Ожоги

Его лицо, казалось, напоминало кого-то из детства — от него несло обаянием, одеколоном Dior, бесшабашным весельем и остроумными шутками. Он на вкус был как дорогое вино — такое смакуешь, пьянея с каждым новым глотком. Кажется, он говорил что-то про войну — Вера слышала краем уха, как они смеялись. Они смеялись даже во время её выступления. На их столике — несколько бутылок вина, а на коленях девушки. Но он сразу выцепил её со сцены, а она кожей почувствовала его пристальный взгляд. Несмотря на брюнетку на его коленях. Это было даже тошно — он улыбается ей развязно и нагло, а руки его на чужой талии. — Мужчина с дальнего столика, вы можете так на меня не смотреть? Я сосредоточиться не могу, — всё-таки взяла и не выдержала, сделала замечание. Голос её звучал вызывающе, с едкой злобой, которая взялась непонятно откуда и которую почему-то было не сдержать. В ответ уставилась на него, приподняв брови — что, мол, тебе надо. Послышалось улюлюканье с его же столика. Он же засмеялся — вокруг глаз появились морщинки, и сразу как-то он весь преобразился, засветился изнутри. Она читала свой стих как потерянный подросток, как загнанный в угол щенок — она чувствовала, как окружающим неловко слушать её. Зажатость никогда не считалась артистичной. Удивительно, что он вообще смотрел на неё. И что ему было только надо? Показывать свои страхи, свою душу толпе, как раздеваться — вот что она делала. Против воли всё тело сжималось в один маленький комок. Они встретились в тот день, когда на ней было рваное белье, просроченная помада, когда она читала свои плохие стихи прокуренным голосом, исподлобья глядя на толпу, и стесняясь, и злясь на саму себя же — когда она была совершенно не готова. У него на пальце не было кольца, зато были подчинённые, дорогие запонки и уверенность, какая может быть только у богатых сорокалетних мужчин. Просто не тот день, не тот час, не тот год — всё не вовремя, оттого наперекосяк. Как выйти на улицу в непогоду и осознать, что забыл зонтик. С этого момента весь день идёт по сценарию «пошло оно всё в тартарары». — Мне понравились ваши стихи, девушка, — и загадочно улыбается, давая ей прикурить. Глубокий голос, таким только и читать те самые стихи, а не её задушенным полудетским. За углом ресторана было тихо — там была только одна Вера, полностью разочарованная в жизни. — Да ладно? А мне показалось, вам понравились мои сиськи. Почему она только и пыталась его задеть — неясно. Возможно, его знакомое из детства лицо напоминало отца — да, видимо, в этом всё дело. Она всё это видела, она всё это знала. Ничего нового, никаких бабочек. Лишь его очарованный взгляд, верить которому она себе запретила сразу. Он засмеялся, расслабленно и мягко. У них такая броня, что ни одна пуля не долетит, не повредит, не заденет кожу. Приобнял её за плечо, как дочку. — И сиськи тоже, проницательная ты моя. Пойдем-ка ты со мной. Как зовут-то тебя, прелесть? * * * — Расскажи о себе. Как же банально, господи. — Я воровка чувств. Он смотрел так, будто не понимал, но хотел понять. На него накладывались чужие лица — всех, кто трахал её лицом вниз, не зная о ней абсолютно ничего. На него накладывались лица тех, из-за кого она держала нож под подушкой, но он был абсолютно другим. Он рассуждал о том, как стало херово в мире, он был тем, у кого пару друзей умерло в девяностых — за плечами будто стояли их призраки, отпечатались тяжестью во взгляде. На фоне его весомости Вера ощущала себя пухом от одуванчика. Наверное, влюблённость ощущается как ожидание чуда — рядом с ним она его не чувствовала. Они пили сидр. Он позвал её к себе в компанию, где курили прямо за столом. Её спрашивали, как у неё дела, кем она работает, и приходилось отвечать, как есть — официанткой. «М-м», — следовало за этим. Его это как будто не смущало — как смотрел, так и продолжал смотреть. Наверное, у этого всё было предчувствие будущего секса, от этого разило им как духами «Красная Москва» от женщины на рынке. Порой Вера просто смотрела в пустоту, не зная, зачем она тут и как она тут вообще оказалась. Дереализация накатывала волнами. — Я вот был вором бриллиантов. И Вера засмеялась. В этом было нечто противное — в том, как она сидела с ними, и все знали, что у них будет секс. На неё искоса смотрели как на одноразку, но Вера уже разучилась грустить от подобного. Если бы её спросили, почему она всё-таки села к ним, она бы не смогла ответить. Только показать шрамы на руке. «Понимаешь?». Иногда так хотелось у каждого проходящего спрашивать: «Понимаешь? Понимаешь? Понимаешь?». Заглядывать в глаза, настойчиво выспрашивая у незнакомцев ответы. — Пойдем-ка отсюда, котёнок. Рука утягивает за собой, тащит её к выходу вместе с бутылкой вина. Смеяться с ним было так легко. Он был как шампанское — искрился, искрился, искрился. Басил свои грубоватые шутки, а потом заглядывал ей в лицо, чтобы посмотреть реакцию. — Почему твои стихи такие грустные? Почему ты такая мрачная, котенок? Вопросы — не в кассу, словно неподходящий ей пазл, но силящиеся показать интерес. Вера давно поняла, что они никогда не будут подходить, привыкла к этому ощущению неуместности. — Недоебали, знаешь. И он смеётся. В глазах — опасный блеск, будто лезвие ножа, когда притягивает её к себе и целует. Кусает уздечку, словно хочет наказать за дерзость, потом тут же зализывает ранку, извиняясь. — Ты такая непокорная. Ну ничего, еще покорим. Успокоим лошадку. Звучит так, будто это не знакомство на ночь, будто у всего этого будет продолжение. Он говорит: «Я влюбился, кажется», он говорит: «Ты мне напоминаешь мою дочь», он говорит: «Не бойся, с женой я развёлся», а Вера только пожимает плечами. Не то что бы ей было интересно. — Так трахаться-то будем? — буднично спрашивает она. И он снова смеëтся — так, будто она стендапер в телевизоре или зверушка, которая славно его повеселила. — Люблю вас, молодых и наивных, вам лишь бы добежать до постели, — и рука снова обвивает плечи. — Мне в моём возрасте уже гораздо интереснее поговорить, милочка. Нечасто встречаешь девушку, с которой можно провести интересную беседу. А ты очень мне интересна. Вера ощетинивается, как собака, загнанная в угол. Рука на плече ощущается гирей, его смех — гильотиной, нависшей над головой. Вопрос лишь в том, как скоро она упадёт. Она всегда, всегда падает. А Вера устало падает в его руки — как и тогда, с другим, когда она была чуть более отчаянной (хотя она и сейчас им пахнет, в то время как он пахнет успехом и женщинами). Он несëт её по улице, как если бы ему достался подарок, и выглядит таким счастливым, словно помолодевшим на несколько лет. Вокруг зажигаются фонари, никому не нужные и одинокие, а он несёт её на руках, и Вере кажется — вот-вот упадёт на колени, разбивая их о бордюр, но нет, несёт, держится, только смеëтся, как побывавший в аду и видевший всякое. Он словно оттуда и пришёл — такой весь холеный, лошеный, непробиваемый и смеющийся. Вот бы и ей такую броню, да попросить страшно. Если его история была криком, то её — молчанием между чужих слов, которые она слушала и коллекционировала как блестяшки в шкатулке, как украшения. И впервые на неё смотрели как на ту, которая может поведать одну из таких блестяшек. В то время как всё, что она могла поведать — это то, как отчаянно она искала любовь, разбивая колени и локти об очередную сцену. Ничего интересного, очередная банальность. Поэтому Вера молчала. Вера молчала, глядя на звёзды, сокрытые в смоге, лишь бы не наткнуться случайно на его взгляд, бьющий её в щеку. — Твой взгляд как пощечина. — А я думал, как поцелуй. В семнадцать напиться с незнакомцем, а потом поехать к нему домой, казалось приключением, в которых ты главная героиня. В двадцать три это уже попахивает откровенным отчаянием напополам с глупостью. Голос мамы в голове читал нотации, от которых Вера лишь устало отмахивалась. Ладно тебе, мам. Знаю я всё. Всё я знаю. — Котёнок. Тебе надо жизнь свою в порядок привести. Надо бы на учёбу снова пойти, так же нельзя, растрачивать свой потенциал на грязные столы. Под вино на его кухне с евроремонтом такие разговоры напоминают нотации от старших родственников на праздниках, где каждый считал своим долгом ткнуть Веру в её несостоятельность. Где каждому интересно поразглядывать её синяки, её потерянность и прозрачность гранёного стакана на свету. И ответить сейчас даже нечего — только потупиться под его тёплым взглядом, как девятикласснице. Растерянно замолкнуть, притворно отвлёкшись на сигарету, а потом не в тему спросить: — С чего вы, мужики, решаете, что ваше ценное мнение по поводу наших жизней так необходимо на первой встрече? Он снова смеётся так многозначительно, будто всё, что она сказала — лишь лепет ребёнка, а он-то знает, что они навсегда. И Вера смотрит в это «навсегда» как в зеркало, в котором отражаются её ожоги на ладонях. Они всегда, всегда всё портят. — Pretty woman… walking down the street, — поёт он, крутя Веру в своих руках. Они танцуют в темноте под песни его молодости, которая сейчас словно за его плечом, невидимой тенью следует за ним, отпечатывается в морщинках как напоминание о. И хрупкость момента — что пылинки, летающие в воздухе. Поймать бы их, заключить в ладони, обнять, запереть навсегда в памяти как в тюрьме. Вера хочет запомнить его таким — пьяно натыкающимся на углы, чтобы рассмеяться спустя мгновение, чтобы бросить на неё взгляд, убеждаясь, что ей тоже смешно. «Тебе же смешно? Смешно, котёнок?» — Ой, смотри, кажется, грязь, — говорит он, указывая на её футболку, а едва она опускает голову, тут же натыкается на его губы. Он смеётся и сквозь поцелуй. Поцелуй начинается как укус, продолжается как рапсодия Рахманинова, и едва Вера чувствует нежность, растекающуюся обжигающей нефтью в груди, так тут же отталкивает его ударом в грудь. Почти так же больно, как и ей. — Отвали от меня, — цедит она злое, и всё никак ей не отдышаться. — Извращенец. Он смотрит на неё растерянно, стоя с распахнутой перед ней грудной клеткой, а Вера — дрожащая, с ожогами на ладонях, — держит его на расстоянии выстрела такого, чтобы превратить череп в фарш. Вся ожогами наружу. Он смотрит, говорит: «Я приму твои шрамы, превращу их в красивую историю только для меня», говорит: «Ты как награда», всей своей одичалостью обращается вдруг нежностью на кончиках пальцев. Иногда Вере кажется, что её жизнь зациклилась, как на кассете, которая крутит один и тот же вечный фильм с плохими сценами и непрописанными героями. И не вырваться из этого круга, как ни пытайся. Жизнь словно сдирает кожу с её лица асфальтом раз за разом. Учись, говорит. — Кто тебя так не любил? — спрашивает он, ловя её за руку. Вера смотрит на неё, мечтая вырвать (это буквально инстинкт, заложенный в ней природой), а потом на него — испуганно, как маленькая девочка. Он ловит её, он остаётся. И она тоже остается. /// — Смотри, этот вид только для тебя. Они на балконе. Ветер играется с его рубашкой и волосами (странно, что не облысел), ветер путается в Вериных пальцах, неприкаянно летающими вокруг лица и вдруг снова падающими к коленям, словно забывшими, что там им делать нечего. — Нравится? И Вера запоминает его таким — почти двадцатилетним, размашистым, шарнирным от алкоголя в крови, облизывающимся дурашливо-соблазнительно, лишь бы она посмеялась, таким живым и правильным. *** Если бы Вера была моложе лет на пять, она бы представила, как они гуляют за ручку, как он отдаёт ей весь мир на ладошке, как кормит её с ложечки, но к её двадцати трём в ней просто отключили эту возможность, словно нажали на кнопку. Поэтому, когда он лежит на ней, всё, что ей остаётся, — это глушить стоны, думая о подгоревших сырниках, лежащих в холодильнике уже третью неделю. Он берёт её пальцы, целует по одному. Она сверху, и её крестик бьётся ему в грудь. — Что он значит? Ты верующая? — спрашивает, ловя его и накручивая цепочку на запястье. Вера идёт по маршруту своего избегания, когда целует его в шею, легонько, но ощутимо покусывая. «Молчи», — говорит. «Не спрашивай», — говорит. — Не трогай. И затыкает ему рот. Она уже слышала это; когда он влюблён, когда он вгрызается в саму её суть, заставляя увидеть, прочувствовать, включиться как лампочке. Она уже это видела, её уже это спрашивали. Всё это уже было. Всё это — когда тебя заставляют почувствовать, что ты увидена, что ты желанна и важна; всё это — когда с твоих ран сдирают корочку, чтобы поцеловать (а тебе не становится легче, ведь она кровит и лучше бы ты просто втёр в рану мазь, честное слово), всё это уже было, было. И поэтому: не трогай. *** У него была коллекция граненых стаканов; у него была коллекция вин, которой он пользовался каждую субботу. В график его жизни Вера, казалось, не должна была вписываться — звонки в нерабочее время, встречи в дорогущих ресторанах, ужины с важными людьми, дипломатия, которая, кажется, отпечатана в каждом его жесте. В Вере от дипломатии сказать: «Иди нахуй» приставшему бомжу. В его доме Вера ощущала себя героиней тех самых фильмов — про принцессу, которая всю жизнь не знала, что она принцесса, а потом вдруг на неё упал титул и привилегии. И ты, с ободранными коленями после того, как лазил по деревьям, должен держать спину, говорить правильные слова и улыбаться. Будто так и должна была застрять на пороге после его неуместного, глупого «Переезжай ко мне». Вера помнит его умиленную улыбку после её: «Это даже крипово». Размашитость и расслабленность его натуры, неколебимость перед любыми несогласиями поражали её, словно случайно наткнуться на тысячную купюру на дороге. Он шёл по жизни словно одетый в доспехи, которые достались ему от рождения. Он мог спокойно уйти посреди рабочей встречи, если ему что-то не нравилось; мог послать нахуй кого угодно. Многие вопросы, которыми мучилась Вера, никогда даже не приходили ему в голову, и стоило ей сказать ему о них, так на его лице появлялось недоумение. Мол, как ты можешь вообще думать об этом. Забей ты, котёнок. — Бог? — задумчивое лицо. — Мне легче верить в живительную силу волшебных бумажек, котёнок. Мала ещё, но скоро поймёшь. Я в твоём возрасте тоже дофига парился, это пройдёт. Ничего он не парился, это наглая ложь. Вера знала — он всегда преодолевал ступеньку за ступенькой, улыбаясь и танцуя. Они с разных планет, с разным содержанием кислорода и углерода — вот поэтому дышали совсем не в унисон. В его доме Вера всегда просыпалась с букетом свежих роз. И ей и хотелось спросить, а с чего он решил, что такой как она вообще нужны цветы, а как у него вообще возникли ассоциации её как с той самой девочкой из инстаграма, которые у него вероятно были до. «Воспитание», — ответил бы он. Он первый, кто дарил ей цветы. Первый, кто спрашивал её во время секса, нравится ли ей; кто держал её за руку на улице, и по запястью струилась чистая наэлектризованная нежность; первый, кто называл её котёнком. Первый, с которыми она чувствовала себя под, чем над. Вечером, натыкаясь на углы его тёмной свободной квартиры с евроремонтом, она чувствовала, как болят ожоги на её ладонях. Всегда, когда стояла перед ним — и боялась дотронуться до его спины. Стояла, думала, протягивала руки, а потом опускала их, едва стоило пальцам испуганно дернуться. Она была недостаточно красива, недостаточно воспитана, недостаточно всё. И даже его смех, который должен заставить её расслабиться, который звучал как смех обычного мужчины средних лет, который смотрит «Беременна в шестнадцать» с женой по выходным, не помогал. Комната хранила его запах, когда он уходил на работу, и Вера не скучала по нему, не скучала. Не скучала по его фразам невпопад — когда он отчаянно делал вид, что понимал её (но всегда, всегда погружал руки не туда, доставал не ту часть тела), не скучала по его рукам, бережно гуляющим по её телу, не скучала по его внезапным танцам в темноте, по его морщинкам возле глаз и губ, по его поцелуям, легко проходящимся по её бёдрам и рëбрам. — Что с тобой, котёнок? Почему ты не открываешься? Это всё прошлые отношения виноваты? Смотришь волком, молчишь постоянно, ничего не просишь. И Вера чувствует, как затряслись руки, как заболели шрамы на ладонях. В сцене фильма она сказала бы ему фразу, от которой зритель бы расплакался: «Я бы отдала тебе весь мир, но я уже отдала его другому». (Чтобы тот растоптал его солдатскими ботинками). Вера смотрит в его нежность и трясется, раздираемая на части. Смотри в меня. Нет, только не смотри, пожалуйста, не смотри. Он поднимает руки вверх, как будто сдаётся. Кухня трясется в глазах Веры — маленькое пространство, чайник на плите, почему-то до ужаса умиляющие полотенца, стаканы, между гранями которых спрятаны лучи заходящего солнца, гул машин, доносящийся из открытого окна, и запах весны. Вера совсем забыла, что сейчас весна. — Ладно-ладно, оставлю в покое. Птички довольны? — спрашивает он так ласково и тихо, обволакивающе, словно пытается успокоить ребенка. Вера чувствует в себе желание послушно кивнуть и свернуться клубочком на его коленях. Они не говорят о грусти, поселившейся почти невидимой тенью в его глазах. Будто ждёшь подарка и вечно его не получаешь. Вера рада, что он не спрашивает. Вечером она все-таки сворачивается возле него клубочком и позволяет его квадратным пальцам запутаться в еë волосах. Вера думает: а что, если прильнуть, а что если как он — распахнутой грудиной наружу, и плевать, что будет, нож ли, смех ли, смотри, вот я весь таков, какой есть; а что если. А что, если позволить себя целовать нежно и не пытаться укусить в ответ. И чувствует в себе желание заплакать. — Моя малышка, — говорит он, гладя её по волосам, и Вере в его голосе тоже чудится почти угасаюшая грусть. Почти как поёт колыбельную, мурлычет как мама-кошка. Говорит словно: «Я всегда, всегда буду с тобой», и весь мир поборен и побежден, ненужный валяется за закрытой дверью. Солнце почти зашло за горизонт, а Вера молчит о том, что это — всё это — всего лишь временно. /// — А это моя Верочка. Выставка, на которую он её привёл, была какой-то очень модной и на самом деле прикрытием для бизнес-встречи. Они пили шампанское в бокалах с подносов, которые разносили официанты прямо как в фильмах, и Вере было настолько душно, что хотелось сбежать на балкон. — Прямо как домашнее животное представляешь, — говорит она с нервным смехом и смотрит на компанию, которая взрывается удивленным смехом. Кто-то хлопает его по спине. В руке, обвитой вокруг её талии, Вера чувствует растущее напряжение — он сильнее сжимает пальцы на платье, которое специально купил ей для этого дня. «Ты должна выглядеть на все сто, котёнок». — Скорее, как будущую жену. — А что с Лилей, кстати? Как она, нормально переживает развод? — Да, спасибо за интерес. Мы остались друзьями. Тяжелее скорее Дане, она во все тяжкие пустилась. Такой уж возраст. — Правильно, не будем же обсуждать дела? Вера чувствовала себя ещё одним экспонатом. Шипастой розой крестного отца, выставленной напоказ. «Недостаточно ты красива для розы», — шепчет ехидно внутренний голос. — А кем вы работаете, Верочка? Взгляд прямо глаза-в-глаза, вопрос из вежливости, не представляющий буквально ничего ядовитого, никакого двойного дна, они уже приняли её за свою, но Вера всё равно чувствует фантомные пальцы на почти покрывшихся корочкой ожогах. — Бизнес-аналитиком, — брякает она невпопад. — Шучу, на самом деле, официанткой. О неловкое молчание, повисшее в воздухе, можно было, казалось, порезаться. Вера кашляет, заставляя себя продолжать улыбаться, а его же улыбка стала будто восковой — каждая чёрточка его лица стала вдруг статичной, сделанной из мрамора. А что он ей сделает? Накажет за то, что она официантка? Он сам принимал решения — одно за другим. Не её вина в том, что для его общества она всего лишь дворняжка. И Вера, чувствуя себя освобожденной после этих мыслей, извиняется и уходит в самостоятельное плавание по музею с бокалом в руке. Первый сменился вторым, и она всё ещё ничего не почувствовала — ни вины, ни неловкости, лишь какое-то мрачное, гадкое веселье. Пока он болтал с кем-то снова нестандартным («У меня маниакальная страсть к безумию, люблю всех необычных, как ты»), и Вера почти видела, как его глаза загораются на цветные волосы или интересные истории жизни, о которых он подробно выспрашивает, Вера могла с чистой совестью познакомиться с мальчиком, который гулял здесь точно такой же неприкаянный, но чуть более пьяный, чем она. Глаза-в-глаза, и всё понятно. И накожный радар чувствует предпоцелуй. Вера не шептала себе: «Ну ничего страшного, я же обижена, имею право», Вера не пыталась спрятаться от вины как ребёнок, затыкающий себе уши, Вера не утешала себя и не оправдывалась. Она просто целовалась в туалете, куда по чистой случайности зашёл он. И она всё ещё продолжала целоваться, даже когда он захлопнул дверь с другой стороны. /// Всю дорогу до дома он тащил её за ручку, как ребенка — Вера не сопротивлялась. Ей хотелось то петь, то танцевать. Когда он ударил кулаком по двери, которая никак не открывалась, так, что она затряслась, Вера всё еще хотела танцевать — нервно, изломанно, со смехом поперёк полного равнодушия. Она уже это видела, она уже это помнила — когда ощущаешь себя героиней пьесы, и всё вокруг играет важную роль в сцене. Она уже знала, что будет дальше. Едва они оказались в комнате, как она застыла на пороге, не зная, что ей делать. А он — облокотился о стену так, словно ему тяжело было стоять без помощи. Облокотился локтем о стену и уперся лбом в предплечье, закрыв глаза, словно на секунду забыв, что надо говорить. А потом вдруг резко отлепился от неё, и как нападающий хищник направился к ней, застывшей неловко. С каждой секундой напряжение вокруг нарастало, воздух наэлектризовывался, его острый взгляд не отрывался от неё ни на секунду. — Раздевайся, — прорычал он. — Что, возбудился? — едко спросила Вера, не чувствуя берегов. Тело затряслось спустя секунду — когда не понимаешь, что творишь, но тело накрывает адреналиновая волна. Словно класть пальцы в рот медведю. Я так и знала, так и знала, — торжественно, торжественно. Одним шагом он пересек всю комнату и схватил её, начав стягивать платье порывистыми движениями. Вера завизжала, и он тут же заткнул ей рот. Дышать становилось почти невыносимо. Он кинул её на кровать, которая всё еще хранила воспоминание об их телах, бережно переплетённых. Сейчас Вера изломанной шлюхой лежала под ним, резко отодвигающим трусы в сторону и входящим в неё без прелюдий и ласк, даже не раздевая её. — Шлюха, что тебе ещё надо? — отчаянное и глухое в её плечо. Он кусает её за плечо, и в этом укусе всё, что он не мог сказать, но что рвалось как рыдания из груди. Как у зверя в запертой клетке. Он срывает с её шеи крест и выкидывает его в другой угол комнаты — месть, пусть даже такая маленькая и незначительная. — Ты тварь, тварь, — шепчет в поиске более нужных слов, но не находя их и оттого так беспомощно. Лицом её вдавливает в подушку, игнорируя Верино «прекрати, я не хочу». — Неблагодарная сука. Она пытается дышать как можно тише, прерывисто выдыхая носом в подушку — лишь бы он не услышал, как его малышка плачет. /// От вина путались мысли, путались слова, клокочущие в глотке, которые выплюнуть бы ему в лицо. Кухня была окутана тусклым светом лампы, и тишина была почти отравленной, пока они напивались. Отравленной вчерашним сексом, остающимся прогорклым послевкусием на языке. Выплюнуть бы его ему в лицо. — Как думаешь, между нами любовь? — словно стихли пушки, и легкий дымок выходил из дул — так ощущался его задумчивый взгляд вдаль. Вера отхаркнула смех, как хриплый лай. — Любовь? Ты знаешь, что такое любовь? Это не просто приготовить мне ужин, когда я устала, не просто подарить мне цветы. Это не просто животно трахаться, как в последний раз. Ты знаешь, что это механизм, не заложенный в нас эволюцией? Это просто не предполагалось в мире, где каждый стремится лишь выжить. Это просто не предполагалось — испытывать к какому-то что-то настолько сильное, настолько светлое. Да, это светлое чувство. И как думаешь, похоже ли оно на то, что было вчера? Долгое молчание. Пусть подумает. — Ты испытывала к кому-то его? Вера легонько улыбается — как воспоминание, как прикосновение ветра, который спустя секунду исчезнет, к коже. — Да, испытывала. Но оно тоже стало мерзким послевкусием. Оно всегда им становится. Она тоже, кстати, была как ты — толстокожая и злая. Он говорит: «Странно, я толстокожий? Как толстокожая ведешь себя как раз ты», «Так и думают двадцатилетние пиздючки, как ты», «А чего ты ожидала — фейерверков и жили они долго и счастливо? Это жизнь, детка», и разговор снова идет такими тропами, какими шел до этого — совсем не в сердцевину и совсем не в саму суть. Как ему и положено. /// Разговоры о расставаниях не приходят внезапно — они крадутся медленно на мягких лапах, как охотящиеся кошки. После разбитой чашки, когда он тебя толкает, потому что ты оборзела, после поцелуя с другим парнем, после долгих пьяных разговоров о том, что уже ничего нельзя исправить, но мы постараемся, конечно, постараемся. А Вера просто стояла и смотрела, как разрушается его мир — посреди разгромленной комнаты, вещи которой перевёрнуты вверх дном ураганом Катрин. Вакуум их хрупких отношений поглотил их, оставив без воздуха. — Когда я брал тебя к себе, я ничего не просил, — говорит он. — Я не требовал от тебя ничего. Но ты, шлюха малолетняя, умудрилась засрать даже этот минимум. Ты ничего не умеющая пизда, которая даже жопу себе подтереть не может — может, стоит это сделать твоими пиздострадальными стишками? Нищая, ничего не умеющая пизда. Вера засмеялась. — Малышка, говоришь? О, моя малышка, — запела она. — Baby-baby. — Заткнись, — побагровел он. — Ты старый хрен, неспособный ни на что, кроме как трахать малолеток. Старый хрен, от которого отказалась его торчебосная дочь, потому что с таким стыдно даже по улице пройти, зная, как он ебет школьниц вместо того, чтобы работать над семьёй. Приятно всё просирать по жизни? Какая уже у тебя по счёту была семья? Третья? Сколько детей нагулял? Даже их в лицо не помнишь. Жалкий, жалкий. Если мне подтираться своими стихами, ты можешь подтереться своими деньгами, которые не принесли тебе буквально ничего, кроме возможности бухать каждый вечер в одиночестве. И вдруг он выдохнул — легко, словно лопнувший воздушный шарик. — Уходи. Вера посмотрела на него, как затравленный щенок. Лёгкий смешок сорвался с его губ. Печаль застыла в лице — словно по тому, что могло бы быть, но чего не было. Пока он собирал её вещи, Вера лишь стояла и смотрела. — Прощай, котенок. И Вера, прижимая к себе ладони с ожогами, просто ушла.