Сквозь тонкие стены

Пак Чонсон никогда не верил в любовь с первого взгляда. В тридцать два года он успел пережить достаточно, чтобы считать подобные истории выдумкой романтиков, оторванных от реальности. Его жизнь была размеренной и предсказуемой: работа в архитектурной мастерской, вечера за чертежами, редкие встречи с друзьями по выходным. Даже феромоны, которые должны были кипеть в крови любого альфы его возраста, казались дремлющими где-то глубоко внутри, не требуя выхода. До того утра, когда он открыл дверь своей квартиры и увидел его. Чонсон вышел в коридор со старым проектом в руках, планируя по дороге на работу заехать к заказчику. Ключи звякнули в кармане, когда он потянулся закрыть дверь, и именно в этот момент соседняя квартира распахнулась. Та самая, что пустовала последние полгода после отъезда пожилой пары. На пороге стоял омега. Чонсон застыл, не в силах оторвать взгляд. Незнакомец был одет в простую белую футболку и выцветшие джинсы, волосы небрежно растрепаны, словно он только что проснулся или долго ехал с открытыми окнами. Но это не имело значения. Черты его лица складывались в такую гармонию, что у Чонсона перехватило дыхание — острые скулы, пухлые губы, чуть раскосые глаза с длинными ресницами. Красота была какой-то почти болезненной, неправильной, словно созданной не для этого мира. Омега тащил в квартиру большую картонную коробку, на мгновение обернулся в сторону Чонсона. Их взгляды встретились. Темные глаза скользнули по фигуре альфы равнодушно, без малейшего интереса, словно Чонсон был частью обоев или мебели. Незнакомец развернулся и исчез внутри, даже не кивнув в приветствии. Дверь захлопнулась с глухим щелчком замка. Чонсон стоял посреди коридора, все еще сжимая в руках папку с чертежами, и чувствовал, как сердце бьется где-то в горле. Что это было? Он даже не уловил запах — омега явно принимал супрессанты, полностью блокирующие феромоны. Это было разумно, учитывая, как выглядел этот человек. Наверняка он привык к назойливому вниманию альф. — Черт, — пробормотал Чонсон себе под нос, наконец заставляя ноги двигаться к лифту. Весь путь до офиса он провел в каком-то странном оцепенении. Музыка в наушниках звучала как белый шум, привычный маршрут казался незнакомым. В голове вертелся один и тот же образ: темные глаза, холодный взгляд, хлопнувшая дверь. Чонсон поймал себя на том, что хочет вернуться, постучать, представиться как сосед, предложить помощь с переездом. Абсурд. Он никогда не вел себя так навязчиво. Но что-то внутри тянуло обратно, к той захлопнувшейся двери. В офисе дела шли из рук вон плохо. Чонсон трижды переделывал один и тот же эскиз балкона, потому что линии выходили кривыми, а пропорции казались неправильными. Коллега, молодой бета Чонвон, заглянул через его плечо и присвистнул. — Похоже, у кого-то не задался день. Ты обычно такие проекты за час делаешь. — Просто не выспался, — буркнул Чонсон, сохраняя папку и откидываясь на спинку кресла. — Может, за кофе сходим? — Потом. Чонвон пожал плечами и ушел, а Чонсон уставился в монитор, не видя ничего. Перед глазами стояли изгиб шеи незнакомца, когда тот наклонялся над коробкой, линия плеч под тонкой тканью футболки. Почему он не мог выкинуть это из головы? Они даже не обменялись словами. Даже имени он не знал. К вечеру Чонсон окончательно смирился с тем, что работа не идет, и собрался домой раньше обычного. По дороге он заехал в супермаркет, долго бродил между рядами, пытаясь понять, что же забыл купить, пока не осознал — он просто оттягивал возвращение. Боялся снова столкнуться с соседом? Или, наоборот, надеялся? Подъехав к дому в сумерках, Чонсон поднялся на свой этаж. Коридор был пуст. Дверь соседней квартиры закрыта, никаких звуков. Он прислушался, потом мысленно обругал себя за идиотизм и скрылся за своей дверью. Квартира встретила его привычной тишиной. Чонсон скинул ботинки, бросил сумку на диван и направился в душ, надеясь, что горячая вода смоет навязчивые мысли. Но стоило ему закрыть глаза под струями воды, как перед внутренним взором снова возник тот взгляд — холодный, безразличный, обжигающий. — Ты совсем спятил, — сказал он своему отражению в запотевшем зеркале, вытираясь полотенцем. Но даже признание собственного безумия не помогало. Чонсон прилег на кровать с телефоном, листая новостную ленту без интереса. За окном стемнело окончательно, в квартире горела только прикроватная лампа. Он почти задремал, когда сквозь тонкую стену донесся звук. Сначала он не понял, что это. Приглушенный стон, потом еще один. Чонсон замер, чувствуя, как кровь прилила к лицу. Боже. Это не могло происходить. Но звуки становились отчетливее — низкий мужской голос, потом высокий, прерывистый. Скрип кровати. Еще стон, переходящий в придушенный всхлип удовольствия. Чонсон зажмурился, пытаясь заткнуть уши подушкой, но это не помогало. Стены в этом старом доме были такими тонкими, что слышно было все. И сейчас, когда сосед — омега, которого он видел утром — явно занимался сексом с кем-то, Чонсон чувствовал себя до абсурда глупо. Его тело, впрочем, реагировало без учета разума. Жар разливался по животу, член предательски твердел. Чонсон лежал неподвижно, уставившись в потолок и чувствуя себя подростком, у которого впервые встал на уроке биологии. Ему было тридцать два года, черт возьми. Он давно не спал ни с кем, это правда — работа отнимала все время, а случайные связи перестали привлекать года три назад. Но реагировать так на стоны незнакомца за стеной? Он провел рукой по лицу, чувствуя, как горят щеки. Может, просто выйти на кухню, налить воды, включить музыку? Но ноги не слушались, а звуки продолжались — все более отчаянные, все более откровенные. Чонсон закусил губу, сжимая пальцами простыню. Когда за стеной наконец стихло, он выдохнул и перевернулся на живот, уткнувшись лицом в подушку. Сон явно не придет скоро. Слишком много образов крутилось в голове — образов, которые не имели права там быть. А за окном начинался новый вечер в его тихой, предсказуемой жизни, которая внезапно дала трещину. Утро застало Чонсона разбитым и невыспавшимся. Он провел полночи, ворочаясь в постели, пытаясь выкинуть из головы звуки, которые слышал. А когда наконец заснул, ему снились обрывки образов, от которых он проснулся с тяжестью внизу живота и стыдом, горящим в груди. Собираясь на работу, он двигался на автопилоте — душ, кофе, костюм. Выходя из квартиры, Чонсон невольно бросил взгляд на соседскую дверь. Тишина. Может, сосед еще спит после вчерашнего. Чонсон поморщился от собственных мыслей и направился к лестнице, не дожидаясь лифта. Но стоило ему спуститься на первый этаж и выйти на крыльцо, как он замер на месте. На ступеньках, прислонившись спиной к перилам, стоял он. Омега из соседней квартиры. На нем был тонкий шелковый халат цвета слоновой кости, едва прикрывающий бедра, и больше ничего. Ткань развевалась на утреннем ветру, обнажая длинные ноги и ключицы. В пальцах он держал сигарету, дым медленно поднимался к небу. Омега смотрел вверх, на рассветное небо, затянутое легкой дымкой облаков, и на его лице было выражение такой отстраненной задумчивости, что Чонсон почувствовал себя нарушителем чужого личного пространства. Он попытался сглотнуть, но во рту пересохло. Халат был настолько тонким, что просвечивал на солнце, намекая на изгибы тела под ним. Чонсон почувствовал, как краска заливает лицо. Господи, что с ним творится? Он же взрослый мужчина, а не школьник, который впервые увидел привлекательного омегу. Тот обернулся, словно почувствовав чужой взгляд. Темные глаза скользнули по фигуре Чонсона — равнодушно, оценивающе, без малейшего интереса. На несколько секунд их взгляды встретились, и Чонсон забыл, как дышать. Потом омега развернулся обратно, делая глубокую затяжку, и снова уставился в небо. Чонсон стоял как вкопанный. Нужно было что-то сказать. Поздороваться. Представиться. Предложить помощь, если она нужна. Да что угодно, лишь бы не выглядеть как идиот, который таращится на соседа. Но слова застревали в горле, а ноги не слушались. Минута тянулась мучительно долго. Омега даже не шевельнулся, продолжая курить и смотреть в небо, словно Чонсона здесь вообще не было. Это равнодушие жгло сильнее любого презрения. Наконец Чонсон выдохнул, тяжело и устало, развернулся и направился к машине. Сердце колотилось где-то в горле. Он чувствовал на себе взгляд — или это было просто его воображение? — но не обернулся. Сел за руль, завел двигатель и уехал, так и не сказав ни слова. Весь день прошел в тумане. Чонсон пытался сосредоточиться на эскизах нового проекта — частный дом за городом, большие панорамные окна, терраса с видом на лес — но линии расплывались перед глазами. Он видел изгиб шеи, длинные пальцы, сжимающие сигарету, тонкую ткань халата на ветру. — Эй, ты в порядке? — Чонвон заглянул к нему в кабинет, неся два стакана кофе. — Выглядишь так, словно не спал неделю. — Все нормально, — соврал Чонсон, принимая кофе. — Просто много работы. — У нас всегда много работы, но ты обычно не похож на зомби. — Чонвон присел на край стола, разглядывая его с любопытством. — Может, тебе нужен отпуск? Или... познакомить с кем-нибудь? Чонсон едва не подавился кофе. — Я серьезно, — продолжил Чонвон, не замечая его реакции. — Когда ты в последний раз с кем-то встречался? Года три назад? Четыре? Альфы не монахи, Чонсон. Тебе нужно выпускать пар. — Спасибо за заботу, но я справлюсь, — отрезал Чонсон холоднее, чем собирался. Чонвон вскинул руки в примирительном жесте и вышел, оставив его наедине с мыслями, от которых хотелось сбежать. Вечером Чонсон возвращался домой с тяжелым предчувствием. Поднявшись на свой этаж, он сразу увидел — возле соседской двери стоял высокий альфа в кожаной куртке. Омега открывал замок, и альфа стоял слишком близко, положив руку ему на поясницу. Они что-то обсуждали вполголоса, и сосед — Сону, наверное, его зовут Сону, судя по табличке на двери — коротко рассмеялся в ответ на чью-то шутку. Что-то сжалось в груди Чонсона. Неприятное чувство, острое и горячее, распространилось по ребрам, затрудняя дыхание. Он никогда не испытывал ничего подобного — это была не просто ревность, это было что-то более глубокое и иррациональное. Словно что-то его забирают прямо на глазах. Сону толкнул дверь, впуская альфу внутрь, и только тогда обернулся. Их взгляды встретились на мгновение. В темных глазах омеги мелькнуло что-то — насмешка? любопытство? — прежде чем дверь захлопнулась. Чонсон стоял в коридоре, сжимая ключи так сильно, что металл впивался в ладонь. Потом заставил себя войти в квартиру, закрыть дверь и прислониться к ней спиной, закрывая глаза. Он не имел права чувствовать то, что чувствовал. Они даже не разговаривали. Он не знал этого человека. Но тело не слушалось разума — в груди жгло, руки дрожали, а в голове крутились образы того, что сейчас происходит за стеной. Чонсон прошел в спальню, переоделся, попытался почитать. Но минут через двадцать начались звуки. Стоны, сначала тихие, потом все более отчетливые. Два голоса — высокий и низкий. Скрип мебели. Приглушенные слова, которые Чонсон не мог разобрать, но интонация была понятна и без того. Он схватил наушники, включил музыку на полную громкость. Ничего не помогало. Он все равно слышал — не ушами, а каким-то шестым чувством, которое подсказывало, что именно сейчас происходит в соседней квартире. Чонсон лежал неподвижно, уставившись в потолок, и пытался дышать ровно. Не думай об этом. Это не твое дело. Ты даже не знаешь его. Но мысли не слушались, и когда за стеной наконец стихло, Чонсон все еще лежал с открытыми глазами, чувствуя себя выжатым и опустошенным. Так прошла первая ночь. Потом вторая. Третья. Каждый вечер Сону приводил нового альфу. Иногда Чонсон видел их в коридоре — разные лица, разная одежда, но суть была одна. Сону запускал их к себе, дверь закрывалась, а через стену начинали доноситься звуки. Чонсон перестал нормально спать. Он приходил с работы уставший, но стоило лечь в постель, как начиналось. Наушники помогали плохо, беруши тоже. Он пытался уходить гулять, но не мог же он бродить по улицам до утра. Возвращаясь после полуночи, Чонсон все равно слышал — теперь уже финальные звуки, стихающие стоны, скрип прощальных шагов. К концу недели он чувствовал себя на грани. Работа сыпалась из рук, Чонвон перестал даже спрашивать, что случилось, только качал головой и брал часть его задач на себя. Чонсон знал, что ведет себя как одержимый, но ничего не мог с собой поделать. В пятницу вечером, когда за стеной снова началось — особенно громко, особенно долго — что-то в нем сломалось. Чонсон сорвался с кровати, не надевая даже тапок, вылетел в коридор и принялся колотить в соседскую дверь. — Заткнитесь! — его голос прозвучал хрипло и чужо. — Заткнитесь, черт возьми! Звуки не стихли. Может, они не слышали сквозь собственные стоны, может, им было плевать. Чонсон еще раз ударил кулаком в дверь, так сильно, что костяшки вспыхнули болью. — Я сказал, заткнитесь! Тишина за дверью. Потом — приглушенный смех. Мужской, насмешливый. И снова стоны, еще громче, словно нарочно. Чонсон стоял в коридоре, тяжело дыша, чувствуя, как руки сжимаются в кулаки. Он никогда не был агрессивным. Никогда не устраивал сцен. Но сейчас внутри кипело что-то горячее и темное, что требовало выхода. Он развернулся и вошел обратно в квартиру, захлопнув дверь так, что задребезжали стекла в окнах. Сел на диван, обхватив голову руками, и попытался дышать. Ровно. Спокойно. Что со мной происходит? Он знал ответ. Но признаться в этом — даже самому себе — было слишком страшно. Суббота началась с криков. Чонсон проснулся от громких голосов за стеной — мужской, грубый и агрессивный, перекрывал высокий, но на удивление спокойный голос Сону. Слов разобрать было невозможно, но интонации говорили сами за себя. Ссора. Потом грохот, словно что-то тяжелое упало на пол. Еще крики. Звук бьющегося стекла. Чонсон сидел на краю кровати, сжимая простыню и прислушиваясь. Сердце колотилось. Что там происходит? Должен ли он вмешаться? Но это не его дело, они же взрослые люди, разберутся сами... Еще один грохот, на этот раз более глухой, и внезапная тишина. Чонсон вскочил, даже не успев осознать, что делает. Набросил первую попавшуюся футболку, выскочил в коридор и заколотил в дверь соседа. — Эй! — его голос звучал резче, чем он хотел. — Открывайте! Что там происходит? Тишина. Потом шаги, тяжелые и неровные. Дверь распахнулась, и на пороге возник высокий альфа — не тот, что был вчера, другой. Старше, массивнее, с покрасневшим лицом и взглядом, полным плохо скрытой агрессии. — Тебе чего? — рявкнул он, загораживая собой проход. Чонсон попытался заглянуть за его плечо, но альфа был выше и шире. — Я слышал шум. Все в порядке? — Не твое дело, — огрызнулся тот. — Проваливай. Что-то внутри Чонсона щелкнуло. Может, это была усталость после бессонной недели. Может, накопившееся раздражение. А может, просто инстинкт, подсказывающий, что что-то не так. Он шагнул вперед и толкнул альфу в грудь — не сильно, но достаточно, чтобы тот отступил. — Я спросил, все ли в порядке, — повторил Чонсон холодно, проходя внутрь. Квартира оказалась зеркальным отражением его собственной, только обставлена иначе — минималистично, почти пусто. На полу валялись осколки разбитой вазы, вода растеклась по ламинату. Несколько книг разбросаны у дивана. А в углу, у окна, сидел Сону. Чонсон замер. Омега сидел на полу, прислонившись спиной к стене, обхватив колени руками. Волосы растрепаны, на скуле наливался синяк, губа разбита и кровоточила. Но хуже всего был его взгляд — пустой, стеклянный, направленный куда-то сквозь Чонсона, сквозь стены, в никуда. Словно он даже не здесь. — Что, черт возьми... — Я сказал, не твое дело! — альфа схватил Чонсона за плечо, разворачивая к себе. — Проваливай, пока я не... Он не договорил. Развернулся и направился к двери, что-то бормоча себе под нос — то ли ругательства, то ли угрозы. Хлопнула дверь, и в квартире стало тихо. Слишком тихо. Чонсон медленно подошел к Сону, стараясь не делать резких движений. Присел на корточки рядом, но не слишком близко, чтобы не напугать. — Эй, — позвал он тихо. — С тобой все в порядке? Сону не ответил. Даже не моргнул. Продолжал смотреть в одну точку, и от этого взгляда по спине Чонсона побежали мурашки. Он видел такое однажды, давно, когда друг попал в аварию — этот шок, когда сознание просто отключается, защищаясь от боли. — Послушай, мне нужно обработать раны, — Чонсон огляделся. — Где у тебя аптечка? Молчание. — Ванная, наверное, — пробормотал он себе под нос, поднимаясь. Аптечка нашлась именно там, в шкафчике под раковиной. Чонсон вернулся с ней, присел рядом с Сону и начал доставать антисептик, бинты, ватные диски. Руки дрожали — от адреналина, от злости на того альфу, от беспомощности перед этим пустым взглядом. — Сейчас будет немного щипать, — предупредил он, смачивая диск антисептиком. Осторожно коснулся разбитой губы Сону. Тот даже не дернулся, не поморщился. Сидел неподвижно, словно кукла. Чонсон обработал рану, потом перешел к синяку на скуле — свежий, через пару часов станет темно-фиолетовым. Проверил руки — запястья красные, будто кто-то сжимал их слишком сильно. — Этот ублюдок, — прошипел Чонсон сквозь зубы, не удержавшись. И тут Сону наконец пошевелился. Медленно перевел взгляд на Чонсона, и в темных глазах появилось что-то живое. Усталость. Раздражение. Может, даже насмешка. — Уходи, — его голос прозвучал хрипло, словно он долго кричал. Или плакал. Хотя слез Чонсон не видел. — Тебя избили. Я не могу просто... — Я сказал, уходи. Сону попытался встать, но пошатнулся. Чонсон поймал его за локоть, помогая подняться, и на мгновение они оказались слишком близко. Чонсон вдруг ясно ощутил запах — слабый, едва уловимый, несмотря на супрессанты. Сирень и что-то еще, дымное и горьковатое, как остывший костер. Сону отстранился, высвобождая руку. — Спасибо за помощь. Теперь уходи. — Тебе нужно в больницу. Или хотя бы... — Мне ничего не нужно, — перебил Сону. — Я в порядке. Просто уходи, альфа. Последнее слово прозвучало почти как оскорбление. Чонсон сжал челюсти, борясь с желанием настоять на своем. Но взгляд Сону был твердым, несмотря на разбитое лицо. Он явно не собирался принимать дальнейшую помощь. — Хорошо, — выдохнул Чонсон, поднимаясь. — Но если тот придурок вернется... — Не вернется, — усмехнулся Сону, и в этой усмешке было что-то горькое. — Они никогда не возвращаются. Чонсон не нашелся, что ответить. Постоял еще мгновение, глядя на омегу — на разбитую губу, на синяк, на гордо поднятый подбородок — а потом развернулся и вышел. Вернувшись к себе, он долго сидел на диване, уставившись в стену. В голове крутились обрывки мыслей. Они никогда не возвращаются. Что это значит? Сколько раз такое было? И почему, черт возьми, Сону продолжает приводить к себе незнакомых альф, если это может кончиться так? Чонсон провел руками по лицу. Он не имел права лезть в чужую жизнь. Не имел права задавать эти вопросы. Они даже толком не разговаривали до сегодняшнего дня. Но что-то изменилось. Что-то сломалось внутри, когда он увидел Сону на полу с пустыми глазами. Утром следующего дня Чонсон вышел из дома чуть позже обычного — воскресенье, работать не нужно, но сидеть в четырех стенах было невыносимо. Он планировал прогуляться, может, зайти в кафе, попытаться отвлечься. Но на крыльце снова стоял Сону. Тот же халат, та же поза — прислонившись к перилам, с сигаретой в пальцах. Только теперь на его лице был заметный синяк, а губа выглядела распухшей. Сону курил медленно, выдыхая дым и глядя в небо, словно ничего не произошло. Чонсон остановился в паре шагов от него. Долго стоял молча, не зная, что сказать. Сону не поворачивался, но по легкому напряжению плеч было понятно, что он знает о присутствии Чонсона. Минута тянулась бесконечно. Два незнакомца на крыльце дома, каждый погруженный в свои мысли. Ветер трепал полы халата, донося слабый запах сирени. — Чего тебе от меня надо? — наконец спросил Сону, не оборачиваясь. Голос звучал спокойно, почти равнодушно, но в нем читалось любопытство. Искреннее, не наигранное. Чонсон сделал глубокий вдох. — Я не хочу видеть других альф рядом с тобой, — произнес он, удивляясь собственной смелости. Повисла тишина. Потом Сону медленно обернулся. И рассмеялся. Громко, звонко, запрокинув голову. Смех был неожиданно чистым, почти детским, несмотря на разбитую губу. Он смеялся так, будто услышал лучшую шутку в своей жизни. — Господи, — выдохнул он наконец, утирая выступившие слезы. — Ты серьезно? Чонсон стоял молча, чувствуя, как горят щеки. Он выставил себя идиотом. Полным, законченным идиотом. — Ты вообще не знаешь меня, альфа, — Сону качнул головой, все еще улыбаясь. — И знать не хочешь, поверь. Он затушил сигарету о перила, бросил окурок в урну и направился к двери. — Иди нахрен, — бросил он через плечо, но в голосе не было злости. Скорее усталое веселье. Дверь закрылась за ним, и Чонсон остался стоять на крыльце один, под утренним небом, которое равнодушно смотрело на него сверху. Следующие дни прошли в каком-то мучительном ожидании. Чонсон ходил на работу, возвращался домой, пытался заниматься своими делами. Но мысли постоянно возвращались к соседу. К разбитой губе. К смеху, такому неожиданно живому. К словам: «Ты вообще не знаешь меня, альфа». Он был прав. Чонсон действительно ничего не знал о Сону. Не знал его полное имя, сколько ему лет, чем он занимается. Откуда приехал. Почему живет один. Почему пускает к себе незнакомцев, которые могут его ранить. Но он хотел знать. Отчаянно, до боли хотел. В среду вечером, возвращаясь с работы, Чонсон снова увидел Сону в коридоре. С новым альфой — молодым, спортивным, в дорогой куртке. Они стояли у двери, и альфа что-то шептал Сону на ухо, от чего тот усмехнулся. Синяк на его скуле почти сошел, губа зажила, но Чонсон все равно видел их — эти следы чужих рук. Что-то сжалось в груди так сильно, что стало трудно дышать. Сону повернул ключ в замке, впуская гостя внутрь. И только на пороге обернулся, встретившись взглядом с Чонсоном. В темных глазах мелькнула насмешка. Вызов. Что ты собираешься делать, альфа? Чонсон даже не помнил, как оказался у их двери. Не помнил, как преградил путь тому альфе, который уже собирался войти. Просто внезапно осознал, что стоит между ним и Сону, и в груди клокочет что-то горячее и темное. — Извини, приятель, — произнес незнакомец с легкой усмешкой, — но ты мешаешь. — Уходи, — голос Чонсона прозвучал глухо, чуждо. Где-то на грани рычания. Альфа нахмурился, выпрямляясь. Он был выше Чонсона на пару сантиметров, шире в плечах. — Повтори-ка? — Я сказал, уходи. Он занят. — Да что за... — альфа начал злиться, делая шаг вперед. — Слушай, кто ты вообще такой, чтобы... — Его парень, — выпалил Чонсон прежде, чем успел подумать. — Я его парень. Так что проваливай. Повисла тишина. Альфа уставился на него, потом на Сону, который стоял в дверном проеме с абсолютно непроницаемым лицом. Потом снова на Чонсона. — Серьезно? — в его голосе слышалось недоверие. — И почему он мне ничего не сказал? — Потому что мы поссорились, — Чонсон импровизировал на ходу. — Но сейчас все хорошо. Правда ведь, Сону? Он бросил умоляющий взгляд на омегу. Прошу, подыграй. Хотя бы сейчас. Сону молчал долгую секунду, изучая его взглядом. Потом усмехнулся — коротко, устало — и кивнул. — Да. Извини, — обратился он к озадаченному альфе. — Не хотел тратить твое время. Мы правда... помирились. Альфа постоял еще мгновение, явно раздумывая, стоит ли спорить. Потом плюнул и развернулся к лестнице, бормоча что-то про психов и потерянный вечер. Когда его шаги стихли, Чонсон наконец выдохнул. Только сейчас осознал, что все тело напряжено, руки сжаты в кулаки, сердце колотится как бешеное. Он обернулся к Сону. Тот стоял, прислонившись к косяку, скрестив руки на груди, и смотрел на Чонсона с выражением, которое было невозможно прочитать. — Ты закончил? — спросил он спокойно. — Сону, я... — Заходи. — Что? — Я сказал, заходи, — Сону развернулся, направляясь внутрь квартиры. — Раз уж ты распугал мою компанию, будешь сам развлекать меня. Чонсон замер на пороге, не понимая, шутка это или серьезно. Сону обернулся через плечо, и в его взгляде появилось что-то острое, почти хищное. — Ты же сказал, что не хочешь видеть других альф рядом со мной? — голос звучал тихо, но каждое слово было четким. — Тогда докажи, что ты лучше. Что-то щелкнуло в голове Чонсона. Он понял — слишком поздно, слишком внезапно — во что ввязался. Но пути назад уже не было. Он вошел в квартиру. Сону закрыл дверь за ним, повернул замок. В воздухе повисло напряжение, густое и осязаемое. — Раздевайся, — произнес Сону просто, снимая халат и бросая его на спинку дивана. Под халатом не было ничего. Чонсон замер, чувствуя, как кровь прилила к лицу, к шее, ниже. Тело Сону было именно таким, как он представлял в бессонные ночи — изящное, с тонкой талией и соблазнительными изгибами бедер. Кожа молочно-белая, словно не видевшая солнца. На бедре краснел свежий засос, оставленный кем-то из предыдущих любовников. — Что, стесняешься? — усмехнулся Сону, подходя ближе. — Странно для альфы, который так активно метит территорию. — Это не... я не это имел в виду, — голос Чонсона прозвучал хрипло. — Нет? — Сону остановился в паре сантиметров от него, запрокинув голову, чтобы посмотреть в глаза. — Тогда что ты имел в виду, говоря, что не хочешь видеть меня с другими? Чонсон сглотнул. Так близко запах сирени был почти одурманивающим, несмотря на супрессанты. Он видел каждую ресницу, каждую родинку на безупречной коже. Видел, как вздымается грудь с каждым вдохом. — Я хотел... — он запнулся, подбирая слова. — Я просто хотел, чтобы ты был в безопасности. Чтобы тебя не... — Не трахали все подряд? — закончил за него Сону, и в его голосе послышалась горечь. — Как мило. Белый рыцарь спешит на помощь бедной шлюхе. — Не называй себя так, — огрызнулся Чонсон резче, чем планировал. Сону приподнял бровь. — Почему? Ты же сам так думаешь. Все так думают. — Он провел пальцем по груди Чонсона, медленно, соблазнительно. — Омега, который пускает к себе разных альф каждую ночь. Что еще это, если не... — Заткнись, — Чонсон схватил его за запястье, останавливая. —Просто заткнись. Их лица оказались совсем близко. Чонсон видел, как расширились зрачки Сону, как дрогнули губы. Между ними что-то пульсировало, натянутое до предела. — Тогда трахни меня, — прошептал Сону. — Раз уж распугал всех остальных. Мне нужно... Он не договорил. Чонсон притянул его к себе и поцеловал — грубо, отчаянно, совсем не так нежно, как хотел. Сону ответил сразу, впиваясь пальцами в его волосы, прижимаясь всем телом. Поцелуй был голодным, почти злым, полным накопившегося напряжения последних недель. Они добрались до спальни, сбрасывая одежду по пути. Чонсон едва помнил детали — только обрывки ощущений. Горячую кожу под пальцами. Стоны, которые он так долго слышал через стену, теперь раздающиеся рядом с ухом. Имя, выдохнутое в его плечо. Свое собственное имя, произнесенное хрипло и прерывисто. Они занимались любовью до рассвета. Снова и снова, пока тела не отказались слушаться, пока Сону не обмяк в его объятиях, проваливаясь в сон на середине поцелуя. Чонсон лежал без сна еще долго, прижимая к себе спящего омегу, и чувствовал себя счастливым впервые за много лет. Утро пришло слишком быстро. Чонсон проснулся от света, пробивающегося сквозь тонкие занавески. Потянулся к теплому телу рядом — и нащупал только пустую постель. Он резко открыл глаза, оглядываясь. Сону исчез. Чонсон быстро оделся, вышел из спальни. Квартира была пустой и тихой. Никаких следов омеги, только помятые подушки на диване да брошенный халат. Выйдя на улицу, он увидел знакомую картину — Сону на крыльце, с сигаретой, в том же халате. Словно вчерашняя ночь вообще не случилась. Чонсон подошел сзади, обнял за талию, уткнулся лицом в шею, вдыхая запах сирени и дыма. Поцеловал в висок, нежно, как давно хотел. — Доброе утро, — прошептал он. Сону не ответил. Даже не пошевелился. Просто продолжал курить, глядя в небо. Чонсон не обратил внимания на это молчание. Он был слишком счастлив, слишком захвачен новизной момента. Постоял еще немного, целуя мягкие волосы, потом отстранился. — Увидимся вечером? — улыбнулся он. Сону кивнул, не оборачиваясь. И Чонсон ушел на работу с легким сердцем, уже планируя, что скажет, когда вернется. Как предложит начать все по-настоящему. Может, сходить в ресторан. Или просто поужинать дома, вдвоем, спокойно поговорить обо всем. Он провел весь день в приподнятом настроении, впервые за недели нормально поработав. Чонвон даже прокомментировал, что Чонсон выглядит так, будто выиграл в лотерею. Вечером он зашел в цветочный магазин. Долго выбирал между розами и лилиями, пока продавщица не предложила сирень. — Редко кто ее покупает, но она красивая, — улыбнулась она. — И пахнет потрясающе. Чонсон взял большой букет сирени, белой и фиолетовой. Нес его домой, чувствуя себя подростком, идущим на первое свидание. В груди распирало от счастья. Поднявшись к себе, он первым делом достал вазу, налил воды, аккуратно поставил цветы. Переоделся в домашнее, причесался. Репетировал слова перед зеркалом и чувствовал себя полным идиотом, но счастливым идиотом. Потом услышал стон. Сначала он решил, что ему показалось. Но нет — за стеной снова раздавались те самые звуки. Знакомые, слишком знакомые. Высокий голос Сону, прерывистый, полный удовольствия. И другой голос. Низкий. Мужской. Чужой. Чонсон стоял посреди гостиной, глядя на букет сирени в вазе, и чувствовал, как что-то внутри медленно, мучительно рвется. Стоны становились громче. Скрип кровати. Приглушенный смех. Он опустился на диван, все еще не веря. Этого не могло происходить. Не после вчерашнего. Не после того, как Сону засыпал в его объятиях, такой мягкий и уязвимый. Но звуки не прекращались. И Чонсон сидел в темнеющей комнате, глядя на белые и фиолетовые лепестки сирени, и наконец понимал, во что ввязался. В любовь с человеком, который никогда не полюбит в ответ.