Часть 1
22 декабря 2025 г., 19:50
Что такое “русская смена” на международной антарктической станции?
Во-первых — начальник станции, инженер и геофизик Олег Семёнович Баринов. Именно он уже несколько месяцев держал в моржовых рукавицах “этот ботанариум”. Массовая доля русских, включая начстана, тоже была подавляющей — целых четверо, против двух индианок, троих китайцев (сойдут за одного с половиной полновесных человека), двоих братьев-немцев, норвежца, меланхоличного итальянца и одного гиперактивного француза.
При этом, русских было так “много”, что они перекрывали по громкости и наведению суеты всех остальных жителей совместной станции «Биврёст» — что и привело в конце концов к форменному цирку как раз под конец астрономического года.
По сложившемуся правилу совместных полярных миссий, чтобы не спорить, чей праздник “правильнее”, весь экипаж встречал Новый год по национальным традициям того, кто стоит у руля. В прошлом году, например, под началом бенгальца Раджита Чодхури, в целом кроткого и скучного человечка, новогодняя ночь превратилась в локальный апокалипсис с привкусом карри.
Было наготовлено не менее восьмидесяти блюд яркого желто-оранжевого цвета смертельной биологической опасности. Фирменный пхаал Раджита (в ресторанах такой обычно подают с письменным отказом от ответственности), был сервирован в качестве главного блюда с призывом очистить карму.
Карму очищали кто как мог — потоками слёз и соплей (большинство), рыданиями о бренности бытия (как француженка-врач) или получасовым молчанием и думами о стабильном термояде, как русский астрофизик, принципиально доевший свою порцию до конца. Трое членов экипажа нашли ещё более оригинальный способ — вырвались наружу и упали всей своей кармой прямо снег Антарктики — чистейший на планете.
Но самая радикальная чистка кармы произошла чуть позже — в трёх ватерклозетах «Биврёста», не ожидавших от постоянных посетителей такой подставы. К слову, биологический балласт на полярной станции строго подразделялся на жидкий и твёрдый — для продуманной и эффективной системы утилизации с нулевым экологическим следом. Но в ту самую новогоднюю ночь даже с тремя докторскими степенями было трудно… скажем так… с принятием правильного решения… Наутро все очнулись просветлёнными и целую неделю пили только воду.
Короче говоря, о прошлогоднем празднике слагали легенды.
Поэтому, когда в начале летней смены объявили, что начстаном будет “русский”, все как один с облегчением подумали о водке “Stolichnaya” и борще, которые можно смело употреблять, не подписывая завещания.
— Итак, коллеги, наше будущее новогоднее меню.
Олег Баринов обвёл многозначительным взглядом кают-компанию (“столовой” это уютное помещение никто не называл). Тринадцать пар разноцветных глаз блестели голодным предвкушением.
— Закуски: бутерброды с икрой (разрозненные возгласы одобрения), бутерброды с шпротами и солёным огурцом, селёдка под шубой, салат оливье (дружный смех)...
— Ха-ха-ха, мы что, съедим Оливье?! — зычный голос норвежца Сверре вызвал новый взрыв смеха и притворную панику у Дивьи и Чандры.
Радиоастроном Оливье Бланмонт иронично скривил тонкие губы и сложил руки на груди, снисходительно прощая окружающим неуклюжие подначки.
— Давайте серьёзнее, товарищи! — призвал к порядку Баринов. — Ни один Бланмонт в результате салата не пострадает… Далее… Горячее. Курица на бутылке (снова смешки) с картошкой, и мясо по-французски.
— Подождите-ка! У нас русский Новый год или французский? Олли, ты им взятку, что ли, сунул? Или какие другие преференции есть?
Разумеется, у Оливье были надёжные преференции аж у самого начстана, но француз продолжал загадочно молчать, держа руки на груди, как барьер для всяких гнусных домыслов. А кто, кому, и что обычно суёт — к делу не относится.
Когда шуточные возмущения смолкли, Баринов почесал затылок, пожал плечами и провозгласил:
— На десерт торт “Наполеон”...
На этом святом месте взорвались вообще все, кроме русских, сидящих с мордами кирпичом, как у начальника.
— Да вы издеваетесь?.. Серьёзно?..
И через шум робкий вопрос:
— А что такое “шпрот”?
— Давайте всё разъясним, — повысил голос Олег Семёныч. — Мы сейчас не национальную кухню обсуждаем, а новогодние тра-ди-ции! Хотите борщ, блины, пшёнку, окрошку и кисель? Это всё на праздник не готовят. Мы, между прочим, потратили два часа спутникового интернета на опросы всей родни и друзей, чтобы выявить наиболее популярные новогодние блюда каждой русской семьи.
Экипаж притих, переваривая информацию. Баринов, недовольный тем, что вышел из себя, продолжил виновато:
— Вообще, мы ещё спорили, включать ли холодец — его в России делают не все, но многие любят. Если так жаждете национального колорита — можем его вместо оливье! Только посмотрите фото, прежде чем соглашаться.
Все, кроме китайцев (которым фиолетово на вид и запах любого съестного), скептически переглянулись. И только энергетик Якин заулыбался весьма злорадно. Глядя на него, экипаж поспешил отказаться от экзотики, даже не рассматривая картинки.
— Кстати, chers amis, чтобы вас утешить… — впервые подал голос Оливье Бланмонт, — во Франции салат оливье называют салат “а-ля рюс”, то есть “русский”. Поэтому и оливье — вполне национальное русское блюдо. Я знаком с рецептурой. Могу ли предложить свои услуги в приготовлении кулинарного шедевра “а-ля рюс”, mon général?
— Не вижу препятствий, Олли, — ответил Баринов, чуть нахмурившись. Он бы предпочёл оставить “мон женераль” только для себя, в более интимной обстановке. — Это соответствует атмосфере… кхм… дружбы народов, совместному участию в общем деле, ну и тэ пэ… Ах, да! Напитки. Советское шампанское и…
Он не успел закончить, как все принялись скандировать:
— Sto-lich-na-ya! Sto-lich-na-ya!..
Унылый голос итальянца снова потерялся где-то на заднем фоне:
— Почему шампанское, а не просекко? Чем итальянский Просекко хуже Шампани? Что это вообще за гастрономическая оккупация?
Олег Семёныч выставил ладони, успокаивая перевозбуждённый коллектив:
— Итак, если все согласны, ответственные пусть сверят наличие ингредиентов со складом продовольствия. Список недостающего я жду к вечеру, чтобы успеть отправить заказ на базу в Кейптауне. Самолёт с грузом будет через две недели!
***
Баринов закрыл глаза — напряжённые до судороги мышцы послушно расслаблялись от приятного сухого жара крошечной сауны. Температуры выше 70°С были категорически запрещены — он сам подписывал распоряжение медика Ириши Хазиевой — чтобы не нагружать сердце разницей со средней по станции пятнадцатиградусной холодиной. Как при этом нагружают сердечко начстана вечные проблемы и неизбежные в замкнутом пространстве дрязги — вообще никого не волновало. Строго говоря, находиться в сауне одному тоже запрещалось, но… Лень додумывать, когда так хорошо. Наконец, понемногу начало отпускать. Всё равно таймер заснуть не даст — не больше двадцати минут кайфа. Как жестоко. Вдруг скрипнула дверь, кожу обдало прохладной волной, подняв блаженные мурашки. Кто-то опустился на полок напротив. — Нарушаете, mon général? — уютный прононс француза мазнул по губам невольной улыбкой. Внутри сразу стало ещё теплее и комфортнее. — Олли, что ты делаешь, вдруг кто-нибудь ещё припрётся? — пробормотал Баринов, не открывая глаз. Пальцы леденющей стопы грабельками скользнули по лодыжке к согнутому колену, нащупали край полотенца и потянули, пытаясь стащить его с бёдер. — Хм-м-м, — голос гладил пёрышком и чувственно ласкал самые тайные местечки где-то под непробиваемой шкурой опытного полярника. — Ты не замечал, что никто не приходит, когда мы уединяемся? Баринов приоткрыл глаз. Обнаглевшие вкрай пальцы Оливье (не мог сначала ноги свои отогреть?!) прошагали маршем по (блядской) ковровой дорожке от лобка к массивной груди, лихо промяли титьку и зажали разомлевший от тепла сосок, превратив его в замороженную брусничинку. Сдавшись, Баринов нежно обнял горячими ладонями узкую стопу француза и прижал к груди, разминая и согревая. Вот же лягушачьи лапки… — Думаешь… все догадались? — О-ла-ла! Ольеж (как же сводило с ума это мягкое “жь”), наши camarades — умные, наблюдательные люди научного склада, приученные делать выводы по крупицам фактов… Почему ты их за несмышлёнышей держишь… О, да-а-а, здесь прям посильнее! С'est incroyable… Ну, а тех, кто просто не вникал — добрые люди просветили. Да, я думаю — так и есть. Начстан хмыкнул, представляя подопечных, пересказывающих друг другу жареные сплетни. Кстати, о жареном и прочем съестном… — Олли, ты же не подумал, что я французскую кухню в твоём лице лоббировал? Можешь не верить, но у нас в простых российских семьях действительно так заведено. — О, mon cher, я прекрасно понимаю, что в вашем меню по факту нет ровно ничего от нашей великой кухни. Вот хоть то самое мясо по-французски… Как вы это готовите вообще? Баринов расплылся в улыбке, чуть не подбирая слюнки: — Нарезаешь тонкими ломтями свининку, слегка отбиваешь с перчиком и солью. Так же кружочками нарезаешь тазик лука и картохи, натираешь побольше сыра на тёрке… — Мне уже страшно, Ольеж… — Дальше слушай. Заливаешь противень маслицем, на него слой лука — получится сочная подушечка, чтобы мясо не пригорело. Слегка смазываешь лук майонезом. — Ужас! Снизу жир, сверху жир! — …Выкладываешь мясо плотненько на лук. Смазываешь майонезом. — Опять?! — Каждый слой, да! Чтобы сытно было, мягенько. Потом ещё лук сверху мяса, картошечка кругалями, как чешуя. Если ещё лук и картоха остались — можно вторым слоем. А сверху — смешиваешь майонез, чёрный перчик, можно чеснок выдавить, и тёртый сыр — чтобы получить пышную сырную шапочку, которая ещё сверху подрумянится… М-м-м! — Arrêtez! Ни слова больше! — Оливье страдальчески схватился за печень, прикрыв другой рукой рот Баринову. — У меня уже болит поджелудочная от этого… этого месива жира на жире. У меня болит желудок при мысли о встрече майонеза, кучи картофеля и тяжёлой свинины. У меня болят уши от слов “сырная шапочка” величиной с противень. У меня болит душа — потому что вы вероломно называете этот ужас французским! Mon Dieu… “Сытное”. Это то слово, которым оправдывают все кулинарные преступления на свете. У меня от слова “сытное” болят даже корни волос! Нет, это форменная диверсия… Вы так за что-то нам мстите? Что мы вам такого сделали? — А будто не за что? — Баринов, посмеиваясь над пылом оскорблённого француза, веско пояснил: — Наполеон! Оливье сначала опешил, затем рассмеялся, запрыгивая на Баринова. Сжал коленями бёдра, чтобы начстана не трепыхался в смущении. — И поэтому “Наполеон” — дорогой гость каждой русской семьи на главном празднике страны? — Ха-ха, а может мы его символически съедаем! — Какой сложный всё же у нас с вами культурный бэкграунд, ты не находишь? — Эй, Олли, это что за французское вторжение в личное пространство? — Баринов попытался обуздать резвую задницу француза, которая спровоцировала резкое восстание русской мощи. — Если Иришка увидит грубое нарушение полного покоя в сауне… Сам подписывал ТБ — никакой двигательной и речевой активности, и дополнительной нагрузки на сердце. — А кто сказал, что будут активности? — прошептал Оливер прямо в горячие губы. — Я очень ме-е-е-дленно… плавно… У Баринова совершенно не было сил сопротивляться. Его пальцы неспеша скользили по мокрой от испарины коже — от круглых упругих ягодиц, по чёртовому фирменному прогибу в пояснице, от которого в мозгу коротит, вверх по острым лопаткам, нежно-нежно… И всей пятернёй в густые буйные кудри, что падали на лицо во время глубокого и тягучего французского поцелуя.***
— Олли, тебе незачем ехать, ребята справятся. Я прослежу. Француз упрямо застёгивал куртку, топая по бетону гаража к подготовленным снегоходам: — Я заменяю Сверре с его вывихом. Баринов махнул рукой — раз встречающая груз группа по плану должна состоять из шести человек, пусть так и будет. — Что ж такого ты так ждёшь, Олли? — коротко взоржал один из немцев. Оливье молча сел за спину начстана. Ярко.... Самое светлое место на планете — целых три месяца и шесть дней солнце здесь не заходило за горизонт. Антарктида была похожа на огромную операционную, до потолка отделанную стерильным белым кафелем. Они остановились вблизи назначенного места сброса. Глушить двигатели снаружи запрещалось, а жаль: если ты не благоговел пред легендарной тишиной ледяных пустошей — значит зря проторчал здесь уйму времени. Однако, сейчас было не до тишины — все напряжённо всматривались в часть сплошного северного горизонта, откуда должен появиться самолёт. Белёсое промороженное небо слепило глаза, выдавливая слёзы даже под защитными стёклами тёмных очков. — Слова “новогодняя ночь” здесь лишены всякого смысла, — Оливье потянуло на меланхолию. — Как же я скучаю по звёздному небу, которое не пытается сожрать твои глаза… — Олли, ты и так в своей обсерватории со звёздами больше общаешься, чем со мной, — ревниво посетовал Баринов. Они тихонько рассмеялись, вспомнив, как буквально вчера Баринов пол-дня провёл у радиотелескопа вместе с Оливье, “проверяя гидравлику”. Но мороз быстро погасил улыбки, сковывая губы колючим инеем. — Как же достало прятаться, как школьники с сигаретами за гаражами… Не вставляет уже эта романтика, — вдруг зло и жёстко сказал Баринов. — Хочу скучной рутины — плюхнуться в своё кресло и тебя на колени пригрести. Смотреть вместе кино, песни петь. Кормить тебя с руки шпротами, и уйти спать вместе… А ты, Олли? Француз что-то хмыкнул, но не успел ответить — раздались приветственные крики, руки одновременно взмыли к точке на лазурном куполе. Самолёт! Крошечная чёрточка без звука снизилась, немного изменила траекторию, видимо, чтобы зайти к группе встречающих по направлению ветра — так груз вынесет прямо на них. Всего за несколько минут сверкающая на солнце искра приняла узнаваемые очертания. Рёв моторов появился одновременно с выпавшими из грузового отсека “одуванчиками”. Набирая высоту, самолёт промчался над головами и помахал на прощанье крыльями, передавая привет с большой земли… Азартно гикая, полярники помчались на снегоходах к контейнерам, которые волочились по льду упрямыми парашютами. Осталось только собрать и тщательно упаковать отработавшие надувные амортизаторы, стропы и прочий искусственный мусор. Лёд должен оставаться девственно чистым — это закон.***
— Та-а-а-к… Ага! Вот подписано — О. Бланмонт. Интересно… — Эй, не тряси ты так, отдай сейчас же! — А, не, ошибся, ха-ха! Это же О. Баринов. Очки не надел. Раздался вой взбешённого француза — коллеги, видя его нетерпение, подтрунивали кто во что горазд. Два ящика уже выпотрошили и рассортировали, а долгожданной посылки всё не было. — Олли, вот она! Обомлеть, тяжеленная. Что ты туда назаказывал? Не-не-не, сначала спляши, потом отдам! Давай, такая русская традиция, не имеешь права отказываться. — Отставить, Якин. Отдай… — Баринов говорил тихо, но спорить с ним не решился даже Якин, известный шут и бунтарь. — Давай сюда, я помогу донести… Пока коробки, подписанные пакеты и свёртки кочевали из рук в руки (какие-то были нужны срочно, а подарки от близких должны ждать под “ёлкой”), Баринов нёс тяжёлую коробку в рубку француза. Предпраздничная суета почти осязаемо искрила в воздухе, как янтарная взвесь над бокалом шампанского. Интересно всё же, что такого привезли для Оливье? Его коробка оказалась самой объёмистой. Однако, начстану пришлось засунуть своё любопытство куда поглубже — Оливье буркнул “merci beaucoup” и бесцеремонно вытолкал его за дверь. На камбузе стоял дым коромыслом — что-то уже сгорело, кто-то успел вдрызг рассобачиться, а штатный повар Чандра Бхупати бестолку пыталась навести порядок, потрясая скалкой — неизменным оружием всех женщин планеты. Вовремя вошедший Баринов кое-как упорядочил творящийся хаос. Сожгли, оказывается, пару коржей для торта, но потери были не фатальными — угольки срезали, остальное пустили на посыпку. Примирять пришлось Ирину и Сверре, поругавшихся на почве способа разделки селёдки для “шубы”. Сверре, выросший на рыбе, даже с одной рукой чистил сельдь тремя точными надрезами всего за минуту, а дотошная Иришка препарировала несчастную тушку скальпелем и пинцетом, грозя выкинуть всё подготовленное норвежцем филе (кто так делает?! половина костей осталось! мне несчастные случаи не нужны, не в мою смену!). Сельдь просканировали новейшим портативным аппаратом КТ (рыба оказалась идеально чистой у обоих). Противников помирили на мизинчиках, приобщив к ещё одной русской традиции. Начстан остался следить за порядком, но процессами готовки со стороны русских руководил Якин. Какой толщиной резать картофель, как приправлять свинину (на этом святом месте Якин чуть не подрался с Чандрой, которая рычала, что при таком жалком количестве перца без остальных приправ мясо будет пресным, как противогрибковая стелька из сапога Сверре), и, главное — сколько класть майонеза. Баринов мрачно ждал, когда в камбуз придёт француз и увидит этот майонезный беспредел… — Олли! Ну, наконец. Я уж подумал, что ты слился… — Якин осклабился довольно злорадно. — Никогда, mon camarade! Allons-y! — возвестил о своей решимости француз и принялся выставлять на свободное место баночки, пакеты с заморозкой и жестянки консервов. Якин покосился на странные неопознанные ингредиенты и сказал: — Я тебе отложил, что нужно. Размороженную палку “докторской”, солёные огурцы, горошек и… во!... ведёрко майонеза. Вроде должно хватить. Начстан закрыл глаза и отвернулся, чтобы не стать свидетелем убийства. — Doux Jésus, quoi?! Ведро жира? И зачем мне эта странная колбаса? Я буду готовить оливье, а не нарезку. Прежде чем случилось непоправимое, Баринов всё же вмешался в назревающий вооружённый (ножом и открывашкой) конфликт: — Коллеги, процесс приготовления оливье был делегирован мосье Бланмонту. Так? Пусть каждый занимается своим делом. Якин, ты вроде курицу на бутылку усаживал… — Но, шеф… — затянул было Якин, но наткнувшись взглядом на непреклонно мужественную челюсть Баринова, сдулся и махнул рукой. — Merci, mon général! — лучезарно улыбнулся француз, так сверкнув глазами, что сердечко сладенько заныло не только у начстана. — Видимо, здесь в ходу волшебное слово “мон женераль”. Остальные без такого колдунства облезут и неровно обрастут… — у Якина хватило ума ворчать тихо, но Дивья с Чандрой, чистящие рядом картошку, переглянулись и прыснули. Баринов сжал зубы до хруста — этого он и боялся. Что не поймут. Начнут зло ухмыляться за спиной… Свои же, что самое печальное. Француз тем временем безмятежно хватал кастрюли, что-то туда укладывал, засекал время на часах, отмечал на своём планшете. — Ma très chère Дивья, фея ледяного сада! Не может быть, чтобы весь твой прекрасный салат разошёлся на примитивные закуски. Неужели не осталось пару пучков для моего chef-d'œuvre? Конечно, ему тут же достался лучший салат и даже два свежих огурца. Вопреки подозрениям Якина, эта же магия безотказно подействовала и на инженера фитотронного модуля смуглой женской наружности. Очевидно, дело было не в волшебных словах… К трём часам пополудни бешеный ритм подготовки начал сбавлять обороты. Мясо по-французски с чудовищным количеством майонеза томилось в инфракрасной духовке. Китайцы делали самую ответственную работу — раскладывали красную камчатскую икру по ломтям свежеиспечённого багета. Девушки в шесть рук собирали коржи двух больших “наполеонов”, щедро намазывая их кремом, чтобы успели пропитаться до ночи. В этот момент Якин предпринял ещё одну попытку перехватить контроль над оливье: — Олли, я понял, что колбаса отдыхает. Что вместо неё? — Не говори “вместо”! По канону в оливье должны быть рябчики, говяжий язык и раки. Увы, вместо рябчиков удалось выпросить у ребят в Кейптауне перепелов, но весьма недурных. Якин скрутил пролетарскую морду, брезгливо нюхая нарезанное мясо. — Теперь я остужаю ланспик, чтобы добавить в нежное мясо и нарезанные яйца немного сочности. Белок соединится с коллагеном, что даст восхитительный вкус и консистенцию. Сейчас смесь немного настоится, вечером можно будет заправлять. Желе из консервированного бульона выглядело и пахло аппетитно, но Якин не сдавался: — А когда горошек, картоху? — Какую картоху, мсье Якин? И горох — он хорош только свежим, молочным, чуть припущенным в сливочном масле. Консервированный —годится в пищу только в условиях выживания. Каперсы! Корнишоны и свежая зелень. Эти акценты делают оливье достойным блюдом. — Чи-и-и-во? Какерсы? Русские о таком даже не слышали… — Кхм… Дражайший мсье Якин. Будем благоразумны — я ни слова не говорю в адрес мяса по-французски, а вы — про мой оливье. Согласны? Якин коротко кивнул демонстративно удалился прочь с камбуза.***
Баринов в своей каюте приглаживал складки на “парадной” форме — серо-белом трикотажном костюме с начёсом, который был у каждого для официальных церемоний, конференций с большой землёй и прямых эфиров. В кают-компании уже “стояла ёлка” — сотканное прямо в воздухе галопроектором пушистое виртуальное деревце с мигающими гирляндами, украшенное стеклянными советскими игрушками и с большой красной звездой на вершине. Под ним уже были разложены подарки от близких. Сверре, как единственный обладатель блондинистой окладистой бороды, наряжался в Деда Мороза, а Иришка — в Снегурку. Идиллию разрушил дробный топот ног и задыхающийся голос француза: — Ольеж! Оливье пропал! Происшествие сразу собрало небольшую толпу: — Как так пропал, испортился? Он же в холодильнике был… Вы слышали, у Олли салат испортился! Надо остальное проверить — неужели холодильник сломался? — Да не испортился! — воскликнул убитый горем Оливье, — Он исчез!.. Такого поворота не ожидал никто. Нет, этого просто не могло быть! — Та-а-а-к… — протянул Баринов басом. — Никто его не переставлял? Все недоумённо забормотали. — Якин! Ты его выбросил! — француза трясло от возмущения и паники. — Признавайся, выбросил? — Да вы что, я что, изверг какой-то? Клянусь, ребят, не выбрасывал я его… А может Олли сам его выбросил, а? Точно! Понял, что получается гадость — и сбросил в твёрдые отходы от греха подальше! Баринов нахмурился. — Может это похищение? Записок с требованием выкупа не было? Было понятно, что начстан изо всех сил пытается свести всё к шутке, чтобы не портить главный праздник, и экипаж с удовольствием включился в игру в детективов. Все принялись искать следы, сверять алиби, требовали от Сверре, чтобы он стукнул посохом и салат появился. Когда норвежец пригрозил стукнуть посохом того, кто ещё к нему подойдёт с дурацкими намёками — от него отстали. Вся территория станции была разделена на сектора. Оливье дал желающим понюхать миску из-под ланспика — сильный аромат так просто не спрячешь. Каюты, лаборатории, гараж — отовсюду шли отрицательные отчёты. Ни салата, ни характерного запаха. — Эй, почему коридор пять-два не освещён? Якин, приём! — Пш-ш-перерасход энергии, генераторы не справляются. Часть п-ш-ш-щений переведена в режим экономии. А то на всю ночь не хватит энергии… — прошепелявила рация голосом Якина. — Почему не доложил? — Дык… Рутина же-пш-ш… Один из китайцев, распределённый в команду начстана сунул голову в коридор и принюхался. — Э-э-э-й! У кого фонарь есть?.. На зов примчался запыхавшийся Оливье с фонарём. Мужчины крадучись, как в фильме ужасов, углубились в тёмный коридор. Лаборатория льда — стерильное помещение, никто не рискнёт устроить такой грубый саботаж. Склад запчастей для техники — запах масла и озона. Холодный склад реактивов… Китаец сапнул носом и хлопнул в ладоши. В луче фонаря блеснул синим металликом бок кастрюли… — Якин, приём. А ну включай свет сейчас же! Мы его нашли. Потолок замигал и вспыхнул ровным искусственным светом. Кастрюля была цела, содержимое нетронуто. Но на крышке красовалась записка: “СПАСИТЕ МЕНЯ ОТ КАКЕРСОВ. ДА ЗДРАВСТВУЮТ ТРАДИЦИИ! С НОВЫМ ГОДОМ!”... — Та-а-а-к… — второй раз за вечер протянул Баринов голосом, не предвещавшим ничего хорошего.***
— Олег Семёныч, как ты не поймёшь, это даже не оливье! — Протестую! Это как раз самый традиционный оливье, который вы могли есть в своей жизни, — негодовал француз. — Якин, дружище. Ты пойми, традиции — это не то, что пережил ты лично. Они уходят гораздо глубже. Во времена твоих прадедов традиционным был вот этот оливье, — Баринов потыкал в кастрюльку. — Если ты не уважаешь традиции прадедов, то о каком русском Новом годе можно спорить? — Угу… Давайте тогда вспомним ещё более старую русскую традицию — драть французов в очко… — пробурчал Якин под нос. Иришка, стоявшая рядом, отвесила ему звонкий подзатыльник (по касательной конечно, ей не нужны сотрясы в её смену). Оливье коротко вздохнул и внезапно протянул Якину ладонь. — Давай так: я делаю соус, и если он тебе не понравится — заправим всё горошком и твоим ведром. Только честно! Якин пожал протянутую руку. Смотреть на действо подтянулись почти все, присутствующие на камбузе. — А теперь, chers amis, мы с вами сотворим изысканный провансаль, вкусив который вы поймёте разницу между каноном французской кухни и тем ведром. Первыми падут яркие, как солнце, желтки. Нетронутая квинтэссенция жизни — жаждет воплотиться в нечто большее, — француз, артистично принимая всеобщее внимание, выдавил пару капель из замученного предыдущими кулинарами лимона и добавил щепотку соли. — Видите, завитки венчика сначала едва касаются, медленно, почти лаская, смешивают соль и кислоту с янтарной плотью… О, да, мы знакомимся, создаём доверие… Желточек должен понять, что я не желаю разрушать, а только преобразовывать. Дивья, чуть округлив глаза, обмахивалась воротом свитера. Баринов прокашлялся. Темп венчика постепенно ускорялся. Желтки потеряли форму, превращаясь в однородную бархатистую массу. Олли взял бутылочку с маслом: — А теперь самый опасный момент… Эта капля слишком тягуча, навязчива. Она хочет разделить тонкие текстуры, залапать собой, растерзать!.. Но мы не позволим. Венчик замелькал с бешеной скоростью. Звук изменился — стал густым, шуршащим. — Смотрите — они принимают друг друга. Это алхимия! Превращение двух враждующих стихий — воды желтка и масла — в нечто третье, в эмульсию чувств, которую уже не разложить на составляющие. Оливье лил масло тонкой непрерывной нитью, а его рука гоняла венчик с гипнотической точностью. Содержимое миски густело на глазах, наливалось цветом слоновой кости, обретало плотность. Воздух наполнился ароматом — ореховым, с тёплой кислинкой. — И вот кульминация. Горчица. Острая, пряная, дерзкая. Она — для характера, для искры. Чтобы всё это великолепие щипало язык, будило нёбо... как поцелуй с укусом. Олли стрельнул молниеносным взглядом, пробив дыру в сердце одного начстана и задев рикошетом ещё пару ни в чём не повинных человек. Даже Якин тяжело сглотнул. Послышались последние, завершающие взмахи. В миске переливался, раскрываясь во всей красе, идеальный провансаль — живой, шелковистый, с благородным блеском. Оливье обмакнул кончик ножа, вытянул язык, коснулся тягучей капли. Закрыл глаза. Дивья схватилась за сердце, Чандра за Дивью, а Баринов за штаны спереди. — Вот он — традиционный провансаль, соус доверия. Если ты сделаешь резкое движение, добавишь масло слишком быстро — он свернётся, расслоится, предаст тебя. Но если ты чуток, терпелив и точен... Он отдаст тебе всю свою нежность и наполнит вкусом до краёв. Готов довериться ему? Баринов чуть не шагнул вперёд, но вопрос был адресован другому. Олли окунул нож в соус ещё раз и протянул Якину. Тот послушно вытянул язык, принимая белёсую капельку. Застыл на мгновенье, тут же дёрнулся, отобрал нож, снял пальцем всё, что на нём было и отправил в рот. Моргнул, облизнул губы и вдруг обнял француза, хлопая по спине. — Олли… Прости, братишка. Это и правда очень вкусно. Я был бы рад, если бы моя прабабка ела такой оливье на Новый год. Оливье так расчувствовался, что подарил Якину половину основы, чтобы тот добавил туда горошек, солёные огурцы и сколько угодно своего майонеза.***
Новый год удался, как никогда. Было застолье, «С лёгким паром!» на английском… Куранты, шампанское, Дед Мороз вручал подарки за стишки и песенки, танцы со Снегурочкой. Баринов получил два подарка — от сестёр и племянников, и ещё один анонимный, с сердечком. — Это что?.. Земля? Дивья понюхала чёрную субстанцию, профессионально помяла пальцами комочек. — Да. Почва, хорошего качества, подтверждаю. Ой, тут ещё пакетик. Семена. Кажется… Что-то хвойное. Ель? Оливье улыбнулся: — Да, это ель. Я хочу, чтобы ты посадил её здесь, на станции, Ольеж. В горшочек, конечно, чтобы потом забрать с собой. Пусть растёт. Когда-нибудь можно будет встретить Новый год под настоящей живой ёлочкой… — Олли… — Баринов замешкался. — Ты в курсе, что ели растут довольно медленно? Француз безмятежно улыбнулся и ответил: — А я никуда не тороплюсь. Если в твоём кресле ещё есть место. Сердце гулко било в горло, дробя слова. То, что сейчас сказал Оливье, звучало как предложение руки и сердца. Ну же, будь мужиком, наконец! Возьми то, чего хочешь всем организмом. — Если только у меня на столе каждый Новый год будет Оливье, — ответил Баринов. Первыми захлопали в ладоши девушки, мужики одобрительно загудели. — И идите уже спать вместе! — расщедрился Якин. — За сорокет перевалило, а всё как пацаны за гаражами… Отличные они всё же ребята, подумал начстан, обнимая своего Ольвье, уже ни от кого не шифруясь — все свои.
