На поводу у решительности

Сынмин совершенно ни на что не рассчитывает, когда решает подложить Феликсу в шкафчик своё, ну, скромное любовное послание, на написание которого ушло несколько дней. Обычно люди занимаются таким на День всех влюблённых, когда атмосфера располагает на творение любви, но сейчас двадцать четвёртое декабря, и, нет, Ким не перепутал праздники — всё так, как должно быть. Просто так получилось. Решимость признаться к нему пришла спустя несколько дней с начала декабря, и у этого даже нет каких-то особых причин. Лишь яркое осознание, которое резко пересекло голову, заставив всё перевернуться с ног на голову. Нужно, Сынмин осознал, что нужно. Ждать четырнадцатое февраля казалось мучением. Мало ли ещё расхочется к тому моменту или… что-то такое. Если приспичило, то нужно действовать сразу. Пока не перехотелось. Решительность в жизни играет слишком большую роль. Их с Феликсом отношения никогда не были суперблизкими. Сынмин — староста класса, которого все вокруг считают скучным, душным и едва ли не противным, и Феликс — замстаросты, самое настоящее солнышко, душа компании, которая сможет расположить к себе самого нелюдимого в мире человека. Того же Сынмина, например. Устоять буквально невозможно. В общем, по большей степени их отношения полностью состоят из школьных дел, прописанных в обязанностях старосты и их замов, даже если в их случае всё работает немножко по-другому. Не так много одноклассников относятся к Сынмину с уважением. Из-за его, по их мнению, не самого приятного характера, к нему обратятся, как к старосте, в последнюю очередь, в отличие от Феликса. Некоторые буквально думают, что именно Ли занимает эту должность, а не просто замещает. И кривятся, когда узнают, кто на самом деле староста. Сынмин к этому привык. У него буквально не осталось выбора, кроме этого. Феликса уважают, и это прекрасно. Он сам его более чем уважает. Хотя сам Феликс терпеть не может, когда к нему и Сынмину относятся по-разному. Возможно, это и было одной из причин, почему его сердце так расположилось к нему. Если Сынмин и Феликс стоят рядом, а кто-то показательно игнорирует Кима, то Ли будет презрительно смотреть на этого человека, всем своим видом и тоном показывая, что ему не рад. Каждый раз, когда кто-то хихикает у Сынмин за спиной, то на всё помещение раздаётся раздражённое «заткнулись все!» низким голосом, и все как один затихают. А потом он смотрит на Сынмина, мягко и с неким беспокойством, и тогда спирает дыхание, колени невольно подгибаются, а желание поцеловать становится невыносимым. То, что Феликс защищает Сынмина, никак не влияет на его репутацию. Его все продолжают любить, словно звезду класса. Лишь иногда задаются вопросом, Сынмин слышал, зачем тот с Кимом возится. А он и сам не знает на это ответ. Никогда не спрашивал, просто жил с мыслью, что когда-то Феликс сам вызвался быть замом, когда остальные совершенно не хотели даже стоять с ним рядом. Любит, любит, любит. До какой же степени, на самом деле, Сынмин его любит. Бережно хранит это чувство внутри, старается изо всех сил не наседать и не выражать его слишком явно. Пытается быть хорошим другом и, видимо, получается, учитывая, что Феликс ни разу не смотрел на него со злом или разочарованием. Правда друзьями ближе, чем теми, что проводят время в школе вместе изо дня в день от начала до конца, Сынмин предложить ему так и не решился. Вне учёбы они виделись лишь пару раз, когда ходили в кафе, где болтали до самого закрытия, и на каток в начале этого месяца. Может, тот день и стал тем, что заставил задуматься, что пора что-то менять. Своё письмо Сынмин перечитал, наверное, сотню раз. Куча смятых бумажек до сих пор валяется у него в углу стола в его комнате, напоминающая о том, что тексты до этого звучали не так. Глупо, не имея никакого смысла. Они не доносили то, что Сынмин хотел. Да и в принципе… до этого он никогда в жизни не писал стихотворения. Оно, конечно, стало лишь вступлением к основной мысли, но именно над ним Сынмин сидел дольше всего. Ему кажется, что в нём осталась значимая частичка его души. Особенный, милый друг, Знаю, что ты услышишь меня. Но если вдруг напугаю тебя, Забудь всё, как глухой стук. Моё чувство такое большое, Что не могу больше таить И не могу тебя об ответе молить, Что любви станет больше вдвое. Может, пафосно, может, глупо, Сынмин знает, знает, конечно, он знает. Но ему показалось это правильным, что так будет красиво. Что, может… Феликсу понравится, и это сделает его счастливым. Да, Сынмин ни на что не рассчитывает, разве что всё же немного надеется. Он понимает, что они разные. Феликса всё ещё все любят и обожают, а на Сынмина косо смотрят. У Феликса много друзей, а у Сынмина только сам Ли и его друг детства Чонин. Экстраверт и интроверт. Социальная бабочка и одиночка. Пока Сынмин писал своё письмо, он много думал. Вспоминал, как иногда он глядел на Феликса на переменах, пока тот спал, уткнувшись в рукав школьной формы, или просто сидел на уроке, старательно что-то записывая или читая, купаясь в лучах проникающего в класс солнца, и строчки сами ложились на бумагу. Он буквально ничего не придумывал: за него работало сердце. Но каков шанс, что для Феликса он настолько же особенный? Тот всегда получает письма с признаниями, есть ли вероятность, что Сынмин не станет просто одним «из»? А бонусом ещё и может потерять такую ценную дружбу. Что поделать, правда. Сынмин решился и не хочет отступать. Если ничего не выйдет… с этим придётся смириться. Он подкладывает письмо утром, а весь день ведёт себя как ни в чём ни бывало. Единственное, что, конечно, пытается удрать со всех ног после уроков, понимая, что Феликс сейчас увидит всё то, что он ему написал. Но не получается. Тот его вовремя ловит у самых ворот. Без шапки, без шарфа и, чёрт возьми, даже без куртки. В одной лишь школьной форме. Сынмин в ужасе смотрит на него, пока Феликс тяжело дышит; его щёки ярко-ярко красные. В правой руке он сжимает раскрытое письмо. — Зима же, ты чего… — Сынмин тянет к Феликсу руки, желая прикоснуться к его плечу и повести обратно в сторону школы, но тот машет головой. Феликс поднимает письмо на уровень груди и раз резко взмахивает им, шурша. — Куда ты убежал! — громко начинает он, и его голос дрожит. — Написал мне такое и убежал, кто так делает! Только тогда. Только в этот самый момент Сынмин замечает блеск в уголках феликсовых глаз. В груди разгорается пламя. Но Сынмин не знает, связано это с чем-то дурным или нет. — Феликс, прости, я… — Ничего не говори, просто пойдём, — твёрдо произносит Феликс, а потом хватает Сынмина за запястье и тянет за собой. Ким покорно следует, сжав губы. На пиджак Феликса опускаются снежинки, из-за его ткань становится мокрой. Наверняка внутри ему станет холодно. Если что… Сынмин отдаст ему свой пиджак. Размеры у них не сильно отличаются. Феликс игнорирует вокруг всех и вся. Он следует какому-то лишь ему известному маршруту, а Сынмин полагает, что тот ведёт его в какой-то кабинет. Проходящие мимо них ученики и ученицы смотрят на то, как Ли крепко его держит, но, снова, Феликс не волнуется об этом. Бросив взгляд на всё ещё сжатое в руке Феликса своё письмо, он почему-то вдруг вспоминает, что ещё приклеил маленькую наклейку с лабрадором в угол листа. Интересно, Феликс обратил на него внимание? Сердце колотится с неописуемой скоростью. Сынмин не знает, что ему ожидать. Он сжимает свободной рукой лямку накинутого на спину рюкзака и старается сделать как можно более невозмутимый вид. Просто чтобы, ох, хотя бы выглядеть не так, будто сейчас превратиться в лужу, в которую можно свободно наступить. Как-то Сынмин даже, если честно, не рассчитал, что будет делать, если к нему подойдёт его тайный — уже нет — возлюбленный с его же признанием в руках. Они заходят в пустой кабинет естествознания. Рядом с ним так же никого. Видимо, Феликс решает, что это место идеальное, поэтому, закрыв дверь, останавливается у одной из парт, чуть присев на её край, и ждёт пока Сынмин встанет напротив. — Для начала… — Феликс прочищает горло и кладёт письмо рядом с собой. — Твоё стихотворение невероятное, Сынмин-а. Серьёзно. Он смотрит на розоватые сейчас веснушчатые щёки Феликса и его звёздные глаза. Тот выглядит так мило со своими чуть завитыми снизу каштановыми волосами и маленькой серебряной серёжкой в виде булавки в правом ухе, что у Сынмина буквально что-то кричит в груди от очарования и восторга. Но плохо ему становится не сколько от этого, сколько от того, что Феликс смотрит чётко ему в глаза, явно не собираясь отводить взгляд. Сынмину же это очень хочется сделать, но он сдерживается. — Оно не идеально, но лучшее из всего, что получалось до этого. И это первая фраза, которую Сынмину удаётся договорить полностью. Но Феликс хмурится ему в ответ. — Нет. Идеально. Для меня идеально, — чётко проговаривает Ли, а у Сынмина в груди случается катастрофа. Кажется, будто он сейчас рухнет. Лицо захватывает жар. Сынмин неловко чешет затылок. — Хорошо, — он всё же опускает взгляд. — Спасибо… Он теряется. До такой степени, что голова становится пустой. Ни единой мысли. Не помогает и то, что Феликс вдруг берёт его за руку. Уже не хватает за запястье. Осторожно и со всех нежностью переплетает с ним пальцы, и Сынмин неуверенно сжимает их, повторяя его действие. Волнение переполняет. Сынмин с опущенной головой чуть поднимает взгляд и сталкивается с Феликсом, что пытается заглянуть ему в лицо. Мурашки пробегают по телу. — Знаешь, я бы никогда даже не подумал, что получу сегодня такой рождественский подарок. Ты буквально сбил меня с толку, — усмехается Феликс. — Поздравляю. Уголок губ Сынмина приподнимается в улыбке. — Я старался… — застенчиво отвечает он. Феликс ободряюще кивает. — Я почувствовал. Кстати, никогда не угадаешь, что я хотел сделать завтра. Сынмин замирает. По выражению лица Феликса даже не поймёшь, что он имеет в виду. Мысли возвращается одним большим всполохом, спутываются и не имеют никакого смысла. Догадка резко вылетает, но она так высоко, что до неё не получается дотянуться. — Что? — глухо уточняет Сынмин. — Я не смогу тебе её сейчас показать, но такую же записку, — Феликс кивает в сторону письма, и Сынмин переводит на него взгляд. — И небольшой подарок. Хотел прийти к тебе завтра домой и вручить. Волновался, переживал, но делал вид, что всё нормально. А тут ты. Феликс улыбается так ярко, что его глаза превращаются в щёлочки. Его хочется обнять, сжать, приподнять в воздух и покрутить, а потом просто. Просто. Сердце, что где-то в моменте успело успокоиться, вновь сходит с ума. Сынмин стоит с широко распахнутыми глазами и раскрытым ртом, и Феликс начинает смеяться с этой картины. Он берёт его за вторую руку и начинает их обе раскачивать. — Я влюблён в тебя, Сынмин. «Забудь всё, как глухой стук»? А вот и нет. Я запомню! Я всё это запомню! Одновременно хочется завизжать и попрыгать на месте в невероятном счастье. Сынмин не смеет вырвать ладони из хватки Феликса и просто прикрывает глаза. Он даже ничего не осознаёт до того момента, когда одна слезинка соскальзывает с его ресниц и спускается по щеке. На ней сразу же чувствуется тепло. Когда Сынмин открывает глаза, Феликс больше не сидит на парте. Смахнув костяшками его слёзы, теперь он просто держит пальцы на его щеке и с любовью гладит его по коже. — То есть мы решили признаться друг другу одинаковым способом разницей в один день? — Сынмин улыбается, хотя в носу всё ещё щекочет. Он льнёт к ладони Феликса, больше всего на свете желая её поцеловать. Феликс кивает. Его глаза снова на мокром месте, но он не плачет. — Получается так. И лишь этой фразы хватает, чтобы Сынмин резко подался вперёд и заключил его в объятия. Секунды не проходит, как Феликс обнимает его в ответ. Умещает голову где-то у него на плече, пока Сынмин наслаждается ощущением его тела так близко. Они обнимались до этого, но не так. — Что теперь будем делать? — спрашивает Сынмин после мгновения тишины. — А чего ты хочешь? — глухо отвечает Феликс. Разъединять объятия не хочет ни один из них. — Пойти с тобой на свидание. Смело. Максимально смело. Но также максимально честно. — Тогда пойдём, — в голосе Феликса улыбка просто очевидна. — Рождественское свидание. — У меня дома подойдёт? — Сынмин выдаёт это до того, как успевает осознать, что ляпает. — То есть… Э-э-э, я хотел сказать… Феликс отстраняется, и Сынмин вовремя останавливается, чтобы не наговорить ещё больше ерунды. — У тебя дома — идеально. Принесу свой подарок. Как на это смотришь? — Переживаю. Но мне нравится, — Сынмин улыбается. — Хорошо. Мне нравится тоже. Сынмин не может просто на Феликса смотреть. Откуда-то собрав остатки решимости, он целует того в щёку, из-за чего Ли смущённо взвизгивает. И из-за чего они громко смеются ещё несколько минут. А потом вновь обнимаются. Отпускают друг друга только в момент, когда понимают, что не могут оставаться в этом кабинете так долго. Идут домой вместе, держась за руки, вынужденно отпуская друг друга лишь на остановке. Завтрашний день уже заранее кажется идеальным.

***

Весь день до прихода Феликса Сынмин бегает, как заведённый. Мама утром ушла на работу, пообещав, что вечером принесёт много вкусного. Так что до конца её рабочего дня у них ещё вагон времени. С Феликсом встретиться они договорились в два часа дня. Когда уже было без десяти два, Сынмину казалось, что ещё немного, и он обнаружит себя от нервов оказавшимся на потолке. Он заварил вкусный чай, красиво выложил на тарелку печенье с шоколадной крошкой и пробежался по всем комнатам, чтобы проверить чистоту. Везде стерильно. Но беспокойство никак не утихало. Когда минуты подходят к часу, который, вероятно, изменит жизнь Сынмина навсегда, он пристально глядит на надпись «merry christmas», висящую на двери, и вскакивает, едва не завалившись, когда раздаётся звон. Феликс. Феликс пришёл, и это абсолютное сумасшествие. Он распахивает дверь и чуть не даёт себе ей по носу. Сынмин отшатывается, и Феликс хихикает, прикрыв рот ладонью, спрятанной в варежке. — Привет, — произносит Сынмин, отходя в сторону, криво, но искренне улыбаясь. Вот же он придурок. — Привет, — Феликс улыбается и встряхивает головой на пороге, из-за чего снег с шапки большими хлопьями сваливается на коврик под ногами. — Там такая метель — жуть. Пока тот раздевается, Сынмин теребит рукав своего домашнего худи, еле выдерживая тот факт, что Феликс у него дома. Он на него не смотрит, но прислушивается к шуму с его стороны. А потом он прекращается. И Феликс оказывается прямо перед ним. — Всё хорошо, не трясись ты так, — Ли улыбается, и Сынмин, быстрее, чем успевает подумать об этом, гладит его по волосам. Тот совсем не возражает. — Тут уютно, мне очень нравится. Сынмин шепчет «спасибо» и вдруг просит: — Проходи в гостиную. Дай мне минутку. Феликс кивает и, ободряюще сжав его руку, уходит. И, когда он исчезает, Сынмин закрывает глаза, чтобы глубоко подышать. Вдох-выдох. Это всего лишь Феликс. Не стоит так переживать. Ничего плохого не будет. Только хорошее. Точно хорошее. Почувствовав себя лучше, Сынмин тоже идёт в гостиную. Феликс сидит на диване с кружкой чая в руках и чуть отпивает. Сынмин садится рядом, и Ли вмиг придвигается к нему до тех пор, пока они не соприкасаются бёрдами. — Ты хочешь, чтобы я прочитал своё письмо сам или… отдал тебе? Сынмин резко поворачивается к нему, и Феликс как будто бы пытается спрятаться то ли в кружке, то ли за ней — сложно сказать. Оба варианты хороши. Но услышать признание голосом Феликса кажется совершенно особенным. Сынмину хочется ухватиться за эту возможность. — Я бы послушал тебя. Чай ставится обратно на столик с тихим стуком. Феликс, произнеся «хорошо», выходит в коридор и через мгновение возвращается с небольшой коробочкой, садясь на прежнее место и вложив её в ладонь Сынмину. — Распакуй. Оно там внутри. Коробка в красной с белыми снежинками упаковочной бумаге и с зелёной лентой, завязанной сверху в бантик, выглядит очаровательно. Сынмин осторожно, стараясь ничто не повредить, хотя это всего лишь упаковка, добирается до подарка, открывая коробку. Феликс сразу забирает письмо. А Сынмин глядит на маленький брелок в виде бейсбольной биты. Он чуть сияет на свету, лакированный, и Ким его берёт чуть ли не самыми кончиками пальцев. Приподняв, он понимает. Это не покупной брелок. Абсолютно точно. Внутри что-то замирает. — Ты сам его сделал? — восторженно восклицает Сынмин, и Феликса бросает в краску. — Да… — он пальцем шкрябает ткань худи Сынмина. — Слепил из глины, а потом покрыл лаком для ногтей. Тебе нравится? Сынмин вновь бросает взгляд на биту и активно кивает, поворачиваясь и заключая Феликса в объятия. Целует его в макушку, пока внутри разливается такое приятное тепло. — Невероятно нравится, очень нравится. Спасибо, спасибо большое. Только Феликс и Чонин знают о его небольшой — или всё же огромной — страсти к бейсболу. Перестал им заниматься он ещё в детстве, но любовь осталась неизменной. Оттого это маленькое изделие так ценно. Плюсом к ценности ещё идёт то, что оно сделано руками Феликса. Явно золотыми. — Мне жаль, что мне нечего тебе предложить в ответ. Феликс отрицательно хмыкает. — И не нужно, — звучит искренне. — Твоё письмо вчера всё ещё лучший подарок, — Они размыкают объятия, и Феликс раскладывает всё послание. — Что ж, теперь его? Сынмин кивает. Они чуть меняют положения, и Сынмин садится спиной к подлокотнику, закинув ноги на диван. Феликс зеркалит его позу и располагается напротив. — Привет, Сынмини, — начинает Феликс после вздоха. — Прилагаю эту записку к подарку. Или подарок к записке. Не знаю, тут ты уже решишь сам, — Сынмин усмехается, слыша это. — Сегодня Рождество. Хороший праздник, он всегда вызывает во мне что-то такое тёплое и приятное, что из года в год хочется его праздновать. Знаешь такую вещь, как рождественское чудо? Когда случается что-то неожиданно хорошее именно в этот день. Так вот. Если ты сможешь ответить на мои чувства, то это будет моим рождественским чудом. Ты мне нравишься, Сынмини. Очень сильно. Мне кажется, если я попытаюсь выдать всю эту речь тебе вживую, то у меня просто начнёт заплетаться язык, и я умру от стыда. Поэтому так проще. Меня, знаешь, так бесят все эти грёбаные школьники, которые пытаются тебя принизить. Тебя, такого замечательного, старательного, искреннего, всегда готового помочь, быть рядом. Настоящего друга. Они не хотят тебя видеть и просто чёртовы идиоты. Никто из них не стоит тебя даже немного, поэтому, прошу, никогда не расстраивайся из-за них. Никогда-никогда. Просто плюй на них. Это самое верное решение. Я отвлёкся, но правда хотел это очень сказать. Но суть тут, да, одна… Сынмини, ты мне очень нравишься. Не знаю, взаимно это или нет, но я говорю то, что чувствую. С Рождеством тебя! Феликс замолкает. Он глядит мгновение на своё письмо, а потом переворачивает его и пытается улыбнуться. — Я тут ещё сердечки, снежинки и ёлочку нарисовал. Абсолютно прелестные. Сынмин кивает и придвигается к Феликсу ближе, забирая листок из его пальцев, чтобы отложить её на столик. Берёт его за руки и крепко сжимает. — Ты написал, что не знаешь, взаимно ли это, поэтому… — Сынмин набирает воздуха. — Поэтому проговорю это вслух. Ты мне нравишься, Феликс. Теперь улыбка Феликса больше не кажется неуверенной. Она самая стойкая на свете. Сынмин готов подраться с кем угодно, лишь бы так продолжалось всегда. — И ты мне нравишься. Готов сказать это тысячу раз, и того не будет достаточно. — Мне тоже. Они улыбаются, глядя друг на друга. Сынмин снова ловит себя на мысли: хочется его поцеловать. Но, чёрт возьми. А как? В голове пролетает множество образов, и он всё же решается наклониться чуть ближе. Сынмин слышит громкий стук собственного сердца и также улавливает, как дыхание Феликса сбивается. — Что ты делаешь? — хрипло шепчет Ли. — Хочу тебя поцеловать. — А ты знаешь как? — А ты? — Если опыт по книгам и сериалам считается, то да. — А у меня и такого нет. Фанат научной фантастики. Феликс хихикает. — И как нам быть? — Если только пытаться. Стоит Сынмину это произнести, как Феликс подаётся вперёд. Они не совсем приятно сталкиваются губами, и Ким невольно приоткрывает рот. Тогда Ли чуть наклоняется в сторону и чмокает его. Потом ещё раз. Потом Сынмин движется уже ему навстречу. Немного неловко, оба растеряны, но чувствуют себя смелее от понимания, что в таком положении не одни. Проще быть неопытными вместе. Сынмин запоминает, что у Феликса гигиеничка с приятным привкусом. Что-то ягодное. Они отстраняются, и их руки оказываются друг у друга не щеках. — Ну как? — спрашивает Сынмин. — Хорошо. Но надеюсь, что мы ещё наверстаем и станет ещё круче! Сынмин усмехается. — Постараемся. Счастливого Рождества? — Счастливого Рождества! Начать стараться они решают прямо сейчас, потому что зачем откладывать? И у них ещё куча времени до того, как придёт мама Сынмина… Обычно все выбирают День всех влюблённых как тот праздник, когда стоит признаваться. Но они негласно сошлись на то, что Рождество куда лучше. Письмо Феликса Сынмин сохранит у себя под стеклом на столе, а биту повесит на рюкзак. Феликс письмо заложит между страниц ежедневника, чтобы время от времени доставать его, умиляться и стучать ногами по кровати. И всё же, бывает, не зря идти на поводу у внезапной решительности.