Монеты и пепел

Холод у виска — это чувство, после которого меньше всего хочется открывать глаза. Пахнет потом, будто вломившийся боялся не успеть до пробуждения Зака. Но отдышки не слышно, лишь спокойное, глубокое дыхание разбивает тишину с промежутком в три секунды — так делают только те, кто пытается быть незамеченным, что напрочь противоречит факту нахождения пистолета у головы инженера. Заквиель поднимает веки неспеша, с каждым мгновением всё больше осознавая пагубность своего положения. У него над кроватью не человек (в полубреду он даже счёл бы его за сонный паралич, если быть честными), а нечто, что лишь издалека походит на него: лицо лет двадцати под маской и очками, широкие плечи, наёмническая одежда, а в завершении — рука с зажатым в ладони револьвером. Будь он в более благоприятных условиях, то обязательно назвал бы ствол старомодным, одежду — бомжатской, а морду — такой, будто этого пацанёнка кремировали и собрали из праха обратно, потому как кожа здорового человека не может быть цвета пепла тех самых блевотных сигарет из круглосуточного магазина. Но у него ствол у виска, и рука незнакомца не дрожит, как и взгляд, который кажется удивительно умиротворённым. — Вставай, — скалится сквозь маску и кивает в сторону двери. Шестерёнки в голове начинают крутиться: в канун Нового Года, тридцать первого декабря, на его космический корабль, оснащённый не самой лучшей, но и не из худших системой безопасности, вламывается неизвестный в маске с оружием в руках. Впору снять по этому фильм, и Зак обязательно озадачится этим, если выживет, а пока он только свешивает ноги с кровати, замечая, что мурашек на них вдвое больше, чем обычно, и виной этому даже не холод на корабле. Заквиель на голову выше, но незнакомец даже не утруждается приподнять подбородок, а лишь бросает взгляд исподлобья. Вместо него смотрит револьвер: прямо между глаз, лёжа в уверенной в, чёрт подери, какой же уверенной хватке, из которой оружие просто так не выбить — как будто поняв, о чём думает инженер, паренёк усмехается и враз толкает его к двери. Мужчина тащит за собой одеяло, отчего-то не желая ходить нагишом, но вскоре понимает, что сделал этот выбор не просто так: на корабле холодно. Коридоры, выросшие из собственноручных чертежей ещё с десяток лет назад, сегодня кажутся незнакомыми. Оно и очевидно: Зак никогда не ходил по ним в амплуа гостя, для которого единственный способ выжить — бежать как можно дальше, дальше от хозяина и его дверей, — а сегодня ему выпал шанс увидеть дом с совершенной иной стороны. Не-человек толкает его к креслу за обеденный столом — каждое пятно от сырного соуса сейчас кажется чужеродным, как, впрочем, и стол, зазубрины и царапины на которой теперь стали ещё явнее. Света от лампы над гарнитуром недостаточно, за окном склизкий космос, и пара цветных стикеров на холодильнике — единственное красочное, оставшееся в этой комнате — тонут в черноте. Даже пахнет здесь сыро, как на кладбище после дождя, а от этого сравнения ладони холодеют — он не хочет умирать, но коридор револьвера, по которому совсем скоро пробежит пуля, его не спрашивал. Инженер впервые не может что-то припаять, выгнуть или приколотить. Осознание собственной безнадёжности его пугает. Коридор выходит из кухни налево, в кабину пилота. Удобное кресло с обшивкой из кожи, панель управления — всё, чем живёт учёный последние несколько лет — сейчас разлагается под затухающим красным интерфейсом. У Зака единоличное царство, спаянное воспоминаниями о звёздах и листами металла его идей, которым до этих пор он правил исправно: так, как мог и хотел, как было бы угодно ему, ведь нет другого творца в мастерской, нет прочего бога в городе (более всего радует это — кроме него там никогда не будет царя, и все изобретения с подписью "Заквиель" замёрзнут где-то на отшибе космоса, став его личной могилой). Вдалеке застыла его спальня с нероскошной кроватью, коротконогой тумбой и плазменным телевизором. На полках — таблетки от горла и книги, бумаги с личными отчётами, наработки и чертежи, а под теми лежат фотографии с Земли, блокнот с подписями любимых актёров, оставшиеся без ответа письма жены. Кажется, она даже была беременна — Зак видит её, держащуюся за живот, в их белом-белом доме с белыми-белыми простынями и белым-белым снегом за окном, и ему тошно Парень напротив кашляет. Глаза бегут по плинтусам и дверной арке, но спотыкаются о сонный паралич. Он его убьёт, он точно убьёт его. Палец уже на курке, и пацан не станет его жалеть — не пожалел же до этого, когда мог убить его во сне, застрелить сразу после пробуждения или хотя бы дать ему позвонить родным в канун Нового Года. Хотя, впрочем, едва ли Заквиеля можно назвать любителем Нового Года: за время пребывания в космосе, в тысячах световых лет от Земли, он позабыл о праздничных застольях, разноцветных огнях и подарках в причудливых обёртках. Уже как несколько лет зимние пейзажи в канун праздников всплывали лишь на экране телевизора, а за окном — за большим, панорамным окном с чёрными непроглядными занавесками — летали астероиды, облака пыли и, как ни странно, звёзды. Прежде всего звёзды сидят на навершиях ёлок и светятся под потолком, отражая мерцание мишуры и гирлянд. По правде говоря, навряд-ли кто-то из взрослых назвал бы картину восседающего на верхушке пластмассового украшения величественным, но для шестилетнего мальчика звезда на дереве — это ведь то же, что звезда на небе: воодушевляюще и красиво, что ощущается так, будто — раз! — и сможешь полететь прямо как персонажи в мультфильмах, слиться с небом. Тогда мама смотрела на мир с тоской, переводя взгляд от сына к красной звезде и обратно, гонимая несбыточной мечтой стать космонавткой (она рассказала о ней позже, назвав это единственным, что отобрала у неё семья). Она не жалела о том, что завела семью, но тяга к звёздам не утихала в ней никогда, отчего на чердаке в их доме всегда стоял телескоп для рассматривания звёздных рисунков, на полках лежали игрушечные ракеты, а на свитерах, какие она вязала в старости, был лишь один рисунок — космический корабль в звёздах. В тот Новый Год Заквиель понял, какой подарок хотел бы получить. — Мама! Я хочу звезду! — взвизгнул маленький Зак, и в его руках очутилась книжка с огромной переливающийся надписью "Небесные тела". Звёзды галактик — всегда недосягаемые и ничтожно маленькие — горели точно ярче той красной, хотя и сверкали лишь с книжных картинок. Впрочем, и манили они сильнее: каждое утро, только-только выскальзывая из-под одеяла, мальчик смотрел на звёзды; за завтраком он тянулся к ним руками, роняя вилку в направлении особенно яркой из них, и засыпал под их мерцанием, думая, что сегодня они обязательно спасут его от кошмаров про восьмируких и восьмиглазых монстров из "Чужого". И на двенадцатый день рождения Зак впервые влюбился в звезду. А потом, когда с отличием закончил школу и университет, в пустующем от пикапа гараже отца оказался космический корабль — собранный из металлолома прототип, что получил гордое имя "Звезда". Он упирался носом в ворота, противно скрипел, стоило кому-то сесть в кабину, и сильно нравился его одногруппникам (кажется, однажды он даже получил ящик пива за то, что выкатил его на мамину лужайку для эффектного фото). Первый полёт продлился недолго: боковину прорвало при ударе о дерево, но Зак, на удивление, не пострадал. Он только успевал записывать все недочёты, сидя в повиснувшей на ветке груде металла, между тем осознавая, что у него не хватало ресурсов. Мозг требовал опыта, руки — практики, и всем этим доводами был лишь один аргумент в противовес: жизнь не собиралась ждать. Она день изо дня утирала Заку нос, пролетая мимо подобно высокоскоростному истребителю, потому что цены росли, потребности увеличивались, а труд требовал времени. Турбины жужжали над ухом, ужас застилал небо тенью от крыла самолёта, а юноша был птицей, оставшейся где-то в хвосте. В двадцать шесть он продал дом родителей, набрал кредитов и построил другой корабль. Первый полёт в космос записался на диктофон подобием криков Преисподней, который Заквиель сохранил на десятки переносчиков информации, пообещав включить его в конце, когда найдёт звезду. Следующие несколько лет провёл в бегах, зарабатывая перевозом грузов на усовершенствованной "Звезде" и заказами на убийства инопланетных тварей — платили мало, но в скором времени школьные уроки финансовой грамотности возымели плоды, и парень накопил на новый космолёт: больше почти в два раза, прочнее, зубастее и красивее. Вместе с этим Заквиель безуспешно пытался подчинить звёзды: переломать небесные хребты и найти точку схождения графиков, прочитать созвездия и смочь увидеть всё и сразу. И не будь он учёным по натуре, то давно бросил бы это дело, но стоило бортовому журналу простоять без обновлений хотя бы месяц, как к старым записям точно добавлялась другая, — большая и информативная, с фотографиями космической пустоты и информацией о новых образцах звёздной пыли — дарующая новую надежду на успех. А теперь он здесь, на борту собственного корабля, отделён от смерти лишь жалкими минутами чужого терпения. Кажется, это жизнь пронеслась перед глазами. — Заквиель? — спрашивает незнакомец, видимо, поняв, что Зак уже успел про него забыть. Мужчина кивает. — Джаст. Будем знакомы, — протягивает руку, свободную от револьвера. Учёный жмёт её, крепко сжимая тёплую ладонь с чёрными пальцами (будто их часами держали над огнём до полного обугливания), и складывает ладони на коленях. На Джасте прямоугольные очки (сильно похожие на его собственные), кожаная куртка, серый шарф — он наёмник, убивающий людей за деньги. И Заквиель мог бы осудить его, не будь он, впрочем, совершенно таким же: врывался на чужие корабли, воровал без стеснения, фотографировал окровавленные тела и ни капли не сожалел о содеянном. Разве есть у него право отказаться от грехов? Чужой пепел слишком много стоит. — Ты хочешь меня убить? — вопрос всё-таки вылетает изо рта прежде, чем Зак успевает осознать его глупость. Человек с пистолетом явно не скажет, что пришёл с миром. — Нет, — Джаст откладывает револьвер и выуживает из кармана пачку Земных сигарет. — Есть пепельница? Инженер моргает чужой непринуждённости: — Зачем? — Не хочу пеплом всё засрать, — пожимает плечами и сбрасывает пепел в кружку чуть неуклюже, разбросав половину по столу. Из-под рукава куртки показываются часы: с золотой каёмкой циферблата, резным узором под цифрами, красивыми ремешком и элегантной подписью на боковине. Такие может позволить себе не каждый — это и дураку понятно (поэтому они так хорошо и продаются), а Заквиелю — подавно. Их стоимость можно оценить в тысячу горсток пепла, и инженеру стало грустно, что его смерть не ляжет в цену золотых часиков или серёжек. Хотя, впрочем, лучше умереть и стать куском золота, чем при жизни и монеты не увидеть — пошло и пафосно, но Зак всё ещё думает, что это сон, потому может позволить себе такие метафоры. — Зачем? — повторяет, не меняя интонации. — Зачем завалился в дом с пистолетом, не думая никого убивать? Зачем попросил пепельницу, если всё равно сдул пепел на пол? Зачем оделся как наёмный убийца, если, очевидно, при достатке? — на последних двух словах Джаст поддевает пальцами светящуюся подвеску в форме звезды. Будь у Зака силы, то он бы сорвал эту побрякушку с чужой шеи, но его лицо расщедривается только на расширенные глазницы и приоткрытые губы. Звезда: с четырьмя острыми концами, плоская, накрест обвязанная чёрным шнуром. Это не фальшивая картонная звёздочка с лампочкой, не кристалл и не драгоценный камень — сияет необычайно ярко, рассеивая темноту на кухне, отчего инженер впервые за день может разглядеть в собеседнике почти-человека с острым подбородком, длинными ушами, белыми волосами и нешироким носом. — Откуда это у тебя? — Людям такое знать нельзя. Зак оскорбляется: он давно перестал осознавать себя человеком, — существом, рождённым из Земной коры, пестиков, тычинок и сотен веков эволюции на незаурядной сине-зелёной планете — находя своё истинное призвание в служении звёздам. Всё его существование было сосредоточено на стремлении к небу и звёздам, ближе к вечности, в желании стать звездой — вечным надзирателем и учителем, что вёл бы рождённых летать людей в небо. — Я не человек. Джаст закатывает глаза и усмехается: — Ты не можешь прыгнуть выше головы. Не думай, что можешь всё. И вообще... — он не успевает договорить, оборванный ударом кулака по столу. — Либо убивай меня, либо отдавай звезду и проваливай. Не тебе судить и диктовать мои действия. Парень напротив улыбается, приподнимая брови, очевидно, паясничая, и желание сорвать подвеску с его шее силой только растёт. Злость вскипает, плещется внутри ровно до тех пор, пока Джаст не протягивает руку через стол. — Студент Политехнического, как говорят у вас, Института на планете TOI-849 b. Третий курс. Я хочу узнать, как попасть в Лимбо и забрать оттуда покойного друга. Ты хочешь помочь всем жителям своей планеты покорить небеса, — тараторит и не даёт Заку вставить слова. — Порылся у тебя в вещах, прости. Милая жена. Она знает, что ты... В космосе? — Тебя это не касается, — настораживается, но не предотвращает попыток наладить контакт — возможно, что-то из этого и выйдет. — Что ты предлагаешь? — Используем звезду. Говорят, ты лучше всех знаешь, что с ней делать, разве не так? — пожимает плечами и смотрит в глаза, но взгляд его теряется за бликами на очках. — Поделим пополам, достигнем своих целей и разойдёмся. Зак распахивает глаза шире, чем в первый раз. Разве может быть всё так просто? Неужели это его подарок на Новый Год? Заслуживает ли он его? Джаст зевает и мотает рукой по столу, как будто она выкинутая на берег рыба: — Ну давай уже. Иначе я эту звезду в пепел сотру, и она уже ни тебе, ни мне не будет нужна. Заквиель вмиг собирается и сжимает ладонь собеседника в рукопожатии. Почему-то на миг кажется, что он заключает сделку с дьяволом, и кожа уже, получается, напарника из серой становится чёрной, но то лишь темень, внезапно укрывшая комнату. Джаст берёт звезду в руки и разламывает её пополам почти ровно. Левая часть подвески ложится в центр стола, и только юноша отводит взгляд, как Зак уже вертит её перед носом. Подтверждает: — Настоящая. — Настоящая... — отвечает инженер и понимает, что не хочет спрашивать, откуда и как он её достал. У него есть звезда. Он сможет показать её маме. И в этот Новый Год он наконец получил то, что хотел. И даже если Зак мёртв, а всё это — его фантазия, то он не жалеет о том, что умер так, став горсткой монеток и пепла.