Держи меня | Hold me

      В глазницах у него пульсирует боль, отдающая в череп. Несмотря на то, что он сам вызвался на такую боль, он к ней не готов. Ему кажется, что он тонет, задыхаясь от пронзительной боли в лице. Он пытается позвать на помощь, но голос застревает в горле и превращается в сдавленное мычание.       Даже в этой агонии он может только радоваться тому, что его брат избавлен от этого.

***

      Чья-то рука прижимается к его лбу, прохладная, несмотря на исходящее от неё сияние чакры. »…не стоило оставлять его одного так надолго», — говорит кто-то. Кто-то женский. Он чувствует тепло чьего-то тела рядом со своим плечом и сквозь туман боли понимает, что она пытается ему помочь. »…не уверена, что смогу…» Её голос звучит как мелодия, но из-за шума в ушах он не может разобрать, что она говорит. Она убирает руку с его кожи, и вся сдерживаемая сила обрушивается на него.       Не в силах сопротивляться, он засыпает.

***

      Теперь это лишь тупая пульсация, непрекращающаяся боль, которая вряд ли беспокоит шиноби. Он пытается сесть, но у него ничего не выходит, пока кто-то не помогает ему устроиться на подушках. Это снова она — он понимает это, как только её пальцы касаются его кожи. Он открывает рот, чтобы заговорить, но к его нижней губе прижимается знакомая чашка. «Пей, — шепчет она, — ты уже давно болен». Он делает так, как она просит, и понимает, что хочет пить сильнее, чем мог себе представить. Когда он заканчивает, она нежно вытирает его губы от влаги. Он чувствует невероятную усталость и, несмотря на все усилия сохранять бдительность, безвольно откидывается на подушки.       Она укрывает его, и её руки дрожат от ярости.

***

      Они спорят. «Ты, глупый Учиха, и твоя проклятая гордость!» Это снова она, его ангел, и она злится. «Если бы ты позвал меня на несколько дней раньше, я могла бы заменить ему глаза!»       «Это не имело бы значения!» Этот новый голос кажется знакомым. Он думает, что это один из старейшин клана. «Без Шарингана он всё равно бесполезен для нашего клана. Я бы предпочёл, чтобы он сгнил».       Раздаётся ужасный звук удара кожи о кожу; ему кажется, что она ударила другого Учиху. «Убирайся». Приглушённый возглас протеста, а затем звук чего-то бьющегося. «Это мой дом, моя больница, мои правила. Убирайся!» Объект её ярости с шумом отступает к двери. Только когда дверь за ним плотно закрывается, женщина возвращается к своему пациенту, который сумел приподняться на подушках.       — Прости, что тебе пришлось это услышать, — бормочет она.       — Это… не имеет значения, — хрипит он. У него першит в горле, но он делает паузу только для того, чтобы сглотнуть. — Я беспокоюсь… только об аники.       Она издает звук, похожий на смесь всхлипа и смеха; слышится шорох ткани, когда она опускается на колени у его кровати. Втайне он надеется, что она снова прикоснется к нему, и не разочаровывается. Она отводит волосы от его лица и вздыхает. «Почему с лучшими людьми случаются самые ужасные вещи?» Она не хочет, чтобы он это слышал, но он слышит. Он хочет утешить её, развеять все её страхи, но не может выдавить из себя ни слова. Вместо этого он нежно проводит пальцами по её голове, перебирая мягкие волосы.       Только хорошие люди могут пережить самое ужасное и остаться цельными.

***

      — Я не хочу причинять тебе лишний стресс, — мягко объясняет она. — Ты уверен, что всё в порядке?       Он кивает.       — Аники не хотел, чтобы мне было больно, — его голос звучит благоговейно и спокойно; она восхищается его преданностью брату. — Я хочу его увидеть, — продолжает он более твёрдым тоном.       Несмотря на то, что бедному юноше не суждено «увидеть» своего брата, она соглашается позволить ему навестить его. В ответ он неуклюже целует её в бровь — он целился в лоб.       Как только старший шиноби входит в комнату, она понимает, что он ненавидит себя. Проходит всего мгновение, и он опускается на колени у кровати, отчаянно сжимая руки младшего брата.       — Как ты себя чувствуешь? Тебе больно? Тебе что-нибудь нужно? Ты уверен, что…       — Я не виню тебя, — голос юноши звучит мягко, но всё равно разрезает напряжение, как кунай.       Мадара замирает.       — Что?..       — Ты не виноват в том, что наш клан такой, аники, — слепой подросток улыбается в сторону старшего брата, из его глаз текут слёзы. — Я знаю, что ты никогда бы не причинил мне боль по своей воле.       Старший из братьев протягивает руку и касается щеки младшего, словно желая убедиться, что то, что он видит и слышит, — реальность. Не проходит и секунды, как они обнимаются, а их надзирательница уходит.

***

      — Кажется, теперь я понимаю, — шепчет она, — почему ты так предан своему брату.       Её волосы такие мягкие под его пальцами; он позволяет ей положить голову ему на живот и играет с шелковистыми прядями.       — Я вижу, как сильно вы любите друг друга. Находиться с вами в одной комнате — всё равно что задыхаться. — Он прекращает, с грустью услышав в её голосе что-то похожее на слёзы. — Я не должна завидовать, но я завидую. Я не думаю, что когда-нибудь найду человека, который будет так сильно обо мне заботиться.       Ему требуется несколько секунд, чтобы найти нужные слова, но он поднимает её лицо и прижимается губами к её лбу.       — Ты уже нашла.