sound of the name

Дело наверняка было в музыке.  Когда ты приучен распознавать в мелодии её составляющие, то бессознательно продолжаешь раскладывать на звуки остальной мир.  Например, утро чокнутого можно описать так:  — писк будильника; — короткий скрип кровати; — мурчание хвостатого друга; — мерный шум воды; — бурление кипятка в кружке; — шипение яйца на сковороде и другой шорох, гам и звяканье, на которые другим людям, в общем-то, по барабану.  Иногда Пхувин закрывает глаза и составляет по звукам карту местности, как будто он летучая мышь и ему в голову встроен эхолокатор.  Возможно, Пхувину просто нравится слушать и вслушиваться. Он специально роняет ключи. Шлёпает босыми ногами по мокрому асфальту. Отгрызает сразу половину яблока. И не вздрагивает от трели уведомлений:

напоминание

встреча в конференц-зале

завтра в 11:30

Пхувин не привык опираться на визуальный канал восприятия, поэтому, когда на следующий день он переступает порог помещения и в него мгновенно врезается чужой внимательный взгляд, он немного ошарашен. У незнакомого парня родинка под левым глазом, и Пхувин чувствует глупое иррациональное желание дотронуться до неё большим или указательным пальцем.  В попытке отогнать странное наваждение, он жмурится и, по своему обыкновению, слушает.  Так что, можно сказать, всё началось со звука. Если точнее — со звука имени.  — Я Наравит.  Наравит? — Приятно познакомиться.  Почему он не представился никнеймом? — А ты?.. — любопытствующе басит голос.  Он похож на низкий рокот в горах Тибета, который возникает, только когда ты остаёшься с природой один на один; похож на рисунок в конце старой тетради, случайно обнаруженной при уборке; похож на что-то прочное и тёплое, уязвимое, свободное, едва слышно рычащее.  — Эй, кхун, всё в порядке? Пхувин приоткрывает один глаз и видит неуверенную, но искреннюю улыбку.  Так в его жизни появляется Понд.  Коллега по площадке, постоянный (в перспективе) сериальный партнёр, чуть позже — друг, голден ретривер по характеру, Райнер Мария Рильке по мыслям, антидепрессант и определённого рода человек-оркестр с широким эмоциональным диапазоном.  На-ра-вит.  Что-то он там действительно всё время норовит: незаметно пнуть под колено, невпопад согласиться на что угодно, обдуманно задеть флиртом, а потом вдруг неподдельно смутиться. Конечно, он всего лишь проверяет границы, смотрит, как далеко может зайти. Однако Понд также многое видит и многое позволяет в ответ, и пусть в развлекательной индустрии Пхувин вращается дольше, кое-кто справляется с зажатостью и стрессом достойнее, чем ожидалось.  Так вот, дело наверняка было в музыке.  Её Понд слушает через плеер — крохотный, допотопный, сзади налеплена наклейка с надписью calm down и дорисованным ручкой смайликом; он настукивает ритм любимых треков или прищёлкивает пальцами им в такт. В Понде сквозит что-то такое, что он не прячет, но и не выпускает на поверхность, и это «что-то» Пхувин идентифицирует как своё. Понд смеётся — внезапно-застенчиво с посторонними, легко со старшими, заразительно-громко с близкими. Всегда листает брошюрки на ресепшене. Чихает. По ошибке нажимает орущую кнопку на кофемашине и только потом попадает куда надо. Пхувин наблюдает и сам не понимает, когда привязывается.  Им всё ещё часто неловко, хотя, на самом деле, они довольно быстро находят общий язык. Пхувин помогает ему освоиться на воркшопах, обедает с ним в перерыве, непроизвольно хохочет и постепенно проникается симпатией к его своеобразному юмору. Они говорят, обсуждают, ругаются, объясняют своих тараканов, стараются сделать пребывание рядом комфортным для обоих; Понд не боится просить прощения, если они всё же сталкиваются лбами; Пхувин идёт на уступки его упрямству и непоседливости, и из-за этого временами кажется, что именно он тут совершеннолетний; у них хорошо получается, лёгкие распирает радость, и они вместе хотят вырасти до чего-то большего.  Поэтому при подписании контракта Пхувин выбирает его, практически не задумываясь. Между ними по-прежнему много вопросов и непрояснённых моментов, но он всем своим существом чувствует, что это было верным решением.  Когда начинаются съёмки их первого лакорна, Пхувин явно нервничает — ему кажется, что беспричинно, — и так же явно наслаждается процессом. Чертовски приятно снова увидеть Нео, с которым можно выплеснуть всю юношескую дурь: они и правда были похожи, как братья, фолловили одних и тех же блогеров, одинаково реагировали на подколы Луи, перед сном неизменно подкладывали руку под затылок; им нравился китайский, гитара и кормить семечками майн. Пи'Микс вызывает робость — он взрослый и серьёзный, изредка курит, почти не задерживается на площадке; но в глазах его читается доброта, и мало-помалу Пхувин преодолевает стеснение хотя бы в будничных беседах и перед камерами.  Проходит около двух недель, все целиком погружаются в работу, а Понд, как и раньше, спрашивает: нормально? можно я прикоснусь к тебе так? мне нужно быть осторожнее? — Пхувин ожидает напряжения, которого почему-то не следует, потом учится различать точки, где желательно надавить на Понда, а где самому лучше прогнуться и позволить вести; пытается представить себя на месте Пи — бедному ребёнку твердят, что его влюблённость ненастоящая, и намереваются нагло подсунуть свою кандидатуру, — так какого адекватного поведения вы от него хотите, Будда всемогущий, не дай ему слететь с катушек. (И Пхувину тоже.) В один прекрасный день настаёт очередь их поцелуя, и Понд нарочито медлителен, будто в любой миг готов отступить или отдать превосходство Пхувину, а Пхувин чуть отклоняет голову вбок, к родинке под левым глазом, всегда прячась за лицом Понда, и не выражает никакого протеста. В гримёрке он взахлёб делится впечатлениями, и Понд улыбается, потому что понимает его возбуждённость и принимает её. Есть вещи, с которыми выходит здорово, а есть с которыми не очень. Чего не отнять — «Саттайя» Пхувину нравится гораздо сильнее, чем «Морк», и он даже заявляет об этом Понду, который пусть и дразнится, но почему-то мягко, и не пытается переубедить. «Саттайя» похоже на Паттайю, где Пхувин никогда не был, но хотел бы побывать у коралловых островков и у строящегося Храма Истины, полюбоваться бухтой, прогуляться по ботаническому саду. «Саттайя» похоже на папайю (да-да, другое ударение, Пхувину пофиг вообще) — оно ложится на слух, как душистая жёлто-оранжевая мякоть; похоже на прозрачные переливы калимбы, где древесные обертона поглощают слабый металлический цокот; он заворожён, но заглядывает Понду в глаза и не видит там другого человека, и отчаянно надеется, что это замечает только он, и думает — а если бы имя Саттайи имело прямой перевод на английский, то каким бы он был? Вероятно, теория Пхувина не лишена доли заблуждения, однако… Он не зацикливается на разнице между формой и содержанием, между однозначностью и субъективным ощущением, которое засранец ЭйДжей клеймит не иначе как занудством, — просто знание нескольких языков расширяет взгляд на мир и обеспечивает самыми разными смыслами. Пхувин считает, что ему неслыханно повезло: некоторые годами играли вместе и всё ещё натыкались на иглы непонимания — им же каким-то чудом почти с ходу удалось нащупать то, чего так не хватало другим. Уважения, заботы, поддержки или чего-то, чему тяжело подобрать название, — Пхувин сознательно игнорирует ответ на этот вопрос, знакомится с Джуном и Данком (они бесконечно хаотичные, талантливые и классные), навещает маму, сочиняет песни, если успевает, набирается опыта, ходит в университет на пары и — и, может быть, они с Пондом нашли нечто общее не полностью, только сердцевину, но её оказалось достаточно, чтобы удержать их рядом.  Следующий контракт Пхувин подписывает в ту же секунду, как получает.  Для музыкального слуха «Палм» звучало как гипноз и как откровение: что-то на первый взгляд такое нейтральное, вроде ноты ля, но с отчётливым минорным оттенком; оно напоминало лодку, которую пощадил шторм, пальмовый навес в тётушкином придорожном кафе, крепость, гавань, банановый лист в остове кратхонга. Имя персонажа обосновывало его восприятие — его ладони хотелось трогать и крепко сжимать, цепляться за них и утыкаться лицом, на них можно было опереться, они были готовы подхватить в любое мгновение. Когда Палм дрался за Нынгдиау, его руки сжимались, преображаясь в раскалённое яростью орудие; когда танцевал с ним — раскрывались, как хрупкий цветок, и в Понде в те моменты было столько нежной силы, что Пхувин устал сражаться со своей очарованностью.  — Ты когда обнимаешься, — тихо улыбается Понд, — всегда кладёшь ладонь мне между лопаток и гладишь, такими короткими аккуратными движениями, как будто утешаешь, даже если мы просто на диване валяемся или рекламируем духи. Всё хорошо, кхун Пху? Пхувин открывает рот и молчит; он вслушивается в небрежно-безмятежную интонацию, во вдоль и поперёк изученный хрипловатый тембр, его влечёт и он поддаётся, но не подходит вплотную к краю, боясь провалиться в недра этой разверзнувшейся бездны. Кивает: — Да, всё хорошо, — чувствуя, что обнажён перед самим собой.  В Палме было слишком много самого Понда — Пхувин теряется, не умея разграничивать правду и вымысел, и от безысходности однажды модернизирует наклейку на его плеере — перерисовывает С в Р, и теперь там не «успокойся», а «не посягай на святое». И весь этот бред про родственные души, которые уже несколько жизней вместе — часть сценария, над которой Пхувин втайне посмеивается, а Понд упрекает его, потому что как это ты не веришь в реинкарнацию, ты! который требовал романтики!! да я, может, мечтал попасть в прошлое! Он виснет на шее каменным грузом — Пхувин не препятствует, ему не хватает духу и желания его остановить, он только мысленно прокручивает текст: «В городах, на морях, среди горных цепей я с тобою всегда, точно тень, сквозь миры»… Сердце будет твоим? Пхувин ёжится от накатившего смятения.  Понд жжёт напалмом. Понд всегда как-то так вымеряет расстояние, чтобы оказаться вроде бы даже непозволительно близко, но ни в коем случае не вторгнуться в личное пространство Пхувина. Это странным образом подкупает, не давая Пхувину окончательно угробить себя на работе. С целью стабилизировать психологическое состояние, он слушает классику и вроде как даже понимает своего героя. Он исправно забредает на пляж во избежание нервных срывов, перебирает волны, сушит бельё на улице — они ведь типа прячутся на острове у матери Палма, пользуйся не хочу — и думает над ускоренными курсами французского либо виолончели, просто так ради веселья. Ну а что: солнце светит, фанмиты планируются, Нынг капитулирует перед преданностью Палма, платоновский «Пир» улетает с книжных прилавков быстрее, чем кханом чан или кокосовые блинчики.  Когда ты актёр, твой язык должен быть подвешен: кто знает, сколько скандалов ты сможешь предотвратить, всего лишь подобрав правильный оборот речи или благоразумно промолчав. Вот поэтому в обычной жизни — зная цену произнесённого слова, зная цену звука — Пхувин предпочитает следовать за тишиной. Но иногда, когда всё-таки мучительно хочется сказать что-то оформленное и конструктивное, собственные мысли кажутся смазанными, как фотография с длинной выдержкой, как рассеянные по небу клочки облаков; Понд дышит в микрофон, обращая всё внимание на себя, и Пхувин наконец-то ухитряется разблокировать их новое взаимное достижение.  Теперь им не нужно обсуждать вслух то, что они научились ясно считывать с лиц друг друга.  Ты и не догадываешься, как сильно это экономит энергию — минуты текут лениво, годы зубоскалят и мчатся ещё резвее; в универе заваливают домашкой, ты чистишь почтовый ящик от спама, пора уже содрать пластырь с царапины и вдавить педаль газа в пол («А то чего как лох», — щекочет ухо призрачный голос). Пхувин обожает незамысловатое и при этом ёмкое название их третьего сотрудничества, а насчёт имени… В этот раз сложно сказать, лучше ему или хуже: «Пхум» было похоже на гулкое эхо ханга под опытной ладонью — особенно если не выплёвывать его презрительно изо рта, как в первых сериях, а держать губами и дрожать, не справляясь с лихорадочным шёпотом, щуриться, благоговеть и видеть в гримасе Понда своё отражение. Пхум напоминает школьный километровый забег, серебристый звон дрилбу на службах, хурму, проколотую бровь, пыхтение мальчишки-подмастерья, когда он раскрашивает лук-чуп, и пасмурные сумерки того дня, когда они приезжают на локацию.  Сатанг — родной до колючек в животе — источает ослепительный свет, уговаривая выбраться в парк на скейтах; Винни ласково бодает в плечо и вручает браслет, сплетённый вокруг деревянных бусин с буквами p-u-e-a-n. Их Пхувин целует в лоб и щёки, потому что они друзья, а Понда нет, потому что он друг, но не совсем, и ещё он отказался показывать Пхувину наброски композиции, которая пришла ему в голову вчера вечером.  Пхувин с исключительным удовольствием отыгрывает язвительность, и на дне тёмных глаз напротив мерцают смешливые искорки. Их персонажи, должно быть, прокляты сценаристами, иначе почему их заветные моменты единения кто-то постоянно портит? «Облом», — жалостливо вздыхает У, и Пхувин украдкой бесится из-за невозможности сосредоточиться на внутренних переживаниях, пока Понд не утаскивает его в укромный закуток и не целует в нос с очевидным посылом — это немного, но, возможно, это способно тебя подбодрить? знаю, ужасно, мне тоже не нравится, я знаю, Пху, прошу, потерпи — Пхувин терпеть больше не может, ему сносит крышу, он судорожно тянется выше в стремлении поймать губами знакомое шершавое тепло с трещинками; Понд беззвучно смеётся, подставляет подбородок, скулы, линию челюсти, качает головой: Пхувин сам знает, что нельзя, не сейчас и не здесь, но пообещай мне вернуться к этому, пожалуйста, обещай вернуться.  Они спорят, кому больше идут отросшие волосы, чья очередь готовить карри «как в лакорне» (Понд хрустит этой фразой так по-киношному, Пхувин не сдерживается и фыркает), Понд дурашливо читает рэп и вообще-то ему неплохо удаётся, из-за него Пхувин вляпывается в долги по теории коммуникации, проходит тест «Кто ты из NCT», ударяется мизинцем об угол тумбочки и пробует играть без метронома.  Возможно, они ощущали себя так спокойно друг с другом именно потому, что Пхувин был ментально чуточку старше своих лет — да и что такое два года, что вы, — а Понд всегда чересчур охотно поддавался его обаянию.  Итак, дело было в… музыке? В том, что Понд — в отрыве от всех контекстов — просто тоже имел тонкий слух, и не столько за надобностью в профессии или благодаря натренированным навыкам, сколько по своей натуре. Он воспринимал звуки с той же интенсивностью, что и Пхувин, хотя и немного с другого края: музыка была его проводником в танце, была его топливом и отдыхом; он окунался в неё, как в речной поток, и она никогда не лгала ему в чувствах. Он с дьявольской ухмылочкой насвистывает Sadistic, как будто кто-нибудь после этого может остаться в здравом уме, а потом доверительно сообщает: у тебя такие мелодии, кхун Пху, ты сочиняешь их сам, ты демиург, ты весь в них и из них, и я даже выразить не могу, какими пронизывающе красивыми они у тебя выходят, неужели крупица души автора неизбежно умирает из-за созданных произведений? Ты… отслаиваешь от себя музыку? Что-то мешает Пхувину сказать ему, что — не каждый раз, но бывает и, кажется, в последнее время чаще, может, в восьми случаях из десяти — он думает о нём, когда пишет песни. Понд бы не оценил, что Пхувин превращает музыку в крестраж: оставь для себя, ты не обязан, подумай о будущем — мой (крестраж это) ты.  Пхувина начинают пугать непрозвучавшие слова.  За недели в разлуке происходит и всё, потому что у него по-прежнему есть своя отдельная жизнь, и ничего, потому что гигантский кусок этой жизни связан с работой, где должен находиться Понд, но Понд — козёл, который извиняется за то, что не успевает прилететь в страну к предварительной читке сценария, а потом, с грохотом распахивая двери компании, с невозмутимым видом падает на стул возле Пхувина и сорванно хрипит: «Чёртов затор около аэропорта, я бы добрался раньше». Пхувин бьёт его по бицепсу и улыбается.  Нынешний герой Понда — просто находка: он собрал в себе все мыслимые и немыслимые стереотипы, общался цитатами из фильмов, носил бордовый халат и кобуру с пистолетом — спасибо, не одновременно, хотя Пхувин бы не удивился, — и, вишенка на торте, боялся насекомых. Понд справлялся блестяще, ему эта роль шла, как скроенный на заказ костюм без единого лишнего шва. Для всех — Тиракит Киан Ли, для Пича — кхун Ти… Он был похож на лёгкий, прохладный глоток в изнуряющую жару или на терпкий зелёный чай, который отец Пхувина заваривал в сезон дождей (они сделали из этого каламбура целую интерлюдию, страшные люди); Ти — убежище, шелест ветра в волосах, узорчатое покрывало, вышитое бабушкой в твоём детстве, это и горько и сладко, это кот Шрёдингера, стёршиеся наскальные письмена, правило третей и оглушительная правда.  — Тебе стоит закрыть уши, — бормочет Понд на прогоне, устраивая на коленях «черепаший панцирь», Пхувина до сих пор это смешит, — я собираюсь совершить насилие над твоим чутким абсолютным слухом.  — Кто ты, изверг, — привычно иронизирует Пхувин.  — Всего-навсего ваш дружелюбный сосед Питер Паркер, — парирует Понд, исследуя пальцами выемки на выпуклом стальном инструменте.  Неожиданно для себя Пхувин в замешательстве, но спустя четыре года экранного партнёрства их работа над новым проектом ощущается как «Человек-паук: Возвращение домой» с тем лишь отличием, что их эмоциональная плоскость позаимствована скорее из второго фильма — ну подумаешь, самую малость перемололо? Когда снимали «Никогда не отпускай меня», Понд по приколу чуть реально не набил себе имя Нынга на спине. «Красивый же иероглиф», — издевался он в ответ на предупреждающее негодование Пхувина. Через два года он ржёт, сохраняя 'единственный и неповторимый' в контактной книжке Пича, а Пхувин вздыхает и вспоминает, как дёргался глаз режиссёра от такого количества отсылок.  Пхувин старается не забывать о том, что в работе всегда важны люди, да и вообще — ему нравится команда компании. Скажем, с Уильямом на площадке забавно: он выглядит так, будто претендует на статус бэдбоя, но его щенячьи глазки всё равно не могут никого обмануть. Понд часто смеётся — ему нравится шутить и узнавать новых коллег по работе; Эст скребёт его дружеским «Нара», и они в целом смотрятся как очень давно и хорошо сработанный тандем босса и его телохранителя, а под вынужденной маской — друга-занозы и друга-ботаника. Бонни — маленькая и весёлая, ДжейДжей не изменился ни капельки — острит и передаёт привет от брата, Дже'Годжи треплет Пхувина по макушке каким-то материнским жестом и интересуется актуальными новостями. Перт, кажется, искренне рад снова тусить вместе, Санта тащит к ним в гости остальных из JASPER и Данка заодно — их присутствие творит что-то, подозрительно смахивающее на атмосферу семьи.  Прелесть «Я и Ти», по мнению Пхувина, заключалась в том, что их с Пондом персонажи были двумя большими деталями одного и того же пазла. Пич более-менее встраивался в социум, но ему было незнакомо сырое неотфильтрованное чувство; Тиракит плевать хотел на общество, зато у него был порыв, почти невинный и детский, желание защитить то, что ему дорого. Пхувин восхищён: они молчат, но разговаривают друг с другом партиями из саундтрека, а потом Понд предлагает спрятать слона в комнате и спеть перезаписанную песню из «Мы», и Пхувин всерьёз размышляет над тем, какую реакцию ему использовать в данной ситуации. Понда совершенно не смущает сцена воображаемого мюзикла — он, по всей видимости, наоборот доволен.  — Когда ты влюбляешься, — он поворачивается, отпуская проскользнувшую улыбку, — то иногда придумываешь всякую нелепую сентиментальную чушь, это так естественно. Ну и что ты на меня смотришь? Мы будем репетировать танец или хочешь импровизацию? Пхувин не уверен, что сможет без запинок выполнить хотя бы один квадрат. А затем ощущает чужую руку у себя на пояснице, сам хватается за крепкий, но расслабленный выступ плеча — и его безнадёжно захлёстывает событийным течением. 

я словно потерялся в твоём взгляде,

ты тоже это чувствуешь —

то, что творится в моих мыслях?

один взгляд в твои глаза — и всё понятно

У Пхувина ёкает сердце. Понд говорил то же самое на последних интервью и непременно добавлял: «Я очень счастлив здесь и сейчас» — только дай мне намёк, и я найду тебя по отголоскам нот, интуитивно, не умоляя о причинах и доказательствах; повторю — ты хорош в очках и красной рубашке, а лучше без неё; буду приставать по веским и так себе поводам, и ты не сможешь увильнуть; стану тягать по восемьдесят килограммов, представляя, как придётся нести тебя по лестнице, если вдруг вывихнешь лодыжку; настрочу в твиттер о том, что… Партнёр — это часть принадлежности чему-то целому? Или часть принадлежности друг другу? Потому что Понд норовит в сотый раз пересмотреть «Онг Бак», потому что Пхувин не возражает; они вместе пялятся в потолок, едят рисовую лапшу пад тай и притворно сожалеют о том, что некоторые проекты никогда не выйдут в свет, а фанаты не увидят их в униформе пилотов; это всё ерунда, Понд сетует, что уже полгода не был в бассейне, и Пхувин, касаясь задумчивых морщинок на его лбу, смеётся и внутренне цепенеет.  Ведь Понд — это… водоём. Пруд. Тихая, отрешённая, стоячая вода. Понд не такой или, по крайней мере, редко, но значение его имени — какое-то органичное, раскованное и невероятно домашнее, с камышом или листьями лотоса, крупными ровными камнями, лягушачьим ворчанием. Даже когда Пхувин просто думает об этом, в груди появляется что-то тёплое: Понд — пруд. Родинка у него под глазом — рыбка.  (на небе) Нет, нет. На самом деле, это одновременно сложнее и проще, чем кажется. Вода — везде в их историях, и Понд объединяет в себе всё, он блюзовая тональность, он смываетяжесть-идёт-рябью-пле-щет-ся-у-ног. Только ему Пхувин разрешит утопить себя, накрыть с головой, опрокинуть в синюю толщу; он плывёт в нём, в этой невесомости, и чудовищно сильно хочет ему сказать.  Говорят, произнесёшь вслух — и бог тебя услышит. Когда ты кому-то признаёшься, есть только одна попытка достучаться до небес, но важно учитывать: бога не волнует, действительно ли ты любишь или просто отыгрываешь реплику персонажа — даже если ты делаешь это не один раз, а целых четыре. Следовательно, где-то, как ни крути, понадобится лукавить, и всё равно… Понд прёт напролом, и всё равно он никогда до конца не прямолинеен перед публикой.  Он говорит: «Я люблю тебя», но никто в полной мере не может осознать смысл, который он туда закладывает. Для Пхувина предназначалось и было понятнее другое: «Они снимают». «Поспи, если устал». «Скинь песню». «Тебя отвезти?». «Ты лучший партнёр». Иногда Понд в шуточной потасовке выставляет перед собой руку с тремя отогнутыми пальцами. Покупает тейпы. Перед мероприятиями замирает ладонью в ладони Пхувина на несколько секунд и гладит костяшки. Спрашивает, как там родители. Не мигая смотрит в объектив фотоаппарата. Делает вид, что борется со своей стендаперской личностью, а на самом деле продолжает разряжать обстановку, если она вдруг становится невыносимой.  За этим наблюдают люди. За чем они наблюдать не могут — как в глубине своего кондо Понд прижимается носом к горячему основанию шеи, как торопливо притирается бёдрами, как при взгляде на Пхувина у него расширяются зрачки, как его губы путешествуют по коже, как он всхлипывает и срывает между ними все стоп-краны; темнота позволяет быть честным, поэтому Пхувин задыхается, наконец проводя по любимой родинке пальцем, и чувствует себя в безопасности.  Дело всё ещё было в музыке.  Поэтому, когда Понд рвёт пополам его имя, Пхувин слышит треск загорающейся бумаги и далёкий вой подводных турбин, он слышит его голос внутри своего черепа и 'победа' отлетает куда-то в сторону, в воздух, прочь от сухих губ Понда, словно железная скобка, выскочившая из степлера последней… Это оставляет от Пхувина только ноты и пух. Пхувин перед Пондом — всегда проигравший. Он перед ним — бобовый росток или хвост кометы, этюд Черни или расколовшаяся жеода.  И в каждой из возможных вселенных, среди любых существующих имён Пхувин выбирает Понда — и, возможно, Понд поступает точно так же.  Возможно, Понд тоже знает цену звукам, потому что он сам состоит из них.  Потому что он — музыка.    И тогда всё дело в нём.