В интересах революции

После завтрака Катрин сама унесла тарелки и улеглась на свой диван переваривать эти новости и кашу. Звучит так, будто ничего, кроме низменных потребностей девушка не знает, но автор ю не это имел ввиду. Вовсе нет, Катрин уже подустала от всей этой революционной кутерьмы. Начинала болеть голова. Безумные бредни какие-то, и неужто это всё реальность? Может, Катрин сейчас проснётся, и это кончится? Но тогда Катрин не станет властителем Ваннойска, тогда Алексея на самом деле не было, с которым они так славно вершили возмездие. Тогда бы пришлось снова вернуться в городскую жизнь, в эту тоску зимней стужи, когда серое небо просыпается лишь к десяти утра, а ты еще затемно сидишь в душном классе, где почему-то и в свитере холодно, а любимая учительница на больничном, а в столовой снова гречка и самое вкусное, которое они сделали невкусно. С другой стороны… С другой стороны, там и мама с папой. Не тусклый образ в памяти, не эфирные существа из сна, а самые настоящие люди, и они рядом с тобой. Вот отец снова приходит с работы, запускает холодные руки под футболку, а потом идёт есть, и, хотя пюре на воде, оно всё равно самое вкусное на свете пюре, потому что его приготовила любимая мама. И она сидит с тобой за столом, она есть! В доме Огневых даже альтернативы никакой, нет матери у этих несчастных детей. Мама дома это не матерь Божия с иконы, висящей над кроватью Фёдора, мама дома—твоя точка спауна. Кто знает, без матери Божьей ты вполне мог бы родиться, а без своей матери никак. Мама, первое слово, тобою сказанное, первый человек, тобой увиденный (не считая медиков, но какое до них дело? Они под масками, так что все как один), первый учитель и первый благодеятель, и я нарочно так пишу. Мама делает благо, а не просто рассказывает о нём. И никто не мог бы заменить маму. Если спросить многих деятелей, кардиналов, капитанов, убийц или осуждённых, если спросить даже отважных и бесстрашных мушкетеров, по ком они скучают, когда бывают одни, бьюсь об заклад, почти все из них ответят, что очень скучают по мамам. И никому из властителей и революционеров не чуждо ничто человеческое. Ладно, вру, кто-то едет на этом головой, и им становится чуждо. Но многие сохраняют человечность, а потому любят своих мам. Всю ту же человечность сохранила и Катрин. Она ещё сожалеет о необходимости кровопролития, ей ещё хочется вернуться домой. Она ещё жива внутри. Сердце её ещё не стало простым насосом, оно хранит чувства и переживания, она видит не только глазами, но и самим сердцем, что стало крайне редкó в наши годы. Нет, что, пожалуй, было редко всегда. Но как мучительно разрываться между двух городов! Семья или революция, Ижевск или Ваннойск? Жизнь или смерть? Мир или война? Рутина или адская игра? Родная мать или Революция-матушка, Крах-батюшка? Катрин хотелось отдохнуть от революции. Покуда Алексея нет дома, никто не будет разговаривать об убийствах и размазывать кровь, не до конца отмытую с кожаных перчаток, по синим бокалам. Другое дело, что, рано или поздно, с похорон вернётся граф. Бедолага, его-калеку по всем похоронам таскают! А ведь эти похороны происходят и из-за Катрин в том числе. Ладно, пусть таскается. Человеку, что хотел из своей дочери перешить свою жену, это не повредит. Но ведь когда-нибудь вернется и Алексей, и снова всё начнётся заново. -А когда съёмки?-внезапно вспомнила Катрин и повернулась в сторону кровати Фёдора. Пока Катрин была в раздумьях, юный граф расселся с книгой на своей кровати. -Я хотел позвать Вас после завтрака, но Вы были так серьёзны, что я не решился.-Фёдор отложил книгу и полез под кровать, где лежал его костюм.-Ваш костюм в комнате у Алексея, сходите сами, пока я буду одеваться? -Я тогда тоже костюм надену.-сказала Галя, сидя в углу с вышиванием. Она что-то вышивала красивыми гладкими блестящими бусинами, походившими на жемчуг.-Я как раз доделала вышивку для шляпы. -Да, сейчас схожу.-Катрин встала с дивана и вышла из комнаты. Тихо шуршали носочки по половицам. Тихо падал снежочек ватными шариками, а Огнев катился в дилижансе и катал вату, но есть ничего не делал. -Отец, не кажутся ли Вам странными частые смерти в нашем городе?-спросил Николка, нервно поправляя вечный чёрный берет. -Нет, сын мой, не кажется. Ты знаешь, наша партия сама точит на них зубы, может, это просто кто-то из наших.-Огнев сжал трость покрепче и устремил взгляд пустых глаз в окно-Как бы нашим не начали отвечать…  -В имение, граф?-спросил кучер, кашляя в край дрянной шали, проеденной молью. -Нет, Еремей, везите в лес.-приказал Огнев, поправил перчатки и осторожно коснулся больного колена. -В лес? Но для чего, отец?-Николка заметно струхнул и хотел уже было выпрыгнуть из кареты. -Я что-то тебе покажу. Не бойся, больно не будет. Обещаю, они будут молчать.-взгляд графа опустел вконец, он замолк и стал бессмысленно болтаться на своем месте. -Дальше карета не проедет, Ваше благородие.-тихо заметил кучер, открывая графу дверь. -Мы пешком. Физическая боль мало заботит меня.-могильным голосом проговорил Огнев и вышел из кареты. Николка выскочил за ним.- Граф ковылял, и хрустел мягкий нежный снег под его ногами. Он жестоко давил холодный ковёр, напомнивший графу белую мокрую тряпочку, какую ему на лоб клала маменька в болезни. -Мама…-внезапно произнёс граф, но хруст снега поглотил короткое воспоминание. -Зачем же так далеко в лес, отец?-взволнованно спросил Николка. Наедине с отцом он совершенно не был похож на того придурковатого весельчака, каким был с детьми. Даже наоборот, он приобретал черты скромности Фёдора, даже странную кротость для столь дерзких лет. -Можно было и ближе, но я предпочёл возвести это сооружение там, где никто не сможет осквернить моей памяти.-Огнев вышел к серому склепу. Его никто не сторожил, но кто-то услужливо чистил от снега. От камня шёл даже больший холод, чем от сугробов. Огнев открыл тяжёлую дверь и пропустил сына вперед.-Здесь покоятся лучшие из рода Огневых. Над каждым из них табличка на греческом, что является признаком нашего статуса среди хирургов. Ведь греческий долгое время был языком науки в нашей великой Империи. Вернее, некогда великой Империи. И все мои предки проливали кровь не только на операциях, но и за революцию. Я не в силах предать их идеалы, и пусть я лучше умру, чем оставлю идеи революции!-Огнев легонько ударил каменный пол концом трости, неловко оступился и едва не свалился на пол, но гордо удержался. Отец и сын стояли прямо напротив могилы отца Огнева, Карпа Владимировича Огнева. -Отец, как Вы там, наверху?-бесчувственно спросил Огнев, и Николке на секунду показалось, что перед ним стоит не его суровый отец, а маленький мальчик-сирота, оставленный с одним родителем, равно как и сам Николка. «Проповедь» эхом разносилась по мрачному склепу-Надеюсь, там настал коммунизм, и там всё за светлую душу, а не за грязное на земле серебро. Надеюсь, из золота там только сафиры (для читателей поясню, сафиры—это купола), а дожди идут святой водой и сопровождаются радугой. Я надеюсь, отец мой, что ты встретил в Раю и мою милую жену. Передай ей, что я всё также верен, всё также молюсь по ней перед сном. Хоть ты и говорил, что революционер должен быть в меньшей мере набожен, но я не в силах отказаться от небесного покоя для моей бедной жены, отошедшей от революционных дел, а я не смог ее спасти. Так что же мне ещё сделать для неё, кроме как молиться по ней каждый вечер? Не только же плакать по ней, как плакал я по тебе в детские годы. Так и стоят передо мной два ваших портрета, два ваших лица рядом в портретных рамках, но не живыми людьми. Я уже и не помню, какими были ваши прикосновения, какие были глаза, помню лишь полупрозрачные тени в гостиной и портреты на стенах. Сойдутся вновь пары, вернутся солдаты домой, хотя бы кто-то вернется, но никогда не вернусь к ней я, потому что ушёл не я, а она.-голос Огнева был холоден и бесстрастен, хотя он и говорил такие проникновенные вещи. Он помолчал несколько времени, потом развернулся к сыну и невольно навис над ним чёрной скалой-Теперь, сын мой, ты видишь, что я был ровно таким же, как ты? -Я вижу, отец. Я и сам, бывало, разговаривал с мамой. Но я всегда так надрывался, плакал, а Вы так бесстрастны и холодны, я поражен.-нарочно тише ответил Николка, стесняясь говорить о таких вещах -Сын мой, когда я умру, добейся моего захоронения здесь же!-только тогда огонёк загорелся в глазах безжизненного графа. Николка кивнул. У него были свои планы.- Катрин стояла посреди комнаты Алексея и пыталась понять, где мой он в этой комнате семь на восемь, восемь на семь спрятать костюм, содержащий ботфорты, огромную шляпу, шпагу, плащ, вероятно, кружевную рубашку и всё такое. Катрин от безысходности полезла под кровать и достала огромный чехол. -Интересно, что у него там.-прошептала Катрин и открыла футляр. Там не было блистательного костюма, но была невероятно красивая гитара. Очертаниями она очень напоминала девушку, но расписана была не развратно. На ней были кровавые подтёки (как же Катрин надеялась, что это просто рисунок!), а под ними повешенный старичок с острой седой бородкой.-Она строит?-Катрин с интересом достала гитару взяла любимый аккорд Н7. Гитара строила прекрасно, будто только сегодня на ней играли. Катрин было скучно, так что она наиграла какую-то мелодию, а потом стала играть песню, которую ей когда-то показал товарищ. Песня тоже была про революцию, так она и называлась: «В интересах революции». Веселье Катрин прервал всего один звук. Звук шагов ботфортов по паркету. -Интересно?-спросил Алексей, подойдя незаметно к ней сзади. Он был в костюме Атоса, едва ли не в полном облачении, только без шпаги. Даже шляпа была на месте. -Куда ты так ходил?-вскрикнула Катрин и положила гитару в чехол -Это неважно, важно другое. Тебе что-то было нужно в моей комнате. Что ты ищешь?-Алексей пинком загнал чехол обратно под кровать. -Твой костюм, который на тебе.-протянула Катрин и опять стала корчить рожи. -А, съёмки возобновляют. Ну держи.-Алексей скинул камзол, шляпу, ботинки и осторожно отдал их Катрин. Из штанов у него выпало с грохотом что-то черно-зеленое, и он пнул это, убрав таким же образом под кровать. -Это чего?-не поняла Катрин, потому что она не разглядела предмет, так как надевала шляпу. -Заметила всё же.-Алексей вытащил из-под кровати банку. К величайшему удивлению Катрин, банку энергетика. -Ты был в современности?!-резко спросила Катрин, складывай руки на груди. -Нет, я только перенимал посылку от моих товарищей. В твоем городе, знаешь ли, тоже есть однопартийцы.-Алексей с шипением вскрыл банку.-Я сегодня заслужил, я сегодня не пожил.-стихами сказал юный уголовник и под пристальным строгим взглядом Катрин сделал пару глотков. -Стоять.-спокойно приказала Катрин. При всей непокорности, Алексей прервал распитие. -Где же мои манеры, чёрт возьми!-Алексей хлопнул себя по карманам и достал вторую банку.-Ты будешь? Революционер должен оставаться бодрым и полным сил. -Чтобы быть бодрым и полным сил, нужно не распивать всякое и не курить, а нужно высыпаться и жить по-человечески.-заметила ему Катрин, но банку из рук не вырывала. -Ладно, ладно. Катя!-вдруг будто очнулся Алексей.-Вам с Фёдором же еще идти, к тебе домой звонить! -Точно! Надо быстрее сцены отснять.-Катрин моментально закончила приготовления. -Я тогда тоже оденусь.-Алексей достал костюм, менее солидный и лишенный мушкетерского плаща.- Для революционера всегда должна быть важна культура. У Катрин и Алексея она пока сохранилась. Надолго ли? Спросить бы у кого.