слюни, насквозь вымачивая в них ткань под собой.       В конце концов, как бы сильно не горел зад, как бы жалко не дрожали его бёдра, и как бы ранимо не вздрагивала спина, — ему это нравилось. Нравилось чувствовать кровь, сочащуюся из ран, нравилось прикусывать язык от нового неожиданного и особенно сильного удара. Нравилось, как довольно хмыкал Арсений над ним.       Нравилось представлять его искажённое извращённым желанием лицо, покровительствующий тон и твёрдую хватку руки. Настолько нравилось, что в какой-то момент Антон совершенно абстрагировался от боли и начал методично потираться о мокрую простынь под собой. Мысль о том, что мокрой она могла быть не от пота, а от крови только сильнее будоражила, вынуждая всё чаще и чаще постанывать в складки простыни, цепляясь за них из последних сил.       Антон был на грани оргазма, когда Арсений внезапно остановился.       С губ сорвался непристойно громкий стон, едва Антон почувствовал до боли крепкую хватку на затылке. Арсений натурально вздёрнул его вверх за волосы и, продолжая удерживать пряди в кулаке, с видимым удовольствием заглянул в залитое слезами лицо.       — Ещё раз ты так исчезнешь…       Он старался звучать строго и угрожающе, но возбуждение и сытость сквозили в каждой буковке. Прокатывались едва слышным рычанием по затылку и оседали в паху уже болезненным напряжением.       Шастун поднял на него стеклянный взгляд, впервые за последние полчаса. Губы сами собой расплылись в самодовольной ухмылке. Может быть, его тело уже и было на грани, но ненасытное животное внутри требовало больше.       — И что? — просипел сорванным голосом Антон, нарываясь, — Посадишь меня на цепь?       Но Арсений не разозлился и не сорвался на новые удары. Арсений мягко, чрезмерно нежно улыбнулся. Он медленно отпустил волосы, потрепал Антона по голове и встал с кровати.       Двигаться вслед за ним, хотя бы просто голову в его сторону повернуть — Антону казалось невыносимо болезненным испытанием. Ягодицы горели адским пламенем, и эта боль, сладкая и желанная, текла дальше по телу, сковывая поясницу, заставляя колени дрожать и дыхание останавливаться. Антон чередовал осторожные вдохи с тихими стонами не то боли, не то удовольствия. Член всё ещё крепко стоял, но теперь пытаться им обо что-то потереться не представлялось возможным, — Антон просто не мог найти силы, чтобы поднять онемевшие бёдра с постели.       Короткая передышка закончилась так же быстро, как и началась.       Внезапно за волосы снова потянули, а шею чем-то сдавило. Антон поперхнулся недовольным стоном, нахмурился, силясь разлепить покрасневшие от слёз глаза. Перед лицом возникла картина, грозящаяся надолго стать главной фантазией для последующих дрочек: довольным Арсений уверенными движениями застегнувший на нём широкий кожаный ошейник, намотал на руку длинную толстую цепь и коротко потянул.       Антон дёрнулся вслед за движением его руки. Горло тут же сдавило болью, воздух застыл где-то в груди, и сердце забилось в висках. Антон уставился на Арсения удивлённым взглядом, а тот ухмыльнулся, протягивая хищно:       — Родной, ты уже давно на цепи.       В глазах Антона мелькнуло что-то опасное и тёмное. Он подобрался на месте, явно готовясь к какому-то броску, но Арсений, быстро это приметив, снова дёрнул за цепь и отвесил ему увесистую пощёчину.       — Будь послушным мальчиком, — привставая на постели, теперь без лишней теплоты в голосе, проговорил Попов, — Не забывай, я основательно прошёлся только по твоей заднице. Но это пока, — цепь снова натянулась, заставляя Антона приподняться на локтях. Корочки на ранах треснули, засочилась свежая кровь, и Шастун нахмурился, поджимая губы. Арсений наклонился к нему, не отпуская поводок, облизнулся и прошептал горячим воздухом в ухо:       — Если снова сбежишь, я на тебе живого места не оставлю.       Мышцы живота и бёдер судорожно сжались, и Антон с позором осознал, что едва не кончил от одного только шёпота. Сражённый, снова полностью отдавший себя на власть Попова, он склонил голову и покорно повис на цепи.       Вскоре та ослабла, Антон снова рухнул на постель, послушно бездвижный, а Арсений, довольно хмыкнув, отстранился. Второй конец поводка всё ещё болтался на его ладони, обёрнутый вокруг неё в три оборота, когда Попов начал раздеваться. Рубашку он только расстегнул, рукава подкатил ещё ранее, а вот штаны и бельё снимал слегка поспешно.       Антон отрешённо повернул голову набок и буквально уткнулся в стоящий торчком член. Это его заметно взбодрило. Теперь, когда он знал, что Арсений явно не шутил, бросаясь фразой про порку, а даже более того — готовился к ней, положив в тумбочку не только хлыст, но и ошейник с цепью, — теперь Антон не сомневался: Попову это нравилось ничуть не меньше, чем ему.       — Жестокий ты человек, — просипел Антон, силясь подтянуться на руках, чтобы заглянуть Арсению в лицо. Тот вопросительно изогнул бровь, копаясь где-то под матрасом. Антон чуть сильнее выгнулся и тут же поморщился, снова потревожив раны на бёдрах, — Я задницу не чувствую, а ты собрался меня ещё и трахнуть?       — Если бы меня заботил твой комфорт…       Мрачно посмеявшись, Арсений вытащил из-под одеял небольшую колбочку смазки и уверенно залез на кровать. Вязкое нечто растеклось по пальцам в мгновение, и Попов завёл руку за спину, подмигивая неожиданно покрасневшему Антону.       — К тому же, я не говорил, что буду тебя трахать. Ты не заслужил.       Впрочем, Арсений явно не собирался устраивать Антону представление. Он и сам был возбуждён до одури, его членом можно было орехи колоть. Он честно не ожидал, что такая покорность со стороны обычно взбалмашного и самовольного Антона придётся ему по вкусу. Хотел просто его проучить, больше пугая, чем причиняя реальную боль. Но затем.. вошёл во вкус, да. Чувство обладания прочно засело в его груди, и если раньше он думал, что сможет просто прожить с Шастуном в своё удовольствие какое-то время, а потом снова отпустить, то теперь…       Теперь он действительно собирался посадить мудака на цепь.       Быстрая и не совсем тщательная растяжка нисколько не убавила желания. Арсений, теперь такой же красный и тяжело дышащий, как и Антон, вынул из себя пальцы и бросил ещё один взгляд на результаты своих трудов.       В том, что Шастун не сможет сидеть ближайшую неделю, не оставалось сомнений. Вся его задница, а также верхняя половина бедра была плотно покрыта яркими полосами кровоподтёков. Где-то часть из них лопнула, проливаясь кровью, другая же часть просто наливалась ярко-лиловым, почти чёрным цветом. Остальное же тело, слишком белое и чистое в сравнении с задницей, было расслабленно и разнежено, словно растекаясь по постели. Доверчиво расправленные плечи, открытая шея, окольцованная ошейником, и ласковый взгляд изумрудных глаз.       Блестящий, всё ещё красный и слегка опухший от слёз. Но такой влюблённый взгляд.       Арсений нахмурился, отгоняя прочь жалость. Его методы воспитания наконец начали приносить плоды, и он не собирался давать слабину. Он твёрдо вознамерился присвоить Антона себе. Так, чтобы тому и в голову больше не пришло сделать хоть шаг за пределы поселения без его разрешения.       Арсений обернул цепь вокруг ладони ещё раз, натягивая поводок, а когда Антон с тихим стоном приподнялся ему навстречу, резко ослабил и толкнул его в плечо. Антон грузно повалился на спину, шипя от боли, а Попов, не теряя времени, сел на него верхом, придавливая к постели.       И вот теперь Антона пронзила по-настоящему невыносимая боль.       Каждый синяк, каждая рана и ссадина потёрлись о грубую ткань простыни и взорвались новой волной жара. Насыщенной, мощной болью, не такой яркой, как при порке, но противной и долгоиграющей. Антон выгнулся, стараясь рефлекторно уйти от неё, но Арсений сверху не позволил сдвинуться хоть на сантиметр. Он только сильнее натянул поводок и, дьявольски ухмыляясь, протянул:       — Не скули.       И пока Антон задыхался в смеси возбуждения, боли и удивления, он направил в себя напряжённый и горячий член и одним рывком опустился до самого конца. Внутри всё заныло от резкого растяжения, а зубы клацнули друг о друга, чувствительно прикусывая язык, но Арсений только шире улыбнулся, поводя бёдрами вперёд-назад. Антон под ним задохнулся в стоне и схватился за простынь над собой, как послушный мальчик, поняв, что трогать себя Арсений ему явно не разрешит.       Его грудь начала вздыматься тяжело, но часто, а мышцы на животе напряглись. И изо рта донеслись совсем красноречивые, короткие и сочные, стоны. Арсений недовольно рыкнул, за цепь заставляя Антона поднять голову. С трудом поймав поплывший от жара желания взгляд, пообещал:       — Кончишь раньше меня, я тебя к постели на месяц прикую.       Казалось, сказанное сделало только хуже: Антон повис на поводке, отчего его шея крепко вырезалась в ошейник. Дыхание стало более отрывочным, надсадным, а кисти напряглись, буквально разрывая пальцами простыню. Он боролся не то с собой, не то с потусторонними силами, и всё его тело содрогалось от жестокой борьбы, выламываясь и разгораясь сильнее.       Муки Шастуна Арсения нисколько не заботили. Он предупредил о последствиях и теперь считал, что имел полное право взять от мудака всё, что ему причиталось. Подтянув цепь покрепче, он увереннее опёрся на колени и принялся раскачиваться на члене, пока только набирая амплитуду.       Уже на второй же минуте бёдра заныли от непривычной нагрузки, но Арсений был слишком поглощён своим возбуждением, чтобы остановиться. С каждым разом он подскакивал выше, в иной раз почти соскакивая с члена, чтобы затем снова опуститься до конца, ударяясь задницей о таз Антона. Тот шипел на каждое движение, вздрагивал под ним, словно неосознанно пытаясь уйти от боли, но покорно не сбрасывал с себя. Лежал, принимал и смотрел глаза в глаза с грозным и мрачным обещанием.       — Хороший пёс, — снова дёргая за поводок, провоцирующе и колюче прошипел Арсений. На очередном толчке опустился и задержался, чтобы дать Антону прочувствовать тесноту внутри себя получше. Словно тоже хотел, чтобы Шастун его ослушался, уже представляя, как накажет его в следующий раз. Ухмыльнулся, срываясь на довольные стоны, ногтями второй руки смачно впиваясь в повреждённую кожу бёдер, — Верный и послушный пёс. Мой пёс.       Антон взвыл, коротко подрагивая под ним. Все его мышцы напряглись в переживании долгожданного оргазма, и Арсений, довольный собой, быстро разогнался до предела, объезжая кончающего Антона с такой пылкостью, какой никогда у себя не помнил.       В какой-то момент, потеряв силы держать спину ровно, он завалился вперёд, ослабляя натяжение цепи и впился в обкусанные губы желанным поцелуем. Со сладким стоном, пузырящимся в слюне у уголков губ, пару толчков спустя он тоже кончил и замер, переводя дыхание.       В ушах всё ещё шумела кровь, когда Антон сглотнул смешанную слюну и совсем сломанным голосом прошептал:       — Не знал, что ты фетишист.       Арсений на нём недовольно зашевелился, одаривая его самым тёплым из равнодушных взглядом.       — А я знал, что ты — да.       Его тёмная вихрастая голова по-хозяйски расположилась на груди Антона. Ухо прижалось к грудине, и теперь Арсений явно слышал, как от волнения часто билось сердце. Антон снова тяжело сглотнул и нахально просипел:       — В следующий раз ошейник на тебя примерим?       Арсений ответил с заметной задержкой. Цепь снова натянулась, спирая дыхание, а Попов, подтянувшись вверх, коротко лизнул солёные от пота и крови губы и ухмыльнулся:       — А кто сказал, что я разрешу тебе его снять?