Не рассказывай никому

— Я видел, как Жанне явился архангел! Пьер Кошон, читавший молитву у распятия, оборачивается на влетевшего в покои Жиля и, мгновение оглядев его, издевательски интересуется: — О, правда? И над чем вы работали в своей лаборатории, когда увидели его явление? — В какой ещё?.. — не понимает Жиль, но, тут же осознав, оскорбляется: — Я был под Орлеаном! Мы только что вернулись с битвы! И я видел, как… Кошон перебивает его возмущения равнодушно, словно ни до Жанны, ни до архангела, ни даже до Орлеана ему никогда не было дела: — Похвально, что вы вспомнили о своих обязанностях маршала. Рекомендую чаще уделять внимание им, а не алхимическим изысканиям: свежий воздух сохраняет ум ясным… в отличие от запахов серы и копоти. «Запах ладана, — стучит у Жиля в висках, — туманит разум не меньше!» Но ему в кой век хватает такта промолчать — или не хватает терпения продолжить спор: слишком жжётся нечаянно узнанная тайна. Раздражённо махнув рукавами, Жиль покидает покои святейшего епископа. Он найдёт собеседника поприятнее.

***

Изабо на его слова отвечает с насмешливым любопытством: «Вы, маршал, никак тоже на святость претендуете?» — «С чего бы мне, Ваше Величество?» — «Ну как же: если архангел явился Жанне в вашем присутствии, значит, он явился и вам». Дюнуа пожимает плечами: «После Орлеана меня не слишком волнует, кто именно ей явился, ведь он явно на нашей стороне». Они не верят. …Но пленённый англичанин — пленённый нечестно, не в бою и не оружием, — поднял голову, и в глазах его был нездешний свет, как у Жанны, когда она переступила порог тронного зала пару месяцев (всего пару месяцев!) назад. Об этом Жиль тем более говорить не стал: кто бы поверил, что архангел явился французской святой в облике англичанина! «Вы точно не надышались растворами и порошками в тесной лаборатории, а, магистр? После такого примерещатся и светящиеся глаза, и архангелы, и даже взятие Орлеана». В лаборатории, где Жиль разглядывает бумаги, напрасно пытаясь сосредоточиться на выводах из недавних экспериментов, — вовсе не тесно и даже не душно; и ещё ни одно из исследований не заканчивалось открытием галлюциногена; и… Орлеан они взяли по-настоящему: Жиль помнит жар, опаляющий лицо и гортань (губы до сих пор саднит!), и крепости, объятые огнём, и голос, который, судя по настороженным взглядам солдат, не ему одному чудился в треске пламени и стонах крошащейся каменной кладки. «Иди за Жанной — так Я велю». И они шли, не смея усомниться. И англичане в конце концов сдали город — и бежали, быть может, до самой Англии. Жиль готов поклясться: когда он чародейством изловил английского воина, этот воин был человеком. Но когда Жанна, отбросив меч, сдёрнула с его глаз повязку, когда он поднял голову… Может быть, разум помутился вовсе не из-за порошков и растворов — от охватившей опьянением радости, от восторга, вместе с кашлем клокочущего в грудной клетке? Возжаждал подтверждения, словно победа — подтверждение недостаточное; и зоркие глаза в этот раз подвели, охотно разглядев в испуганном взгляде английского воина небесный свет. «Вы сами-то верите себе, магистр, — сейчас, в Шиноне, заперевшись в лаборатории, где Орлеан кажется почти таким же мифическим, как философский камень? Саднящие губы — не доказательство». Жиль, скрипнув зубами, сминает бумаги, в которых всё равно не разобрать ни слова, о дурной его почерк, проще эксперименты повторить!.. Он знает: Жанне явился архангел — и никакое сомнение не заставит его предать эту мысль.

***

«Я видел, как Жанне явился архангел!» Два года спустя Жанну судят — как еретичку, посмевшую носить мужское платье, как ведьму, околдовавшую и соблазнившую всю Францию. Жиль приходит на суд: он свидетель, он имеет право! Слова обвинения — в лице Кошона — против его слов защиты; кто окажется убедительнее? Жиль возвращает Кошону насмешку: вы же помните Орлеан, Ваше Преосвященство, вы же были там, правда? Вы никак не могли упустить шанса собственными глазами увидеть то, что обещала двору Жанна, удостовериться — или, может быть, усомниться — в её избранности и святости. Поэтому вы, несомненно, видели огонь, и выстроившиеся войска, и бегущих англичан, и… «Помните, что я сказал, Ваше Преосвященство, когда мы вернулись в Шинон? Чем вы парируете?» В глазах Кошона — сталь, словно он не только был у стен Орлеана, но и сражался наравне с солдатами, орудуя мечом не хуже прочих. И губы растягиваются в злой, ядовитой улыбке: — Вы обманулись, шевалье. Вас вёл не Бог — обычный ведьмин приворот. «Опомнитесь, магистр, что вы говорите? Какой ещё голос, явившийся в треске пламени и стонах камней, неужели вы святой, чтобы вам голоса являлись? А если будете на этом настаивать — что же, может, займёте место рядом с той, кто тоже называла себя святой?..» В глазах его — сталь и огонь не хуже того, что пылал под Орлеаном. «Что, если этот огонь разгорится под вашими ногами, обнимет вас, как обнимал крепости? Услышите ли вы голос в треске поленьев — и не будут ли это ваши мольбы о пощаде?» «Готовы ли вы взойти на костёр за вашу веру в то, что этой деревенской девке и правда явился архангел?» Прошло два года с Орлеана, Жиль. Ты уверен, что тебе не примерещился свет в чужих глазах? Жиль, дрогнув, опускает взгляд; и, признавая поражение, целует епископский перстень на протянутой руке, перебарывая тошноту. «Может быть, вы правы, святейший Кошон: умирать за свою веру я сейчас не готов». …Но это не значит, что верить я перестану.