В интересах революции

Пока в Ваннойске, именно так называется этот имперский город, происходило страшное отравление, в Ижевске, на родине Катрин, Алексей Александрович Суслов, её отец, шёл с работы домой. Он постучал в дверь своей квартиры, вошёл и стал снимать ботинки. -Добрый вечер, мои дорогие.-улыбаясь, сказал Алексей Александрович. Жена задержалась на кухне, зато сразу вышел толстый рыжий кот, волоча за собой куклу. -Только Рыжик меня и встречает.-в шутку сказал Алексей Александрович и погладил любимого кота.  -Привет, дорогой.-вышла его любимая жена и поцеловала его в гладко выбритую щёку.-Как дела на работе? -Сегодня очень хорошо. Сейчас же школа на ремонт закрыта, так что работаю только в университете. Дети скучают, говорят, ждут возможности снова мои уроки посещать.- Отец семейства неслышно снял обувь, вымыл руки в ванной и тихо пошёл в гостиную. Там его сын, Егор, ничего ещё не подозревая, играл в «Зельду»—любимую игру Катрин, по которой она тоже скучала в Ваннойске. Отец подкрался к нему и с весёлым смехом запустил холодные руки под футболку мальчика и стал его щекотать. -Папа!-засмеялся Егор, смешно дёргая ногами. -А может быть, это твоя фигурка Петра Первого?-тоже смеясь, спросил отец, ткнул Егорку в нос пальцем и перебрался на кухню. Жена налила ему постного супа, и Алексей Александрович взялся за ложку. Телевизор мерно бормотал что-то про развитие Удмуртской Республики, починки дорог, развитие завода и всё прочее. Благодать!- Егор тоже пошёл ужинать. Он встал прямо перед телевизором, накладывая себе картофельное пюре на воде. Егор ел не очень много, но всё равно задержался.  -Егор, я ведь говорил тебе не останавливаться перед телевизором.-строго, но спокойно заметил Егору Алексей Александрович, положив ложку в тарелку. -Извини, папа, виноват.-сразу притих Егор и сел есть. В эту минуту раздался звонок в дверь. -Может, это Катя вернулась?-с надеждой вскинул голову Алексей Александрович и подбежал к двери. Не раздумывая, он открыл её, но за дверью никого не было. -Наверно, опять хулиганы в подъезде.-боязливо сказал Егор, выглядывая из-за спины отца. -Алёш, тут записка.-заметила мама Катрин и отодрала бумажку от стены. Записка гласила: «Алексей Александрович, просим прийти Вас завтра в 4 часа на почту. Вас вызывает для связи Ваннойск».  -Как думаешь, это по работе?-задумался Алексей Александрович, разглядывая записку. -Даже если нет, в любом случае лучше сходи. Не будь это так важно, тебе могли просто написать.-заметила ему жена. -Схожу, потом расскажу. Если ничего интересного не будет, то с тебя оплата билета до почты.-отец рассмеялся, глядя на сына, у которого денег не было после покупки Катрин куклы Арамиса.- Не подумайте, будто семья была бедна: пюре было на молоке из-за аллергии на лактозу, суп был постный, так как отец был верующим и соблюдал посты, что Катрин опостылело, а денег на куклу Егор дал Катрин по доброй воле. В Ваннойске же в это время Катрин, Алексей и Фёдор втроем находились в детской. Фёдор лежал в своей кровати с руками на животе, Алексей сидел в ногах у Феди с арбалетом наготове, а Катрин сидела в изголовье как верный старый пёс. Можете сказать, что сравнение оскорбительно, но оно не взялось из воздуха. Одно из прозвищ Катрин было не слишком благозвучно и торжественно, но отражало её преданность—Псина. Будете смеяться, но прозвище это она, можно сказать, сама выбрала. Но пусть Катрин рассказывает вам дела минувшего, моё же дело писать в интересах революции, так что сами спросите её после. Катрин и Алексей слушали музыку: один наушник у одного, второй у другого. Алексею очень понравился музыкальный вкус Катрин. -Если бы я жил в современности, я слушал бы ту же музыку, что и ты.-мечтательно сказал рыжий, заслушавшись песней о бесах. -Я тебе ещё песен этой группы покажу. Это моя любимая.-не без гордости рассказывала Катрин. -Так что, как бы я мог помочь вам в мести Пуховым?-прервал их бурные обсуждения Фёдор, приподняв голову. -Чем помочь?-задумался Алексей-Есть у меня один план.- Алексей подошел к Фёдору и Катрин поближе и стал тихо что-то шептать, что даже мне не слышно, о чем договариваются наши революционеры. Что же они задумали? Этого я вам не скажу. Вот Катрин поспит, отдохнёт, тогда и узнаете. Поздно уже, и в Ваннойске, и в Ижевске. Все ложатся спать. Лежит в кровати и Катрин. После странного дня ночь кажется обителью покоя, хотя именно ночью кошмары и подтачивают нам и без того заострённые нервы. Все болезни от нервов, как известно, а именно ночью они натянуты, как струны на гитаре со значка Катрин. Но ночью, во сне, наше тело лечится быстрее, чем днём. Сны такие странные, запутанные, порой пугающие, но ночью приходит ясность ума, ты осознаешь удивительные прозрачные грани жизни, которые до того не мог разглядеть за зарослями чужих интриг и дурных идей. Словом ночь—ежедневный ежевичный парадокс. Почему ежевичный? Потому что она тёмная, как ежевика, и колючая, как ежи. Ночью приходит и бред, и просветление во тьме. Удивительная ты штука, ночь, царство теней и пристанище разума. Парадоксальная сальная ночь, сальная, ведь скользкие дела творят люди под ночным небом: грешат, выпивают, убивают, а ночь их прикрывает вороньим мглистым холодным крылом и не выдает своих, верный мрачный ворон холодного правителя ночного неба Месяца, что такими же сальными глазами с бельмом взирает на жалкий людской мир и никогда не может увидеть его в свете, думая, что мир чёрен, как перья его ворона. Месяц плачет, и идёт ночной проливной дождь, Месяц курит, и спускаются таинственные туманы над смрадом болот, Месяц хочет убить кого-то, но бессилен сам без матери Луны, а потому подсылает бесчестных людишек пачкать кровью свои души, чтобы напиться красного мёда крови. А потом через время приходит матерь Луна, царственно садится на свой трон, похожий на инвалидную коляску для этих двух одиноких калек, и злится на проделки пасынка, а сделать ничего не может, ведь Месяц скрывается в ее присутствии, боясь суровой толстой мачехи. Луна разложит свои твёрдые складки по холодному каменному трону и спрячет под подол звёзды-небесные-свечи, напустит грозовых туч, разложив своё одеяло из мокрого пуха, и сама накроется им с головой. И станет страшно сидящим в домах, и сиротами останутся странники, что ориентировались по звёздным компасам. Вот она какая, царица Ночь. И во сне своем Катрин идёт по ночному старому Парижу. По запылённой мостовой со следами копыт, между колоннами фонарей с лампами, между окошек с горшками цветов. И вопреки зиме Катрин очень тепло, будто сейчас лето, или будто на плечи ей накинута трехслойная шаль. Катрин шла вперёд, не зная даже, куда идёт. Шпага била её по худым и длинным ногам.  -Я снова Арамис? История циклична.-подумала про себя Катрин и подняла голову. -Как прекрасен вечерний Париж, ты идешь, как под тьмы покрывалом, ты идешь и не спишь…-пели пьяные гуляки, но, стоило появиться Катрин, они тут же стушевались. -Выходит, я не Арамис. Никто так не боится королевских мушкетеров.-думала тихо Катрин, оглядывая фиолетовые рукава камзола. -Рошфор!-послышался ей знакомый голос. Вышла девушка, кажется, Галя, в платье миледи и почему-то в босоножках.-Вот Вы где. Вас Ришелье зовёт к себе. Даже требует. Вы же врач, это Ваш долг!-недовольно кричала миледи. -Так я Рошфор!-осознала Катрин, но ей даже это осознание не принесло радости. Ришелье. Вот что ее тревожило. Нет, Катрин-Рошфор не боялась своего кардинала. Ришелье был исключительно добр с графом. Тревожило её другое. Если Ришелье ищет врача, значит, это «жжж» неспроста. Что же с ним случилось? А из уроков истории Катрин-Рошфор прекрасно знала, что от продолжительных болезней Ришелье и умер. -Я сейчас же явлюсь в Лувр.-пообещала Катрин-Рошфор, но миледи уже растворилась в ночном парижском воздухе.- Не было ещё Эйфелевой башни, главного ориентира, и Катрин-Рошфор не знала даже, куда идти. -Извините, не подскажете, как дойти до Лувра?-спросила Катрин-Рошфор какого-то праздношатающегося гуляку. -Всё скажу, господин Рошфор.-спокойно и даже несколько безразлично ответил пьяница с пылающими синеватым огнем щеками, но будто затаенная печаль или страх слышались в этом голосе. Скорее печаль, но Катрин-Рошфору больше нравился страх. -Мне начинает нравиться моя властность.-улыбнулась про себя Катрин-Рошфор и приподняла шпагу.-Говори же, как пройти? Я столько времени отсутствовал в Париже, а теперь даже народ моего города не хочет помочь мне!-запугивала она гуляку. -Идите прямо по дороге, почтенный граф.-пьяница поклонился и едва не упал в пыль. -Было бы правильно побить тебя, дышащего пылью, по щекам, но я милосерден сегодня.-с лёгким оттенком садистского удовольствия протянула Катрин-Рошфор и ушла, не распрощавшись с пьяницей. -Ах, мой дорогой друг Арамис, где Вы теперь?-горько простонал печальный Атос, как вы догадались, и сел на входе в кабак.-Мне больно видеть его таким, а ему больно видеть таким меня. Пусть лучше он не знает, кого едва не макнул в пыль.- Но Катрин-Рошфор будто не заметила этих слов, предпочитая думать, что запуганный пьяница будет молиться и каяться, боясь верного сподвижника кардинала. Едва ступив на порог Лувра, Катрин-Рошфор обнаружила общую скорбность картины: слуги ходили в сером, не смеялись между собой, никто не напевал подсудных песенок за авторством графини де Шеврёз, той самой «кузины-белошвейки» Арамиса. -Неужели и это из-за моего появления?-удивилась Катрин-Рошфор и попыталась перейти в роль Арамиса, что по десять раз на дню умел делать Атос без особых усилий. Но костюм её оставался фиолетовым, а шрам на щеке никуда не исчезал.-Я не хочу, чтобы из-за меня трясся от страха весь дворец!-сказала она уже вслух. -Наивно думать, граф, что Вы страшнее Ришелье, который обитает здесь постоянно.-насмешливо заметила миледи, не появившись при этом сама.-Ришелье болен, вот Вам и причина. Никто не знает, что сделает он в следующую секунду и не решит ли он казнить кого-нибудь или отправить в Бастилию. -Так вся эта шумиха из-за того, что Ришелье носом шмыгает?-несколько разочарованно спросила Катрин-Рошфор, но даже эхо не ответило ему. Ей.- И снова Катрин-Рошфор идет по гулким коридорам Лувра. Но уже нехотя, с кислой миной на лице. Сама не понимая, откуда она знает, что это комната Ришелье, отведенная для него в Лувре, Катрин-Рошфор вошла в маленькое помещение. Она ожидала увидеть церковные свечи, ожидала, что запах ладана ударит ей в лицо настоящей волной, ожидала видеть паперть с Библией и священника, что принимает исповедь Ришелье, каждую свою болезнь собиравшегося помирать, но увидела то, чего не ожидала. Ей открылась залитая утренним светом комната со светлой мебелью, а не маленькая келья. В углу комнаты был письменный стол, а за ним с какой-то книгой сидел Ришелье, по ощущениям замотанный в красную штору. Катрин-Рошфор засмеялась. -Над чем Вы смеетесь, мой дорогой друг?-абсолютно серьезно спросил Ришелье слабым голосом и встал со стула. -Мне тут сказали, что Вы чуть ли не разлагаетесь и зовете меня, а Вы!-и Катрин-Рошфор засмеялась с новой силой.-Жаль только, что Вы опять за своё. Чуть чего—за Библию хватаетесь -Чего же Вы клевещете, чего не знаете?-хитро улыбнулся Ришелье и поднял старую книгу со стола -«Тихий Дон»-прочитала Катрин-Рошфор-Ну что Вы за человек, Ваше преосвященство?-строго, но с улыбкой спросила Катрин-Рошфор риторически.-В болезни нельзя читать печальное. Нужно наоборот, что-то, где есть надежда -Веры больше нет, смыт надежды след. Ни любви, ни жизни.-ответил цитатой из довольно жестокой песни Ришелье.-Да и вообще, граф, кто из нас просил на Новый год «Преступление и наказание»?-с лёгким укором и усмешкой вопросил кардинал и открыл потайную дверь на улицу -Куда больной и без шапки?-возмутилась Катрин-Рошфор, прекрасно зная, что кардиналу, во всяком случае, этому, очень нравится, когда она что-то в нём контролирует. Ему нравится, что, даже будучи фактическим властителем Франции, он все еще не один правит этой махиной. Что все еще он не только государственный деятель и богослов, но и человек, которого ещё кто-то любит, пусть даже это один единственный, как ему кажется, человек. -Я в кардинальской шапочке, это считается.-ответил ему с передавшейся, верно, от папы, иронией и светской наглостью Ришелье и шагнул в дверцу -Ладно, свежий воздух будет ему полезен.-вздохнула Катрин-Рошфор.-Сон все страннее, как в бреду. -Сны это всегда бред.-философски поднял в небо глаза Ришелье, а потом опустил вниз.-Некоторые богословы трактуют сны как прелюдию к Страшному Суду. -Не удивительно тогда, что Вы так много и жадно спите. Вы очень любите прелюдии.-при этих словах Катрин-Рошфор властно улыбнулась. Во всём окружении Ришелье она была единственным человеком, кому кардинал позволял так шутить о себе. Был, конечно, ещё папа кардинала, но Ришелье сам его боялся даже лишний раз упоминать, что тут уж говорить о шутках его. Ему и слова поперек нельзя сказать, это приведет к очень неприятной и болезненной смерти. -Во-первых, граф, я люблю прелюдии только в музыке, и то не у всех исполнителей, а, скажем, у «Арии» или «Пикника».-строго заметил кардинал, но Катрин-Рошфор заметила на лице министра и смущение.-А во-вторых, Вы пошляк, граф.-ещё строже сказал Ришелье, и его смущение пропало. Но Катрин-Рошфора и эта уловка министра не могла запутать. Она точно знала, что подловила Ришелье. Да, кардинал однажды при чтении фанфиков опрометчиво сказал, что предпочитает прелюдии. Но фраза вырвана из контекста: религиозный кардинал лишь хотел сказать, что лучше уж читать прелюдии, чем всякую дрянь.-Кайся, сын, земная жизнь—прелюдия к другой. И это единственная прелюдия, которую я на дух не переношу. -Что же выходит, Вы хотите умереть?-Катрин-Рошфор насмешливо смотрела на богослова, садясь на мягкую травку среди диких цветов.-Но это же грех? -Хочу, но не делаю этого. Я знаю, когда и отчего умру, это все написано в учебниках истории.-отрешенно говорил кардинал.-Меня тяготит только одно: когда я умру, в довольно скором времени умрете и Вы. -Да, меня должен убить д’Артаньян.-кивнула Катрин-Рошфор и пожала плечами.-Но он же у нас и миледи, а значит, убив миледи, можно решить мою проблему. Хотите? -Хочу.-вот так легко согласился кардинал.-Но приказа этого не дам. -Вы также любите её?-с сочувствием спросила Катрин-Рошфор. Уж ей ли не знать, как Ришелье любил миледи и даже сам не мог сформулировать, за что. Ответ прост: за то, что любит она. А она, может, и не любит, а лишь играет. Но Ришелье, боявшемуся доверять семье, нужна была любовь, а потому он согласен был на любую уличную девку, лишь бы хоть кто-то испытывал к нему чувства. И только, когда дело идёт к плотскому, кардинал от всего отказывается и расстраивается. На что ему страсть, что проходит словно боль? Это для глупой челяди может быть приятно валяться с женщиной на соломе. Кардинал хотел чувств, а не короткой радости. Тем ироничнее его любовь к группе «Сектор газа», впрочем, не станем его винить, ведь эту группу он любил в других ролях. -Нет. Я не люблю ее, и, пожалуй, не любил, а только притворялся и убеждал себя.-спокойно ответил кардинал, и оба знали, что он не врет, и знали бы правду, даже если бы он молчал. -А я знаю, кого Вы все равно любите. Хотя я много раз доказывала Вам, что это глупо.-козырнула Катрин-Рошфор. -Кого же?-удивился кардинал, но ни тени удивления не было на его лице. Он был сейчас не здесь, а в своем прошлом, прошлом, похожем на позолоченную его богатством ржавую старую трубу, веками гнившую под нечистотами со всего Парижа. -Сашку Вы любите, Сашку-англичанина.-мерзким голоском прогнусавила Катрин-Рошфор. -Нет.-снова отмахнулся кардинал, но теперь уже и он сам не мог понять, врет он себе и товарищу или откровенен. Так оно трудно, когда ты всегда один, не поддаться на чьи угодно слова любви. И ты уже не смотришь, искренне они, или кто-то хочет подобраться через тебя поближе к королеве. -Ну нельзя же всю свою привязанность уместить в собаке, в смысле во мне!-недовольно тем, что кардинала нельзя пронять на откровенность, возмутилась Катрин-Рошфор. -Так считал Иисус в Евангелие от Сатаны, я же считаю иначе.-спокойно ответил Ришелье, но сделался ещё печальнее. Он хрипло покашлял в складку одеяния, похожего на шторы, и снова положил руку на землю, а следом и сам растянулся на траве. Голова его легла графу на колени. -Нет, теперь я точно знаю, кого Вы любите.-грустно заключила Катрин-Рошфор и опустила глаза на всё ещё красивые несмотря на то, какие они тонкие и ломкие, волосы кардинала. -Вас.-преспокойно ответил Ришелье. И был прав. И граф это и желал сказать.-Моя любовь всегда платоническая, не идущая к телу, а идущая к душе. А высшим проявлением платонической любви является дружба. Поэтому я хочу назвать Вас своим лучшим другом. -Проклятый содомит, а как отмазываетесь!-в шутку засмеялась Катрин-Рошфор, хотя прекрасно понимала, что Ришелье никакой не развратник, и что вовсе он не «из этих».  -А вот сейчас Вы допускаете ошибку.-строго заметил кардинал, и сердце у Катрин-Рошфора ёкнуло, а затем пропустило пару тактов. Неужели сейчас выяснится такая мерзкая подробность биографии кардинала? Граф уже был готов оттолкнуть ногой покровителя, но Ришелье богослужебным голосом опроверг подозрения Катрин-Рошфора.-Я хотел сказать, граф, что Содом и Гоморра были наказаны за нарушение закона гостеприимства, за который, к слову, и Иуда был наказан. И, если Вам так приятнее, Могарыч с Майгелем тоже.-дополнил Ришелье, видя скуку Катрин-Рошфора.-Это как, скажем, если бы Вы позвали меня домой, а я явился и нарочно угробил Вашего коня. -Вы это и сделали.-рассмеялась Катрин-Рошфор, припоминая мерзковатую историю.-И фен тоже. -Ваша шутка была неуместна, я имел ввиду велосипед.-Ришелье сурово посмотрел на товарища, и Катрин-Рошфор съежилась невольно под этим взглядом, хотя раньше она никогда не боялась кардинала. -А я диван.-наотмашь сказала Катрин-Рошфор. Вдруг, как после ночёвки этих двоих одним августовским вечером, грянул дождь, и сделал он это очень неожиданно. -Быстро домой!-рявкнула Катрин-Рошфор и схватила кардинала за полу одеяния. -Говорите, как моя бабушка.-почему-то засмеялся Ришелье и выскочил из своего одеяния, как чёрт из табакерки. Сорвал он и свою фетровую кардинальскую шапочку, оставшись в черных шортах с лентами и в майке-алкоголичке. -Люблю эту Вашу майку.-сама не зная зачем, сказала Катрин-Рошфор и тоже сбросила графский камзол, широкополую шляпу, шпагу, да всё, черт возьми, и осталась в оранжевой футболке с цветами и каких-то шортах, она даже не глянула, каких.-  Оба они, суровый граф и красный герцог, скакали под дождем, как смешная и святая детвора. Это было такое внезапное счастье, что Катрин-Рошфор и не поняла, что к нему привело. На небе засветилась радуга, равно как и тогда после ночёвки. -Миледи убита.-сказал вдруг голос Атоса рядом с Катрин-Рошфором -Атос!-тут роль Катрин без всякого её участия сменилась на Арамиса, ну и кардинал, конечно, на Атоса.-А я и не думала, что так резко это смогу. -Да, мушкетёры убили миледи, и это радость для обеих наших ролей.-Атос улыбнулся во все свои 24 коренных и 4 молочных и поднял невесть откуда взявшуюся кружку газировки, шипевшей и пенившейся, будто дрожжи кинули в… а, впрочем, куда угодно. Можно было бы сказать поконкретней, да никто из вас не бывал в детстве Атоса/Ришелье и не слышал той сатирической песни. И хорошо. Никому не нужно идти по тому же пути, что и этот несчастный. -Значит, и я проживу дольше.-тоже зарадовалась Катрин-Арамис и подняла вторую кружку. Так и началась очередная попойка двух мушкетеров. Так и спала Катрин спокойно и счастливо. А где-то там в глубине сна стоял и улыбался де Тревиль, а в жизни Маричачка, любимая сестра Катрин, но слишком она стеснялась Атоса, ведь была ещё и кузиной-белошвейкой Арамиса, а все мы помним, откуда у Атоса сын… кхм, трудно, словом, взять и подойти к малознакомому мушкетеру, пусть это и ближайший товарищ Катрин-Арамиса. Такой добрый сон приснился Катрин, такую передышку даю я вам в этом жестоком мире.