Горечь последних мгновений.

Вечер опускался на зимний Сеул быстро, неумолимо и с предчувствием конца. А Чонгук с Тэхёном стояли напротив друг друга. Те люди, что недавно строили общее будущее, тогда пылали огнём безудержного, печального конца всего, что прошли. — Почему? — голос Тэхёна дрогнул, проглатывая накатившие слёзы и жгучую обиду, что морем растекалась в глубине его души. Ответом послужило молчание и взгляд, полный вины и страха потерять что-то ценное. Потерять то, что строилось годами. — Почему ты это сделал, Чонгук? — снова вопросил Ким, пока поток гнусных чувств разливался по венам, глухо скребя ножом по израненному сердцу. — Я… не знаю, — всё, что смог выдавить Чон, прежде чем протянуть руку к ладони старшего. Тэхён отшатнулся и, скривившись, будто от физической боли, процедил сквозь зубы: —Уходи. Уходи и не возвращайся. Никогда. Эти слова, сказанные в сторону младшего, скальпелем резанули по ушам. Подчинившись необъятным мыслям, Чонгук шагнул ближе, обхватил Кима в плотное кольцо из рук и, упав головой на его плечо, прошептал: —Прости меня, пожалуйста. «…» В голове Тэхёна бушевал ураган из мыслей и чувств: одна его часть умоляла простить изменщика, дать шанс, довериться снова и растоптать в пух и прах свою гордость и достоинство; другая кричала о том, что нужно оттолкнуть, ударить, наорать и отправить в небытие того, кто оказался неверным. И только одна, самая здравая мысль, подсказала оттолкнуть и отойти, безмолвно указывая на выход. Ким так и сделал. Оттолкнул, отошёл и глазами, полными неприкрытой обиды, боли и горечи, указал на выход. Чонгуку трижды повторять не пришлось, что он и доказал. Бросив последнее «извини», он скрылся за массивной дверью, оставив старшего глотать обиду и слёзы, что затмили всё зрение. И только после ухода неверного он позволил себе скатиться по стене и надрывно зарыдать, вспоминая родные руки на чужом теле — руки, что слишком нежно и страстно поглощали в себя тепло другого человека. Измена — последнее, что можно простить.